Терапия

Я не говорил ничего — и поэтому люди считали, что у меня все совсем плохо. Они плакали громче. Громче плакал и я. © Бойцовский клуб

Он сидит в кругу людей, которые свихнулись на почве физических увечий. Инвалиды. Сломанные игрушки в колыбельке вечности. По правую руку — женщина с синдромом фантомной конечности, искренне думающая, что ногу её не ампутировали, а украли, из-за чего эта вздорная самка задушила свою дочь, якобы повинную в этом. Слева сидит парень без глаз. На нём чёрные очки, чтобы не смущать остальных, а рядом стоит капельница для внутривенного питания. Этот несчастный перестал есть с тех пор, как ослеп и зарезал продавца, который намекнул ему, что он перепутал лимон с лаймом. Зачем ему вообще понадобился нож? Думая об этом, Саймон Хенриксcон в очередной раз понимает, что ненавидит групповую терапию. Все эти мелочные отклонения на фоне его шизофрении — просто пустой звук. — Всем привет. Меня зовут Лин, и я инвалид. Здравствуй, Лин. Говорят все хором, вместе с доктором Пернеллом, который тоже сидит в кругу больных, словно верный товарищ и друг. Это самое жуткое лицемерие из всех, что встречал Саймон. Даже противно становится, тошно, но его взгляд всё равно любопытно и, главное, молча изучает новоприбывшую девушку, которой плеснули в лицо кислотой. В отличие от остальных, судя по всему, она никого не убила. — Лин, расскажите, пожалуйста, о себе. Вздыхает. Саймон не может поймать её взгляд, потому что она слепа, как тот парень слева, но всё равно упрямо пытается, словно от этого зависит сила и значимость её слов. — Когда мне было десять лет, у меня появилась лучшая подруга по школе. Её звали Кортни. Понимая, что этот рассказ надолго, парень вздыхает и опускает взгляд на свои бесполезные ноги. Почему его посадили именно сюда? Эти люди вокруг никогда не переживали того кошмара, что приключился с ним. Мелочные истории о ревности, соперничестве, несчастном случае ничто по сравнению с реальным заболеванием. С отклонением от нормы. — И тогда она плеснула в моё лицо кислотой. Девушка начинает плакать даже несмотря на то, что слёзы у неё практически не льются. Сидящий рядом мужчина без ног пытается всеми силами её успокоить. Он убил проститутку, когда она отказалась с ним спать из-за его увечий. Сейчас, полный раскаяния, этот ублюдок пытается найти себя в религии, хоть в этом нет совершенно никакого смысла, и хныкает наигранно. Будто бы ему есть до этого дело. А Саймона парализовало. Это, конечно, не синдром фантомной конечности, но тоже, признаться, не особо весело. И он застрелил двух полицейских. Мелочь-то какая. — Спасибо, Лин. Эта история надолго запечатлится в нашей памяти. Но мы поможем тебе перебороть свой страх общения. Вскоре после терапии ты сумеешь вернуться к своей обычной жизни и почувствовать себя, как прежде. Обещаешь нам, что не будешь ничего скрывать? Доктор Пернелл играет в театр одного актёра. На публику. Старается быть с ними наравне, словно он тоже пережил автомобильную аварию или приступ злобы, который привёл к непреднамеренному убийству. — А сейчас давайте послушаем, к каким успехам мы пришли за прошедшее время, чтобы помочь Лин освоиться и понять, что здесь ей действительно помогут. Тебе нечего бояться. На этой фразе Саймон закрывает глаза. Где-то в своей голове, далеко от скучных рассказов про оторванные руки и слепоту, он просыпается в поезде, который едет в пустоту. Кромешная тьма вокруг заставляет фантазировать о монстрах, прячущихся по углам, о диких воплях и крови, стекающей по стенам. Но, несмотря на это, здесь Хенриксону спокойнее, чем в просторной комнате для групповой терапии. Здесь он может забыть про кошмары. Кстати, первое правило совместной психотерапии — всегда говорить правду. Интересно, эти несчастные убийцы и насильники, ставшие инвалидами, они поймут весь ужас шизофрении? — Здравствуйте, меня зовут Дэвид. Я не инвалид, но пытался им стать. Что? Саймон резко выпрямляется, всё ещё находясь в вагоне