Терапия

Я делаю свое дело, а ты делаешь свое, Я в этом мире не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям, А ты — не для того, чтобы соответствовать моим.©

— В последний месяц весны я начал понимать, что отторжение собственного тела — не более чем фантомная боль, нечто, от чего я могу избавиться, вырвать с корнем благодаря таблеткам, которые мне любезно выписывала в аптеке одна милая леди, имя которой я уже и не помню. Саймон сидит напротив Дэвида и, лишь иногда отводя взгляд, тяжело вздыхает, понимая, что ему тоже пришлось пройти через горы успокоительных, седативных и болеутоляющих таблеток, но ни в одних он не видел спасения от кошмарного путешествия по глубинам своего мозга. Многоступенчатые предложения, которые потом он вместе с доктором Пернеллом перечитывал в его уютном кабинете, эти строчки из проклятой книги — они нисколько не восстанавливали реальность, они лишь отдаляли её. Но на таблетки Саймон никогда не садился настолько, чтобы чуть было не убить человека. Признаться, он даже пропускал приём некоторых из них, потому как мозг отказывался воспринимать что угодно, кроме сна, стоило только запить злополучные пилюли. Не было ничего. Только пустота, очень навязчивая, неприятная и ещё более пугающая, нежели организм тёмного Стокгольма, по которому Хенрикcсон каждую ночь бежал, сжимая в пальцах окровавленный нож. Сейчас там тихо и без седативного. Сейчас там страшно просто от того, что монстры замерли в позах, противоречащих всех законам человеческого тела, и не двигаются. Совсем. — Дэвид, А тот человек, которого ты чуть не убил… Ты извинился перед ним? — спрашивает девушка, облившая себя кислотой. — Нет. Я даже, признаться, не знаю, кто это был. Пронзительный взгляд чёрных бездонных глаз устремляется прямо на Саймона, и тот делает попытку отвернуться, но Лезерхофф качает головой и улыбается. Зрительный контакт на групповой терапии — очень важный фактор, сулящий исцеление от всех болезней. И Хенриксон отвечает на этот взгляд измученной улыбкой, спокойной и немного натянутой, чувствуя себя в безопасности. Пока внезапно на его плечо не ложится мокрая и липкая от крови рука. На этом моменте, наверное, стоит позвать медсестру с успокоительным, чтобы Саймон не упал со своего инвалидного кресла, но страх хватает его в когтистые лапы и не отпускает. Внешне парень абсолютно нормален, однако в голове у него ярким кровавым бутоном расцветает безумие, воссозданное персонажем той самой проклятой книги. Его альтер эго. Оно вернулось. Склонилось к побледневшему лицу и прошептало где-то на границе сознания: — Мир не поможет тебе излечиться, Саймон. И хотя мы больны — это они зараза. Хенриксон видит перед собой длинную, уходящую в никуда аллею и пытается убежать, но ноги, как назло, не слушаются его. Кабинет групповой терапии стирается из памяти. Лицо обдаёт приятным вечерним ветерком. — Почему ты не хочешь добровольно покинуть эту темницу? — пародируя доктора Пернелла, книжный Саймон ходит вокруг своей жертвы и хрипло смеётся — А? Почему не отбросишь в сторону свои многочисленные кошмары и не вернёшься к реальности? Ведь реальность такая… Правильная. Смотря в собственные глаза, парень, оцепеневший от ужаса, судорожно хватает ртом ядовитый вечерний воздух и задыхается, когда ладони книжного двойника накрывают его бледные щёки. — Что будет, если это всё разрушить? Думаешь, будет просто, а?! — почти вопит отражение — Думаешь, ты поймаешь судьбу за хвост и сможешь признаться самому себе, что ты, чёрт бы тебя побрал, нормальный? Эхо летит через улицы Стокгольма прямо в темноту ночи. Саймон медленно открывает глаза и, внезапно очутившись на стальной каталке в морге, чувствует спиной прикосновение чужого безумия. Дэвид? Прижимается всё сильнее, будто бы спасаясь от холода. Кровавый призрак парня, которого сбила машина, растворяется в больничном мареве, и сквозь темноту проступают едва заметные очертания замерших в своей последней агонии монстров. Их пустые глазницы устремлены вверх, к небу. А вокруг больничной каталки удобно расположились на стульях