Любить и быть любимым

      Музыка потеряла и без того улетучивающийся смысл. Куда девалось равнодушие? Что случилось с умеренными мыслями? Куда делось безразличие мертвой души?       Ничего не ясно.       Я пришел на крышу. Крышу старого барделя. Я лишь хотел понять из-за неё ли все это.       Я сидел и сидел. Она не появилась. Солнце бронзой красило крышу и ту, на которой был я, тоже. День позже и позже, и позже. Сколько проходило... Я даже не считал.       Вот уже конец года. Я должен попрощаться со школой. Плевать. Что за ежегодный балаган?       Музыка ревет из динамиков, на отшибе парень без глаз докуривает последнюю несчастную сигарету.       Жизнь без смысла — жизнь без жизни. Толпы младшеклашек валят и валят с тысячей цветов. У них есть цвет? Одинаково.       Я смотрел на эту разноцветную толпу, а сигарета у меня под ногами тлела и тлела. Вдруг какой-то мелкий пацан отбился от низкорослой стаи и встал, растерянно оглядываясь. Он стоял всего в нескольких метрах от меня.       Ненавижу лезть куда не надо.       — Кого-то потерял, мелкий?       И зачем я спросил? Мне же без разницы.       Он обернулся. Его губы дрожали.       — Маму.       Я похлопал по бетонной ступеньке рядом с собой.       — Садись.       Да что мне в голову взбрело? Давай, действительно, понянчимся со спиногрызом.       — Подождем здесь.       Тот колебался. Сел. И замолк.       — Не видишь маму?       Он отрицательно замахал головой       Вдруг мамы никакой подавно нет? Бред, конечно, но все же. На школьном дворе почти никого не осталось? Может его мать просто решила сбросить его как ненужный груз? А зачем ей хлопотный юнец. Кому они вообще нужны?       Вдруг вдалеке женщина.       Пацан вскочил и побежал к ней. Я закрыл глаза. И почему мне захотелось с ним подружиться?       — Сладкий?        Я открыл глаза и передернулся. Селедка. Передо мной была селедка. А рядом с ней тот мелкий засранец.       — Ты познакомился с моим сыном? — она улыбнулась.       — Твоему сынку с его жизнью повезло меньше, чем с мне с моей.       Голые факты.       — Уверен, сладкий?       Да она просто играется со мной. Сраная селедка. Бесит. Говорит, будто я ребенок. Так сладко, будто боится спугнуть.       — Пойдем, — ее протянутая тонкая рука.       Мы зашли в пропахшую алкоголем квартиру.       Малец убежал в комнату. Одну единственную.       Я и она пошли на кухню. Кофе. Что я тут делаю? Судьба-сучка снова заставила меня встретиться с ней. А может, это я так решил? Ведь я ждал ее. Зачем?       — Почему все же пошел с нами?       Сам хотел бы знать зачем и почему.       Крошки на столе больно впивались в запястья.       — Мир, на самом деле, дальше твоего понимания, — вдруг сказала она. — Твои безглазые глазницы пугают меня. Ты слишком молод.       Шелест бумаги в комнате с мальцом.       — Одиночество ужастно, да?       Она уставилась в темное небо. Оно вечно хмуро. Злится на меня. За то, что я жив.       — Одиночество делает сильней.       — Ты заблуждаешься. Ты пуст как шарик для тенниса. — Тверда как камень.       Черные волосы легли на те же груди, от которых не оторвать глаз.       — Понимание того, что я мать, сбивает с толку, да, сладкий?       — Нисколько.       Это правда.       Она сделала глоток.       — Ты так и не ответил. Что для тебя не мерзко?       Я смотрю в темную пучину кофейной кружки.       Крепкий, да?       — Во всем мире?       Во всем отвратительном мире, в котором смешались все цвета, превратились в серую кашу, в которой комочки — это такие отбросы как ты и я?       — Да, — мягко.       — Мне мерзко все.       Я говорил искренне.       — Твоя жизнь, твое лицо, твой сын, твоя халупа. Я омерзителен сам себе. И все равно не понимаю в чем смысл ненавидеть все это.       — Особенно, если все это можно любить.       Моим глазницам вдруг стало больно, будто игла скользнула внутрь.       — Я отброс, — спокойно. — Но каждый день я живу для сына. Ради его ножек, ручек, улыбки, слез и его любви.       Ее глаза блестят поэтому?       Как тупо, однако.       — Как бы я не жила — каждый день счастье, потому что он у меня есть.       — Говоришь, как в тупом, наитупейшем фильме или книге!       Я закричал. Я разозлился.       Что творится? Я вообще умел делать это?       — Счастлива? Да такую жизнь как у тебя никто никогда не захочет! Счастье — просто вымысел! Абстрактная хрень! Нет его!       Она смотрела на меня смиренно, как на сорванца.       Ждала. Когда мое лицо станет без морщинок ярости.       —Ты же тоже кого-то любил?       Время остановило свой ход, свой вечный непреломимый ход, который я никогда не замечал. Стрелки всегда шли и шли. А сейчас остановились. И вдруг я будто ощутил как они ударили меня по самому сердцу. Неподъемные, тяжелые, жестокие стрелки времени.       — Любил, — пауза. — Мир этот... Любил.       Стрелки нажали на самое больное, на самое раздирающее изнутри, на то, что я запирал на тысячу засовов все это время.       — У меня были друзья. Была семья, — тепло. — Я всех их потерял. Никто даже в сторону мою не смотрит. — Стены, покрытые плесенью, позади. — Я любил маму, любил папу, любил своих лучших друзей, всех любил, но они... Они меня не любили.       Блик затмил мой взор.       Я моргнул и протер глаза.       Странно.       — Что для тебя "жить"?       Сердце замерло.       — Любить и быть любимым. — Тучи сгрудились. — У меня больше ничего нет.       — Да, у тебя забрали даже глаза. Но глазницы все еще здесь. Значит, — она приблизилась к моему лицу, — еще можно все вернуть.       Ее глаза цвета неба, того неба, что было надо мной раньше.       Она нежно, будто боясь, поцеловала меня.       Блики залили мои глаза, ничего не вижу.       — Ты плачешь, сладкий.       — Что? Нет.       — И еще кое-что...       Я посмотрел на нее.       — Твои глаза блестят.       Я замахал головой. Чушь. Я мертв. Мертв. Мертв. Мертв.       Она улыбнулась и я наконец увидел ее румянец, увидел как приятна ее внешность. Она вовсе не селедка, она, наверное, богиня. А глаза у нее... Будто в них разливаются все мыслимые и немыслимые океаны и моря. Они блестят, они горят.       — Ты такая... Такая настоящая.       — Что может быть реальнее правды?       Она улыбалась пухлыми губами.       Ее сын прибежал к нам.       Его глаза сияли синевой, как и у его матери. Он настолько же счастлив, неужели это так неочевидно? Я взглянул в окно. И вдруг ржавый пейзаж светлыми струями стал наполняться чистотой. Будто карикатура, нарисованная моим разумом стала спадать с города. Его наполнили цвета. Хоть какие, но цвета. И отвратительной душной дымкм больше не было. Я вновь взглянул на мою, уже прекрасную, Селедку. Она мне улыбалась. Свечение вокруг нее теперь казалось чем-то обычным. Так и должно быть.       — Его глаза вернулись.       Блики вновь залили мои уже полные красоты и сияния глаза.       — Мама, ты волшебница?       — Да, — я вдруг услышал свой голос, он совсем другой, такой живой и мягкий. — Твоя мама волшебница, парень.       Те блестящие слезы на ярчайшем солнце, те румяные лица богини и ее сына, то счастье, как сон.

Жизнь — это любовь, правда?