поезда, а напротив него сидит парень в чёрной толстовке с затянутой на шее петлёй. Он неотрывно смотрит прямо в глаза и говорит ровным, спокойным тоном, стараясь не срываться на шёпот. Видимо, рассказывать о своих ошибках ему очень сложно, но он довольно красочно подбирает слова. — Я чуть было не убил человека, находясь под наркотическим опьянением. Я пытался повеситься, но верёвка оборвалась. Теперь мне постоянно кажется, что я пропадаю из реального мира и снова, раз за разом, я убиваю… Это очень больно. Парень в серой толстовке кусает губы, стараясь не показывать, насколько ему волнительно это слышать. Что-то в этом угрюмом парне-наркомане показалось Хенриксону знакомым. — Меня записали сюда, потому что все мои попытки забыть моральное и физическое увечье рассыпаются прахом… — бывший наркоман прикасается к верёвке на своей шее, и в реальности проводит кончиками пальцев по красноватой линии сорванной кожи. Шёпот его льётся прямо в уши Саймону, и ему становится труднее дышать. Здравствуй, Дэвид. Прошептав одними губами имя новоприбывшего, Саймон делает глубокий вдох и, будто бы со дна глубокого бассейна, выныривает из ирреальности, тяжело и часто дыша. Внимательный взгляд доктора Пернелла цепляется за него, как рыболовный крючок, и не отпускает. В палате уже появилась медсестра со шприцом. На всякий случай, вдруг парнишке, которого сбила машина, резко станет плохо. Вдруг это напугает психов вокруг? — Саймон? Всё в порядке? Дэвид реагирует на голос доктора и тоже вцепляется внимательным взглядом в Хенриксона. Медленно опускает глаза на его бесполезные ноги. Парню становится неуютно от этого, но вместо того, чтобы залиться краской, он прикрывает ладонью лицо и бледнеет, отмахиваясь от медсестры. Это состояние похоже на паническую атаку. Главное — дышать. — Да, доктор. Просто вспомнил кое-что. Конечно. Новичок-наркоман заинтересованно наблюдает за Саймоном, нервно поглаживая пальцем полосу от верёвки и качает головой на просьбу Лин говорить чуть-чуть погромче. В этот самый момент Хенриксон понимает, что это всё из-за удушения. Верно. Просто оборвалась верёвка, не стоило заострять на этом внимания. — У вас были галлюцинации, Дэвид? — почти нежно спрашивает доктор Пернелл. — Нет. Но иногда я вижу сны. *** Саймон прижимает к себе пистолет и, чувствуя, как дрожат колени, садится прямо на асфальт, громко дыша вперемешку со стонами. Он весь в крови, на бледном лице застыло выражение нескрываемого ужаса, а тело слушается с трудом. Закрывая голову, натягивая капюшон на глаза, парень пытается подавить в себе желание закричать. — Саймон? Голос. Чей это голос? — Саймон, ты здесь? Парень с петлёй на шее. Прижимаясь спиной к кирпичной стене, Хенриксон перезаряжает пистолет и, пытаясь встать, чувствует, как кто-то берёт его под руку. Морок рассеивается. Опираясь на плечо Лезерхоффа, Саймон понимает, что всё это время сидел в углу ванной комнаты на полу. Видимо, он упал. — Ты как? Дэвид. Что он тут делает? — Я в порядке. Поможешь мне сесть обратно? Когда Хенриксон оказывается в кресле, всё снова приобретает краски. Нет кирпичных стен, бесконечных коридоров и монстров. Даже пистолета нет, но к этому возможно привыкнуть. Кошмар липнет к телу подобно грязи, и это ощущение всё ещё держит в плену. Он очень бледный. Дэвид садится на корточки напротив и вновь прикасается пальцами к своей шее, там, где каждый день в зеркале видел след от верёвки. Если бы он решил использовать шнур, эффекта было бы больше. — Доктор Пернелл сказал, что я могу найти тебя в твоей комнате. Саймон кивает, судорожно проводя ладонью по своему лицу и вздыхает. — И зачем я тебе? Лезерхофф долго смотрит в глаза парализованному парню и, вздыхая, садится прямо на пол напротив него, обнимая свои колени. Общаться в ванной, наверное, верх идиотии, но отчего-то в замкнутом пространстве Хенриксону спокойнее, становится легче дышать. Ему хочется также сесть напротив Дэвида, но в итоге ему остаётся лишь представлять, что