Сто двадцать один день

      Склоняя голову перед публикой, Чонгук чувствует, как тонет в пучине любимых глаз, что испуганно смотрят на него издалека. Тэхен так далеко, что, кажется, сделай Чонгук еще один вздох, и он пропадет навсегда, исчезнет как ласковая дымка после долгого сна.       Перед глазами заплясали красные и черные пятна, приводя в движение все окружение. Чонгук прикрыл на секунду глаза и почувствовал, как в голове образуется неприятный зудящий гул. Тысячи маленьких шершней проникли прямо в голову, надоедая, заглушая окружающие его звуки. Хлопок, Чонгук делает глубокий вдох и в мгновение все затихает. «Наконец-то», — проносится в голове и тело расслабляется, ощущая прохладу. «Наконец-то…».

***

      Шагая по небольшому коридору, словно загнанный в клетке зверь, Тэхен нервно теребит чонгукову рубашку. Все, что произошло в арене не укладывается в голове. Все произошло так быстро, что Тэхен и сообразить не успел. Не успел опомниться, как Чонгук потерял сознание и упал на холодный пол.       Люди, шум зрителей, суета и скорая медицинская помощь. Люди в голубых костюмах с красными крестами на плечах. Крик Хосока, пробивающегося через охрану, руки Сокджина, что крепко удерживали Тэ на месте. Его слова, крик, темнота и больше ничего. Вой сирены унес машину скорой помощи Чонгука, оставив Тэхена стоять на улице, в объятиях осенней прохлады с белой рубашкой в руке, которую сняли с парня, когда приводили в чувство.       Прошло уже больше трех часов; стрелки плавно переваливали за двенадцать. Из палаты, где лежал Чонгук, еще никто не выходил. Ни Хосок, ни приехавший какой-то врач, ни парень, что вместе со стариком вбежал, отталкивая Тэхена в сторону.       Вязкое, липкое и такое знакомое чувство медленно накрывало Тэхена. Оно тянуло свои холодные руки прямо к сердцу; тянулось туда, где заключена жизнь, где он хранит свои самые теплые и нежные чувства. Оно смотрит своими красными глазами на самое дно, куда Тэхен сложил дорогие воспоминания, проникает, словно густой туман, в укромные уголки души, доставая из них плотно упакованные свертки. Те самые, которые Тэхен запирал на тысячу замков, связывал туго; те, что приносили боль одним лишь своим присутствием. Те, что Ким заставил стеной из ярких эмоций и теплых чувств, из неземной любви, из простой и приземленной похоти. Из того, что все называют «любовью».       Он так долго выстраивал этот замок, что не заметил одного, самого важного, — шаткого фундамента.       Все чувства и эмоции Тэхена, построенные на лжи, желании помочь, на желании освободиться из плена воспоминаний, были скрыты Чонгуком, его добротой и отзывчивостью. Его ласковыми словами и теплыми объятиями. Только он спасал Тэхена от того, чтобы не упасть в то самое жерло вулкана, не сгореть дотла, не превратиться в серый пепел. Тэхен хотел спасти Чонгука, но кто же кого спас? Тэхен забыл… Он все забыл, прячась за своими новыми чувствами.       Тэхен садится на скамейку, опуская лицо в ладони. Рядом усаживается Сокджин, крепко прижимая брата за плечи к себе. — Все будет хорошо, Тэхен-а, — шепчет он. — Все будет хорошо…