фантомы реальности, в которой и Саймону и Дэвиду так не хочется находиться. --- Когда Дэвид сидит в своей палате отдельно от Саймона, ему хочется наглотаться таблеток снова, притворяясь, что лечение прошло успешно. Когда Саймон оказывается один, он жаждет оглохнуть, чтобы не слышать громких криков того, другого парня в своей голове, который утверждает, что он болен, и что ни одна живая душа не способна исцелить его разорванную на клочки душу. Когда они вместе, абсолютно ничего не происходит. Кроме вопроса: «А что ты видишь сейчас?». — Стены морга, стерильные и холодные. Холодильные камеры, раскрытые и пустые… — говорит Лезерхофф, бренча таблетками в пластиковом пузырьке. — Я вижу залитую ярким светом комнату в многоквартирном доме. Здесь кроме тебя и меня никого нет… — говорит Хенриксон и судорожно сглатывает, не желая признаваться, что тоже, чёрт возьми, видит морг. И стены. И призраков. И отражения. — Ты, наверное, хочешь узнать, почему я не вижу твоих ног? — Дэвид садится рядом на каталку и сжимает руки в кулаки от напряжения — Почему ты не такой, каким себя видишь? Запутавшийся и напуганный Саймон вновь качает головой, соврав. Тень его самого, тем временем, на краю зрения рисует на идеально чистой стене кровью машину, дом, улицу, нож. Подряд. Как по сценарию. И тихо, почти интимно что-то поёт себе под нос, но Хенриксон слышит. Прекрасно слышит. — Тёплые улыбки, они ещё не означают, что тебе здесь рады…* Все эти люди на групповой терапии, конечно. Вруны и придумывающие себе болезни нытики. — Как думаешь. А могли бы мы остаться в наших кошмарах навсегда? — внезапно раздаётся голос Дэвида. — Не знаю, — отвечает Саймон, внимательно следя за тем, как вместо машины его отражение скрупулёзно вырисовывает цифру «45». — Не знаю. --- — Всё в порядке, Саймон? Мотнув головой в сторону, парень внезапно выныривает из холодного помещения морга и, сделав резкий вдох, оглядывается. Напротив него стоят взволнованный Лезерхофф и доктор Пернелл, который, впрочем, отчего-то не кажется удивлённым. Издав тяжёлый вздох, он лишь разворачивает кресло Хенриксона и аккуратно выкатывает его за дверь, по пути обращаясь к своему спутнику с намеренно отеческим тоном голоса. — Ты же знаешь, что мне можно доверять, сынок. Не надо врать, я ведь вижу, что ваше состояние ухудшается с каждым днём. — Нет… — всё ещё не отошедший от видения Саймон упрямо поджимает губы и в поисках поддержки смотрит на идущего рядом Дэвида — Со мной правда всё в порядке. — Вы двое беспокоите меня больше всех остальных… — продолжает психиатр, словно и не было этих слов — Я всё ещё подумываю об интенсивной терапии, но тогда, скорее всего, в нашем лечении не будет никакого толка. Быть может, нам стоит возобновить индивидуальные встречи? Саймон качает головой, но тут замечает, что Дэвид кивает. Просто кивает. Улыбается немного натужно. И подмигивает Хенриксону, выражая не то поддержку, не то немую насмешку. Скорее первое, нежели второе. — Вы знаете, что такое Гештальт-терапия? Я бы провёл вам несколько сеансов, но боюсь, что ваше подсознание может негативно отреагировать на ваше же собственное вторжение. Смотря на доктора, Дэвид старается выглядеть спокойным, в отличие от Саймона, который от непонимания происходящего жаждет только долгого и крепкого сна, но никак не очередной терапии, лечения, таблеток или вылазок в собственное одуревшее подсознание. Оно и так что-то пыталось подсказать ему, вернуть отголоски памяти того злополучного дня в знаках, криках, эмоциях и способности к самовыражению. Это не только настораживало, но и пугало. Страшно, неконтролируемо пугало. — Давайте возобновим личные встречи. Я бы хотел, чтобы до этого момента вы меньше времени проводили вдвоём… — добрый взгляд Пернелла упираться в затылок Саймона — Для вашего же собственного блага. ---

Ты есть ты, а я есть я. Если нам случится найти друг друга — это прекрасно, Если нет — ничего не поделаешь.©