где-то в переулке они сидят вместе. Прямо на грязной земле. В крови. С оружием. Промозглый ветер, казалось, разрывает на лоскуты замёрзшую кожу. Лезерхофф говорит: — Он сказал, что ты можешь меня понять… Ну, в моём заболевании. Не знаю, как это назвать. Закрывая глаза, Дэвид нелепо смеётся, пытаясь снять петлю с шеи, и подрагивает от холода. Всё это происходит в воображении Саймона, в его искорёженном мире, а в реальности они всё ещё в ванной. Почти самоубийца и убийца. Один сидит у инвалидного кресла, второй — нервно сжимает подлокотники и кусает губу изнутри. — Он сказал, что ты писал книгу о том, что видел… Во сне. — Это был не сон… — подняв руки на уровень своего лица, Хенриксон хмурится и часто моргает. Иногда он видит иллюзию, иногда — кафель. Мозгу от этого ни капельки не полегчало. — Реальность? — Дэвид подаётся чуть вперёд. У него шрамик на щеке, Саймон замечает это первым. — Скорее кошмар наяву. Не знаю, как это объяснить. Они молчат. Их атакует яростный порыв ветра, и Лезерхофф до боли сжимает край своей толстовки. — И тебе помогает эта групповая терапия? — спрашивает. — А тебе? Теперь смеётся Саймон. Это ситуация из разряда — небольшое недопонимание. На самом деле глупый вопрос, правда, групповая терапия не может нравиться, особенно, когда рядом нет того, кто поймёт тебя. Только пустые лица, психопаты и страдальцы. — Ты же не инвалид, почему тебя пригласили к нам? В реальности Дэвид медленно подносит руку к шее и качает головой. В мире Хенриксона он всё ещё пытается снять петлю. Вечное напоминание о безысходности. — Потому что мне ничего не помогает. Другие… Эти сборища для анонимных наркоманов и алкоголиков. Или клуб самоубийц. Они не понимают. Саймон кусает обветренные губы. — Они не видели того, что видел я. Если я и инвалид, то духовный… И моё тело — оно чужое. Всё, что говорит Дэвид — правда. — Если вы отторгаете увечья… — он осторожен, старается не обидеть собеседника. — То я отторгаю самого себя. А может, доктор хотел, чтобы я познакомился с тобой, не знаю. Хенриксон нервно моргает, пытаясь справиться со своими эмоциями, и в реальности пульс у него начинает зашкаливать. Мир его трескается, рассыпается, и внезапно рассеивается в темноте. Сморгнув, парень вновь видит только ванную комнату и сидящего напротив Лезерхоффа. Тот внимательно его разглядывает и не отводит взгляда. Словно это важно. Словно это может спасти чью-то жизнь. — Что ты видишь? — спрашивает Саймон внезапно, чтобы удостовериться, что всё происходящее — не блеф. Что Дэвид существует. И за долю секунды меняется наш угол зрения. Именно наш, как в кино. Бывший наркоман сидит на больничной койке, а напротив — настоящий живой труп. Без ног. В окровавленном сером балахоне. В руке иллюзорный Саймон сжимает нож. — Я вижу тебя настоящего… — говорит трупу Лезерхофф — И ненастоящего одновременно. — А ты видел город? — парень в сером балахоне кивает на зашторенное окно. — Да. Пустой и враждебный. Населённый тварями, которые хотят меня убить. И ты… Тоже один из них. Остановите плёнку. Саймон где-то это уже слышал. Закрыв лицо руками, он пытается прийти в себя, но все его попытки тщетны. Испугавшись, Дэвид первым бросается в объятия и пытается успокоить плачущего безногого психа, будто бы появился здесь исключительно для этого. — Мир вокруг — всего лишь клетка для нашего разума. — Групповая терапия — не лекарство. Все эти фразы Лезерхофф говорит тихо, потому что из-за удушения не может громче. А Саймон тихо плачет у него на груди, понимая, что это действительно так. ===

«Возвращаясь домой после групп поддержки, я чувствовал себя более живым, чем когда бы то ни было ранее в своей жизни. У меня не было ни рака, ни кровяных паразитов; я был маленьким тёплым центром, вокруг которого вращалась жизнь на этой Земле.»©