***

      Спустя час в больницу прибегают неизвестные Тэхену люди и, не задумываясь, открывают дверь в палату. — Туда нельзя! — срывается Тэхен, на что в ответ получает озлобленный взгляд женщины.       Она игнорирует строгий взгляд Тэ и молча заходит в палату. Дверь за мужчиной, что прошел за ней, плотно закрывается. Тэхен опускает голову, не в силах сопротивляться эмоциям. — Тэ, присядь, — по правую сторону появляется Сокджин и аккуратно трогает брата за руку. — Нет… — шепчет Ким-младший и, вырывая руку из рук брата, отпирает дверь.       Пять пар глаз смотрят на Тэхена, стоя вокруг больничной койки. Тэ делает медленный шаг вперед, заглядывая за плечо Хосока. — Выйдите! — рявкает женщина.       Ким, игнорируя шипение со стороны, делает еще один шаг. Сердце, словно покрытое коркой льда, замирает в тот момент, когда взглядом он встречается с пустыми черными глазами, что смотрят прямо на него.       В уголках глаз скопились мелкие слезинки, а на губах дрогнула полуулыбка. — Гукки, — севшим голосом позвал он Чонгука. — Прости, хен… — вымученно произносит Чонгук. — Я напугал тебя… — Господи, да выведите его! — женщина кинулась к Тэхену, руками выталкивая парня из палаты. — Мама! — оборвал ее Хосок. — Успокойся, это…       Хосок на мгновение замялся, но Чонгук, широко улыбаясь, закончил. — Мой любимый.

***

      За окном в полуночной тьме из-за серых туч выглядывает одинокая луна. Она смотрит на покрытую ночными тенями землю и что-то тихо шепчет звездам. Россыпь из белоснежных снежинок, раскинутая на небосводе, зазывно сверкает, гипнотизируя взгляд Тэхена.       В палате, где светит лишь прикроватная лампа, они сидят вдвоем. Мерный шум кардиомонитора тянется в тяжелой тишине. — Как ты себя чувствуешь? — тихо, обращаясь куда-то к звездам, спросил Тэхен. — Мне вкололи что-то, так что жар спал… Чувствую чуточку лучше, — хрипло ответил Чонгук.       Его рука лежит на руке Тэхена, и большой палец медленно поглаживает вздувшиеся от напряжения венки. Он чувствует их каждой клеточкой кожи: каждую складку, каждый бугорок, каждую впадинку между косточками. Он так их любит, и теперь не понимает, почему же гладил руки Тэхена так редко. — Почему ты ничего не сказал мне? — слова летят куда-то в пустоту. — Ты не хочешь на меня смотреть? — вопросом на вопрос отвечает Чон. На что Тэхен поворачивает голову.       Его глаза наполнены слезами; крупные слезинки, точно капли росы, ярко блестят под белым светом луны, в них отражаются звезды, в них — раскрыта нескончаемая боль, голая, холодная. Чонгук поджал губы и опустил взгляд. — Я хотел видеть чаще твою улыбку, — медленно говорит Чонгук, подбирая каждое слово. — Я хотел, чтобы мы были счастливы эти дни, хотел, чтобы ты запомнил меня таким, каким я хотел бы сам запомнить себя: ярким, здоровым и счастливым. Таким, каким я всегда хотел быть, — он поднимает глаза на Тэхена и натянуто улыбается. — Таким, каким ты вспоминал бы меня после… — … замолчи, — на лице старшего отражается мученическая гримаса боли. Словно не Чонгук сейчас тихо умирает изнутри ни то от химии, что медленно течет по пластиковым трубкам, ни то от той самой пронзающей боли, которую причиняет своему любимому. — Ты поправишься. Доктор сказал, что есть двадцать процентов… Ты поправишься.       Тэхен встает на колени перед кроватью, касаясь губами сухих чонгуковых. Они такие теплые, такие нежные, словно мягкий зефир, сладкие. Чонгук не достоин их, его подсохшие и с трещинками только портят вид той самой красоты, что касается его. Касалась все это время. Была рядом. — Хен, у тебя кровь на губах, — Чонгук тянет дрожащую руку и аккуратно стирает кровь. Свою.       Тэ протягивает металлический лоток и раствор для полоскания. Чон вновь чувствует неприятный привкус железа. Старший заботливо вытирает в уголках рта капли и укладывает голову на матрас. Он упирается своей ярко-мятной макушкой куда-то в бок; словно заботливый кот ластится, согревает одним лишь своим присутствием. Чонгук, улыбаясь самому себе, осторожно положил ладонь на голову и прикрыл глаза. Мягкий сон, приправленный лекарствами, медленно уносит в царство Морфея.