В этом мире одиноко без людей. Дэвид сидит напротив доктора Пернелла и, начиная заметно нервничать и угасать, едва слышно спрашивает про Саймона. Он говорит, что с ним всё в порядке. Что встречи с ним снова возобновились. Что Хенриксон стал чаще улыбаться. И хотя доктор отчётливо понимает, что пациент врёт ему, сильное давление может вновь сломать хрупкую психику типичного шизофреника, но нужно было что-то делать. Срочно. Иначе Саймон останется в своём мире навсегда. — Может, мне стоит поговорить с ним? — снова спрашивает Лезерхофф. — Я бы мог вытащить его оттуда. Пернелл смотрит на бывшего наркомана из-под выпуклых стёкл очков и щурится, пытаясь что-то понять, но что, парень не знает. Или, наверное, не хочет знать. — Как ты сможешь помочь ему, если не в силах помочь самому себе? — почти нежно спрашивает доктор. — Я бы мог постараться. Сыграть. Стать… ему другом. — Ты уже его друг. Как и планировалось. На какое-то время вы отодвинули своё безумие. Но подсознание наше неустойчиво, оно любит давать подсказки, которые мы не сразу распознаём… — психиатр тяжело вздыхает и, кивая в сторону Дэвида, спрашивает — Ты так и не рассказал ему? Лезерхоффа бросает в холодный пот. Кутаясь в толстовку, он старается не смотреть в сторону доктора, но это не так-то просто. Мысли от паники путаются, скручиваются в узлы, подрагивают от напряжения и никак не могут прийти в равновесие. Сердце Дэвида яростно колотится в груди, и, моргнув, он снова видит Город. — Ты же понимаешь, что это — важная часть вашего с ним лечения. Принятие. Осознание. Прощение. Мы говорили с тобой об этом, когда тебя перевели на сеансы групповой терапии… — Пернелл подаётся вперёд и, сцепив руки в замок, почти болезненно сводит брови — Ты должен рассказать ему. — А если он… Сломается снова? — неуверенно спрашивает Дэвид, часто и нервно моргая. В его мире, доктор Пернелл — единственный нормальный человек. — Не говори о нём, как о слабаке. Он сумел написать книгу о своих кошмарах. А ты… До сих пор не можешь разобраться с собственными. — А если… Я потеряю друга? Психиатр качает головой. — Не потеряешь. Порой подобное лишь сближает, но… Я не исключаю той возможности, что Саймону потребуется время, чтобы принять полученную информацию --- В городе темно. Когда находишься в одиночестве большую часть своей жизни, начинаешь верить в то, что в этой тьме кто-то живёт. Кто-то родной. Кто-то, кто не оставит так просто. А сегодня даже птицы не поют. Сидя на полу напротив книжного Саймона, парень вертит в руках нож и, пытаясь согреться, дышит на свои ладони в дырявых перчатках. — Ты правда ничего не помнишь? — Только белую машину. И яркий свет фар. Больше ничего. Оставь меня. — Групповая терапия не поможет тебе вспомнить… — усмехаясь, отражение делает паузу, а затем, подавшись вперёд, шепчет — А я могу. — Кто знает, правильны ли будут эти воспоминания. Столько лет прошло… — Саймон устало проводит рукой по лицу и, когда окровавленный призрак прикасается к нему, снова отодвигается — Ты ведь всего лишь плод моего воображения. Тебя нет в реальности. — Откуда ты знаешь? Ты же создал меня… Значит я есть. Они молчат какое-то время. — Но другие тебя не видят. — Потому что не хотят видеть. Позволив книжному опуститься рядом на грязный пол, Хенриксон обнимает себя за плечи и долго-долго смотрит в невидимую точку на стене, пытаясь сосредоточиться. Глаза слипаются от усталости, но он не даёт себе заснуть здесь, иначе, такое ощущение, он не проснётся никогда. Либо окончательно заблудится. Исчезнет. Сон во сне. Кажется, фильм был об этом. Там персонажи попадали на четвёртый уровень сна и не возвращались. Что если и здесь его ждёт подобная ловушка? Его альтер-эго, не зная ответа на этот вопрос, спокойно напевает себе что-то под нос, и среди несвязного мычания, Саймон распознаёт всё ту же фразу: — Тёплые улыбки ещё не означают, что тебе здесь рады… — Терапия — не лекарство, да? Есть что-то другое, чего я не знаю, да? — голос Хенриксона срывается на всхлипы, но парень ненавидит плакать, потому что это признак слабости. Повернувшись на звук, книжный качает головой, брезгливо морщится и, стирая пахнущим кровью рукавом скользящие по щекам своего создателя