 — Итак. Расскажите о своих успехах. Как твоя книга, Саймон? Ты всё-таки решил её не продолжать? Шесть пар глаз устремляются на парня в инвалидном кресле. Вздыхая, Хенриксон смотрит на сидящего рядом неудачливого висельника и судорожно сглатывает комок в горле. Затем на женщину, которая считает, что её ногу украли. Он не знает, с чего начать. — Саймон? — доктор щурится и улыбается — Тебе нечего бояться. — Я знаю, доктор Пернелл. Нет, я решил не продолжать книгу. — Почему? Хенриксон снова кусает губы. — Потому что ничего не происходит. Знающий проблему пациента, психиатр качает головой и что-то быстро записывает в блокнот. — В городе ничего не происходит? Мужчина без ног, который убил проститутку, вздрагивает и подозрительно косится на Саймона, но натыкается на недоброжелательный взгляд Дэвида и быстро уводит глаза в сторону. — Ничего… — повторяет парализованный парень — Пустые улицы, пустые дома, ночь. Ни монстров, ни кошмаров. Он врёт. — А ты сам… Ты сам там появляешься? — щурится доктор Пернелл. Присутствующие прекрасно осведомлены в том, что имеет в виду их покровитель. Король психбольницы. — Только мельком. Вижу силуэт в окне или слышу шёпот. Но уже не так, как раньше. Гораздо чаще теперь там появляется Дэвид. Висящий в петле. Распятый на заборе. Убитый. Неважно, каким образом. — Но ты всё ещё оказываешься там, да? — недоумевает Пернелл — И видишь всё, как наяву? О да. Саймон кивает и чувствует, как чьи-то пальцы стискивают ему плечо. Это Дэвид. Он даёт ему тот заряд поддержки, которую не способна подарить ни одна групповая терапия. — Раньше у тебя был оттуда выход, из твоих кошмаров. Почему сейчас ты не видишь его? Как думаешь? — спрашивает парень без глаз, который зарезал продавца из-за лимона. Для него, наверняка, всё происходящее — лишь игра. — Наверное, потому что мне не хотят его показать… — Хенриксон пожимает плечами и вздыхает — Я должен его сам найти, и тогда… — Всё закончится… — заканчивает за него фразу Лезерхофф, словно что-то осознав. Они молча смотрят друг на друга, и Саймон, наконец, улыбается. — А почему ты попал туда? — спрашивает девушка с обугленным лицом, которая Лин, которая никого не убивала — Потому что у тебя увечье? Впоследствии выяснится, что Лин сама себе брызнула в лицо кислотой, чтобы избавиться от её явной схожести с отцом, который её изнасиловал. Банальщина. Самоубийца без мотива. — Нет. Потому что я одинок. И эта фраза эхом разносится далеко за пределы психбольницы. В иллюзорном мире парня с парализованными ногами начинается зима… *** Они лежат на снегу и держатся за руки. Дэвид молчит, наблюдая за тем, как снежинки тают у него на руке, падая с бездонной чёрной пропасти неба, а Саймон наблюдает за ним. В реальности они лежат на полу в комнате Хенриксона, и у последнего создаётся иллюзия, что ноги у него есть. — Пернелл прописал тебе новый курс таблеток, да? — спрашивает Лезерхофф. — Да. Чтобы избавиться от города. Дэвид поджимает губы и, указывая куда-то в пустоту, говорит: — Мир в наших головах. Он почти одинаковый. Я вижу парк, а ты? Саймон чувствует, как замирает сердце в груди. — Я тоже вижу парк. Тот самый. В котором… — Нет. Это парк психбольницы. Хенриксон судорожно дышит холодным воздухом. В мире Дэвида он по-прежнему без ног. — Таблетки не помогают… — говорит бывший наркоман и улыбается, поворачивая голову к своему новому другу и собеседнику. — Доктор не понимает этого, но они только усугубляют процесс. — Откуда ты это знаешь? Хенриксон доверчиво сжимает его руку и хмыкает, понимая, что этот вопрос был, возможно, лишним, но внезапно он получает ответ: — Я сидел на них. Сны видел ярче. Галлюцинации на грани безумия, что-то неясное. Такая херня. Он постоянно добавляет эту фразу в конце предложений, связанных со своими глюками. Словно это что-то объясняет. И привносит в их разговор, полный горечи, капельку бессмысленности и смеха. Просто, чтобы не было настолько больно. — Я думаю, таблетки способны вылечить. Например, я больше не вижу. себя. — Себя? — переспрашивает Лезерхофф. — Да, себя. Неправильного, сломанного, почти несуществующего. Не знаю, как объяснить, это же просто