***

      Тэхен резко поднял голову, когда услышал громкое мычание. — Что с тобой? — испуганно спросил Тэ, держа за руку Чонгука.       Младший, ухватившись за живот, медленно застонал. — Б-больно, — проскулил Чон, и Тэхен тут же нажал на кнопку вызова персонала.       Дежурная медсестра вбежала в палату спустя минуту, держа в руке пакетик с раствором. Следом вошел врач и попросил Тэхена выйти из палаты.       За закрытой дверью Тэхен слышал лишь одно: Чонгук звал его, моля о помощи. Но единственное, что он мог сделать — это сесть возле дверей, как преданный пес, и ждать… Ждать, когда в глубокой ночи в комнате снова станет тихо, и новая волна страха окутает сердце, заполняя собой каждую клеточку души.

***

— Тебе нужно пойти домой поспать, — говорит Хосок, вернувшись в больницу рано утром. — Ты не спал? — Что? — потирая глаза, переспросил Тэ. — Нет… Я останусь тут. — Иди поспи, Тэхен, — старший похлопал его по плечу. — Я присмотрю за ним.       Ким поднял взгляд на Хосока и, покачав, вновь опустил голову. — Я буду здесь, пока ему не станет лучше. — Он на седативном, Тэхен… — тихо, словно боясь собственных слов, сказал Чон-старший. — Врач сказал, что ночью открылось внутреннее кровотечение, но они не могут его оперировать, потому что… — … его кровь перестала сворачиваться, — закончил Тэхен. Да, он знает это. Он прекрасно все слышал.       От каждого сказанного врачом слова становилось хуже и страшнее. Тэхен чувствовал, как за его спиной веет холодом. Тем самым, который несет за собой одиночество, раскаяние, смерть. Она наконец показала свое лицо, выползая из-под тени страха, сверкая красными глазами. Она смотрит в лицо Тэхена, но тот не отвернется. Не в этот раз. — Он проснется? — спрашивает Тэхен. Но Хосок неопределенно мотает головой. — Я не знаю, Тэ, — рука старшего заботливо поглаживает взлохмаченные волосы. — Давай надеяться на лучшее.