слёзы, презрительно шепчет: — Если вспомнишь, поймёшь. Хватит реветь. Бесишь. Потом в гнетущей тишине раздаётся тихий стук в дверь. Испуганный, Саймон пытается отползти, но его двойник прикладывает палец к губам и, передёрнув затвор на дробовике, медленно поднимается, чтобы встретить обидчика. Раскрыв дверь, он стреляет, но… Там никого нет. — Какого чёрта? Комната погружается в темноту, звуки все затихают, и Хенриксон открывает глаза. Напротив него сидит Дэвид Лезерхофф с пластиковым стаканчиком из-под кофе, в котором бренчат таблетки. — Привет, Саймон. Я должен тебе кое-что рассказать… — говорит он, когда парень приходит в себя — Это очень важно, поэтому, давай … Останемся здесь. Бывший наркоман крепко сжимает руку Хенриксона в своей и заставляет его покраснеть. Реальность перестаёт иметь значение. На этой самой секунде они оказываются на периферии собственных кошмаров в глухом лесу висельников, по которому Саймон когда-то давно, в прошлой жизни, бежал от психа с бензопилой. От собственной депрессии и смерти. Здесь не видно неба, а тусклый фонарь не даёт достаточно освещения, будто бы поглощённый беспросветной темнотой. — Саймон… — Дэвид закрывает глаза — Где мы? Хенриксон затрудняется описать это кошмарное место, в котором ему кажется, словно вдалеке звучит бензопила. Мерзкий звук. Паника. Бежать. Это единственное желание, но Лезерхофф сжимает его руку слишком сильно, чтобы так просто отпустить. — Лес. — Парк… — разочарованно качает головой Дэвид — Наверное, в городе было бы спокойнее. Они садятся под дерево на опавшую листву, и Саймон, слишком напуганный, чтобы что-то говорить, преданно прижимается к новому другу, пытаясь найти спасение в этих бессмысленных объятиях. Отдалённый крик его подсознания эхом разносится по всему лесу и тонет к густой темноте. — И что ты хотел мне рассказать? Бывший наркоман молчит. — Что ты хотел рассказать, Дэвид? Порой в молчании мы понимаем гораздо больше, чем в звуке собственного голоса. — Что ты помнишь о той ночи, когда тебя сбила машина, Саймон? — Почему ты спрашиваешь? Мы же не на групповой терапии… — К чёрту терапию… — махнув рукой, Лезерхофф поджимает губы и болезненно морщится — Они все идиоты. Ничего никогда не поймут… Так что ты помнишь? На мгновение задумавшись, Хенриксон смотрит в непроглядную тьму и зачем-то быстро-быстро отвечает: — Белая машина. Яркий свет фар. Столкновение. Всё. — А человека в машине помнишь? Не желая верить в то, к чему ведёт его новый друг, Саймон осторожно отстраняется и, заглянув наркоману в глаза, начинает заметно нервничать. Дэвид в это время видит на месте Хенриксона безногого инвалида с окровавленным лицом, и запах крови, исходящий от трупа, вызывает приступы тошноты и горечи. Они бы так и просидели молча, каждый в своём мире, но время не бесконечно в матрице безумных вселенных. Возможно, в череде вероятностей они и вовсе не встретились. Всё зависит от угла зрения. — Дэвид. К чему ты клонишь? Издалека до них доносится отдалённый гул чьих-то голосов. — Дэвид, пожалуйста… Звук этот нарастает, закладывает уши, и Саймон внезапно понимает, что это кричит он сам. От шума соображать крайне трудно, но заставить себя успокоиться хотя бы на несколько секунд парень не может, ибо нестабильное состояние блокирует все его попытки самоисцелиться. И, как только он зажимает руками уши, как только более менее справляется с рвущимися наружу рыданиями, как только книжный Саймон в его подсознании перестаёт петь и смеяться, Хенриксон слышит едва слышный шёпот, срывающийся с губ Лезерхоффа. Шёпот, который громом среди ясного неба прокатился по пустынным улицам тёмного Стокгольма. Шёпот, который в мгновение ока разрушил каждый барьер, выстраиваемый Саймоном на пути к выздоровлению. Шёпот, который вопреки предположениям доктора Пернелла, поверг парня в шок и затем в панику. Шёпот… Который содержал в себе гораздо больше, чем просто признание. — В этой машине был я. Больше, чем правда, которая порой бывает слишком жестока. *Текст песни Enter Shikari — Warm Smiles They Do not make you welcome here