бред. Дэвид задумчиво хмыкает, устремляя взгляд в пустое чёрное небо. Он тоже иногда видел себя, но не признаётся в этом. — Твоя инвалидность, она… Излечима? — дёргает бровью бывший наркоман. Саймон не знает, что на это ответить, и просто молчит, понимая, насколько глуп этот вопрос. Инвалидность не может быть излечима. Только, если остаться в городе навсегда. — Если я попал сюда, значит нет. Мои ноги мне больше не принадлежат. Доктор говорил, что излечимо. Только нужно верить в это, как верят только безнадёжно больные. Прикрывая глаза и дрожащими руками пытаясь снова нащупать чужую руку, Хенриксон тяжело вздыхает, облизывая губы. — А кого ты убил? — раздаётся голос Дэвида в темноте. — Не знаю… — Саймону тяжело говорить, но он всё равно отвечает: — Наверное, самого себя. ===

«Вперёд, можешь плакать, если есть о чём.»©

В тёмном мире Саймона Хенриксона зима. Окровавленный и злой, он наблюдает за самим собой в отдалении, будто бы в снайперский прицел. Он смотрит неотрывно, словно запоминает каждую секунду их близости, но объект слишком далеко, слишком далеко для создателя. Персонаж книги или альтер эго? Групповая терапия не способна объяснить очевидное. — В этом мире есть место только нам двоим. — говорит призрак — Но четверо — это уже слишком. Почему именно четверо? Потому что за спиной того, другого Саймона стоит безглазое чудовище. Бледный измученный человек с петлёй на шее. Глотая кровь, Наркомания умирает от собственной же никчёмности, потому что таблетки не работают. Дэвид больше не принимает, и от этого на душе больно. Они смотрят друг на друга. два разных заболевания, опухоли на телах носителей, и безвременье растворяется в злобе. — Что смотришь? — тот Саймон качает головой и мерзко смеётся — Кишка тонка завладеть телом снова? Мистификаторы бы решили, что они — злые духи. На самом деле — лишь плоды шизофрении, которые, как известно, уничтожить можно только лоботомией или многочисленными сеансами электролиза. — Что смотришь? — альтер эго Хенриксона подходит ближе и чувствует запах таблеток, исходящий от Наркомании — Скажи хоть что-нибудь. Поднимая голову к небу, тот, другой Дэвид растягивает тонкие губы в безумной улыбке и проводит пальцами по шраму от лезвия на шее. Петли там уже нет.  — Групповая терапия — опиум для никого. — Доктор Пернелл заблуждается, что возможно вылечить тех, кто уже готов умереть. Первую фразу прохрипел именно Наркомания. Вторую завершил за него персонаж книги Саймона. В этот день снег в городе казался кроваво-красным. *** — Саймон? — Да, доктор? — Ты принимаешь таблетки, которые я выписал тебе? Хенриксон кивает и, вспоминая, как проснулся на полу в своей комнате, держа в своей руке ладонь Дэвида, ухмыляется. Медсестра решила не беспокоить их, но на всякий случай проверила пульс. Они просто спали. — Да, принимаю. — Есть ли эффект от групповой терапии, Саймон? Парень качает головой и, предвкушая закономерный вопрос, отвечает: — Она мне не нужна, сэр. С тех пор, как вы познакомили меня с Дэвидом, мне с каждым днём становится лучше. Пернелл подозрительно щурится, но пропускает эти слова мимо ушей. Дэвид говорил то же самое на последнем приёме, только выглядел при этом не слишком уверенным. — Галлюцинации повторяются, Саймон? Парень снова качает головой, хотя и понимает, что врёт. — Тебе хотелось кого-нибудь убить? Безмолвие повисает между ними, но Хенриксон вновь говорит «нет». — Хорошо. Тогда возвращайся к себе. Курс лечения нужно будет сократить вдвое. Он и не догадывался, к чему это может привести. ===

«Мы не особенные. Но мы не дерьмо и не мусор. Мы просто есть. Мы просто есть, и то, что случается, — просто случается.»©

Они сидят на каталке в морге и, ощущая чьё-то незримое присутствие, прижимаются спинами друг к другу. Дэвиду всё ещё тяжело дышать. — Что, если мы особенные? — внезапно спрашивает он. — Тогда групповая терапия нам не поможет. — отвечает Саймон и, подняв взгляд, видит на фоне окна знакомый силуэт. Его самого.