***

— Знаешь, — тихо говорит Тэхен, медленно поглаживая холодную руку Чонгука. — Ты должен прийти в себя, Гукки. Я купил билеты на горячие источники в Кобэ. Ты наконец-то сможешь там побывать и погреть свои косточки в настоящей природной сауне. Я был там как-то, когда был маленьким. Знаешь… Это прикольно. Тебе понравится Япония, вот увидишь! Ох, Гукки, ты бы знал, скольких трудов стоило мне найти нормальный онсен…       «Жизнь — это приговор» — Сокджин-хен сегодня о чем-то очень долго спорил с Намджун-хеном. Ты прости их, что они сейчас не здесь… Брат не может надолго оставлять кафе без присмотра, но он правда хотел остаться здесь. Наверно, чтобы присматривать за нами обоими. Глупый хен, не понимает, что одного меня рядом с тобой будет достаточно…       — Хен, скорее сюда, смотри! — Чонгук по-детски широко улыбается и указывает пальцем на рыбок. — Это Рогатый занкл! Они входят в десятку самых красивых морских рыб.       — Правда? — удивленно спрашивает Тэхен, приближаясь к другу. — Они и правда очень красивые. — Знаешь, я как-то слышал историю о том, что однажды поцелуй любимого смог разбудить ото сна. Кажется, это было в сказке… Но разве это имеет значение? Просыпайся, Гукки, пожалуйста…       *Щелк*       — А? — Чон поднимает на старшего взгляд, а тот, вперился в него объективом.       — Поздравляю с выпиской!       *Щелк*       — Перестань, хен, — Чонгук начинает смеяться, потому что все это как-то нереально. Словно сон, что стоит еще раз прозвучать этому звуку, и он проснется.       — А еще поздравляю с месяцем нашего знакомства!       *Щелк* — Когда ты поправишься, я свожу тебя откушать самого вкусного барбекю. Правда. А еще мы поедим с тобой свиных шашлычков. Ну правда, еда в этой больнице отвратительная.       — Держи крепко, хен! — кричит Чонгук, отдаляясь все сильнее. — Готов?       Ким вытягивает руку вверх с поднятым большим пальцем, и змей тут же вырывается вверх. Чонгук провожает его взглядом и, подпрыгивая на месте, машет руками. Алые, под палящим солнцем, крылья дракона рассекают голубую небесную гладь. — Гукки-я, — тянет Тэхен, срывая голос. — Гукки!       Руки старшего дрожат, когда касаются холодной кожи, под которой уже не чувствуется пульс. — Гукки!       Сокджин еле успевает подхватить Тэхена, когда тот, не удержавшись на ногах, падает на пол. Его пронзительный крик разлетается на всю палату. Он кричит, ревет, словно раненый зверь. — Пусти! — пытается вырваться из крепкой хватки брата, но тот держит жестко, не смотря на брата.       Потому что страшно. Страшно смотреть в эти глаза, в которых плещется ярость, горечь и боль. Острая, словно хирургические ножи боль протыкает сердце Тэхена, разрывая на мелкие кусочки. — Выведите его! — кричит врач, доставая реанимационный набор. — Два, три, разряд!       Хосок, чье лицо цвета белой муки, сложив руки у рта, медленно спускается по стене. Мать и отец, сидевшие в углу, жмутся друг к другу трусливо, и только Тэхен, словно связанный вепрь, рвется к койке. — Время смерти: второе октября, двадцать три часа, сорок семь минут, — констатирует смерть врач, складывая дефибриллятор.       Сердце Тэхена разбивается на мелкие кусочки, осыпаясь россыпью из цветных, когда-то радужных, осколков. Из осколков воспоминаний, отражений ласковой улыбки, нежных слов и теплых прикосновений. Тэхен разбивается сам, теряясь где-то на дне пустоты, где красноглазая обнимает Чонгука, скрывая под складками своего рваного плаща.       — Научи меня латте-арту.

***

      Отряхиваясь от снега, Сокджин вошел в кафе, мелко подрагивая. — Ну и дубак же сегодня! — причитает старший, скидывая пуховик. — Ну так и не май месяц, хен, — с улыбкой отвечает Тэхен. — Ноябрь на дворе.       Проходя вглубь помещения, Сокджин еще что-то по-старчески причитает, но, заглянув за плечо брата, вытягивает в удивлении лицо. — О! А это что такое? — он тычет на темно-зеленую вывеску, которую держит в руках Тэхен. — Это? Твоя новая вывеска, — он тянет свою фирменную квадратную улыбку, но Сокджин почему-то виновато опускает взгляд. — Тэ… Это… — Хен, — он смотрит добрыми глазами на брата. — Я в порядке, правда…       Он мечтательно смотрит на вывеску и ведет пальцами по большой цифре «два». — Знаешь, — с улыбкой начинает он. — Я ни о чем не жалею. — Тэ… — Я никогда не буду сожалеть ни об одном прожитом дне. Каждый из них был по-своему прекрасен: мы были счастливы, мы были живыми. Наши дни были полны событий, которые я навсегда сохраню теплыми воспоминаниями в своем сердце.       Над дверью раздается звук колокольчика, и открытая дверь впускает свежий воздух сеульской прохлады. — Хосок! — Сокджин подлетает у другу и крепко его обнимает. — Давно не виделись… — Да, — грустно улыбается тот. — С похорон.       «Похорон…», — отбивается в голове Тэхена. «Похорон…».       Тэхен похоронил второго в своей жизни человека, но первого по важности. Первого, кто смог изменить его жизнь, первого, кто смог избавить его от боли, первый, кто смог заполнить пустоту в его сердце, жизни, душе. — Тэхен, — Хосок подходит к младшему и протягивает конверт. — Я разбирал вещи на днях. Чистил компьютер, ну… — он мнется, подбирая слова. На глазах старшего опять блестят слезы. — В общем, я планирую закрыть аренду квартиры Чонгука и все там разбираю. Держи.       Хосок быстро утирает рукавом толстовки глаза и вручает в руки Тэ конверт. Ким непонимающе смотрит на Чона. — Что это? — Тэ хлопает глазами и медленно шуршит бумагой. — Подарок Чонгука тебе… видимо.       В сердце резко защемило, а в горле вновь начало саднить. Так же, как и день назад, когда Тэхен смотрел на билеты в Японию, так же, как когда позавчера он смотрел на вещи Чонгука, так же, как и неделю назад, когда он забирал у Минсока спортивный инвентарь младшего.       Медленно, словно намеренно мучая себя, Тэхен вскрыл конверт. Сердце билось о ребра, разбивая те на куски, воздуха в легких категорически не хватало; перед глазами мутная пелена из слез. Ким уже давно не плачет — он выплакал все свои слезы в той палате, на похоронах и после. Он долго и много плакал, казалось, что в теле уже и не осталось жидкости. Но опять. Перед глазами мутное изображение чонгукова лица. То самое: яркое, с широкой улыбкой, счастливыми и полными радости глазами. Это то самое фото, которое он сделал в парке, когда подарил Чонгуку фотоаппарат.       Болит. Болит сердце, болит душа, внизу живота что-то резко скрутило. Фото Тэхена, когда он трудолюбиво подготавливает воздушного змея, готовя его перед взлетом. Готовит перед тем, как выпустить красного дракона в небо, чтобы тот разрезал своими крыльями голубой небосвод.       Фото их вместе, сделанное неумелым Хосоком. И когда только успел: они сидят на диване в маленькой квартирке с пожелтевшими обоями. Сидят напротив телевизора, но, очевидно, заняты совершенно не увлекательной программой о мире животных, а друг другом. Чонгук зависает на Тэхена, пристально рассматривая профиль старшего. Большие черные глаза устремились куда-то в самую глубь души, куда-то, куда не пробирался еще ни один человек. Он смотрит так пристально и нежно, что кажется, что вот он — Чон Чонгук, совсем рядом, близко.       Тэ ведет пальцем по лицу Чонгука на фотографии и еле заметно шмыгает носом. Боль утраты, боль от расставания с любимым человеком навсегда, проделывает в вашей душе, в вашем сердце огромную дыру. Тэхену больно, Тэхену страшно, ведь теперь он не знает, как жить дальше без него.       Без человека, чей голос был способен разрушить все границы, чья улыбка могла согреть, а объятия — укутать так нежно и так тепло. Теперь Тэхен не знает…       На фото падает слеза, Тэ быстро смахивает каплю с изображения. — Тэхен, — Хосок обнимает младшего за плечо. — Пусть они сохранятся у тебя… — Спасибо, хен, — тихо отвечает Ким-младший. — Спасибо…       Здесь, в теплом уютном домашнем кафе, где душистым ароматом арабики и пряной корицы мягко оседает кофейный аромат, навсегда будут помнить о человеке, чья улыбка изменила жизни многих людей, чья судьба крепкими красными канатами вплелась в судьбы других. Здесь в кафе «Сто двадцать один» теперь всегда неизменно будет царить теплая атмосфера. В память о добром, прекрасном и сильном человеке. — Я буду помнить, — шепчет Тэхен себе под нос, бросая взгляд на новую вывеску кафе. — Каждый из ста двадцати одного дня, прожитых с тобой. Всегда.