Терапия

Мир Саймона был разрушен. Лежа в собственной постели и судорожно хватая ртом воздух, парень понимает, что, в сущности, это и есть его групповая терапия. Их всего двое. Он и Дэвид. Две точки, с которой начался кошмар, странноватая система координат их безумия. Ночь. Машина. Аллея. Нечто, что нужно принять и невозможно забыть. Хенриксон не может уснуть. Смотря в потолок, он вспоминает, как они с Лезерхоффом делили одно безумие на двоих. Оказываясь на пепелище своих кошмаров, Саймон не сразу осознает, что это все можно было бы вернуть, стоит только простить своего обидчика и, подобно ангелу, вывести их обоих из темноты страха и отчаяния. Но это же полный бред, думает парень, которого сбила машина. Его надо наказать, а не простить. К черту групповую терапию. Обняв себя за плечи, Хенриксон вжимается в угол кровати и, вздрагивая от того, как напротив него проминается матрас, как к нему прикасаются чужие руки, липкие от крови, молча качает головой. Не сейчас. Не время. — Вот мы и пришли к тому, о чем говорил доктор Пернелл…- говорит книжный Саймон, грустно улыбаясь — К моменту прощения. — Исчезни. Я не хочу сейчас говорить об этом. Исчезни…- шепчет в ответ парень и закрывает руками лицо. — Хватит издеваться надо мной. — Ты же понимаешь, что так просто избавиться от меня ты не сумеешь, Саймон. Я — это ты. И теперь нам нужно решить, что делать с этим. Убить или…- книжный улыбается, — Или простить? — Я не хочу убивать. Я уже убил! Я болен! Хенриксон качает головой и пытается отстраниться, но руки, липкие от крови, бережно прижимают его к себе в извращенном объятии и не отпускают. Книжный обнимает его и гладит по голове, улыбаясь. Ему кажется, что он победил, что теперь Саймон никогда не покинет его, постепенно впадая в состояние, близкое к тому, которое преследовало его на протяжении этих долгих лет в психбольнице. — Сколько времени прошло, Саймон? — тихо спрашивает его второе «я».- Сколько еще пройдет, прежде чем ты осознаешь, что твой единственный друг в этом прогнившем мире — твой же собственный убийца? — Замолчи. Замолчи…- Хенриксон зарывается носом в пропахшую кровью серую толстовку и всхлипывает. У него болит все тело. Руки дрожат и не слушаются, а внутри разверзается бездна из неподдельного страха и отчаяния, которые не искоренить ни таблетками, ни групповой терапией. — Нам нужна эта правда, Саймон…- книжный щурится от удовольствия. — И мы ее найдем. И реальность замирает. Одна на двоих. Пускай даже один из них не существует. *** — Знаете, порой я думаю, что полицейские могли поймать меня раньше. Остановить от необдуманного поступка, вытащить из безумия насильно, как только они умеют. Тогда бы я не сбил…того парня. На групповой терапии тихо. Неподвижно сидят психи без конечностей, безмолвно внимает тишине доктор Пернелл. Одно место пустует, то, где сидел Саймон и не понимал, что здесь делает и зачем. Говорит только Дэвид. Сегодня его персональный ад не подбрасывает картинки гниющей плоти, ярких автомобильных фар и парня, того самого, который теперь не может ходить. Он просто говорит, потому что больше некому, больше незачем. И ему кажется, что наказание, не пожизненное и не электрический стул — оно в нем самом. Ядовитый плод вины, кислотой разъедающий вены. И его уже ничем не уничтожить, думает Дэвид, ни прощением ни извинениями. В свои двадцать с небольшим Лезерхофф впервые разрушил чью-то жизнь. Неплохо, да? Вам об этом остается только мечтать. — Ты помог этому парню? — спрашивает сидящий рядом слепой. Да, тот самый, что выколол себе глаза и зарезал продавца. Зачем ему понадобился лимон? К черту нож. — Нет…- отвечает Дэвид тихо.- Тогда я был… Не в этом мире. Забавно. Пернелл качает головой и украдкой поглядывает на дверь, словно надеясь, что медсестра вот-вот привезет Саймона, но в коридоре тоже разверзлась вакуумная тишина. Пусто. Лезерхофф наблюдает за доктором и отвечает: — Если бы я мог. Я бы остановил машину. Но какой в этом теперь смысл? — Этот парень, которого ты сбил… Он жив? — задает вопрос Лин. Та, которой плеснули в лицо кислотой. Хотя, нет, стойте. Она сама это сделала. — Не знаю. Я… Не видел его ни разу…- врет Дэвид в ответ. — Как думаешь? Ты достоин прощения? — откликается религиозник. Ну, помните? Тот, что убил проститутку. Лезерхофф не знает, как ответить на этот вопрос, наверное, потому, что это слишком тонкая материя. Прощение. Нечто из разряда фантастики, так только в фильмах бывает. Он попытался извиниться, но Саймон не стал слушать. Он попытался… убить Дэвида, но санитары вовремя подоспели. Рука инстинктивно тянется к шее, и парень в черной толстовке замирает, вспоминая, как чужие пальцы крепко сжимали его шею, почти как веревка. Ну, та, на которой он пытался повеситься. Стоит вспомнить об этом, и через некоторое время мир становится иллюзией, все вокруг окрашивается черно-белым, будто бы вы оказались в немом кино, и у Дэвида начинается вертиго. На том месте, где сидел Саймон, появляется его окровавленный фантом. Но Лезерхофф даже не шелохнулся. — Дэвид…- раздается где-то рядом голос доктора Пернелла.- Помнишь, я говорил тебе о книге? — Книге? — озвучивает вопрос наркомана Лин. — Той, что писал парень в инвалидном кресле? — Да. Саймон писал…- вежливо кивает психиатр.- Быть может, ты захочешь узнать, что в ней, чтобы разобраться в своей проблеме? Дэвид долго не отвечает. Смотрит в пустые глазницы призрака. Того, что породил в ту ночь, сбив того парня, ну, вы в курсе. В руках у Саймона дробовик. И Лезерхофф знает, что тот им воспользуется, появись случай. Времени на раздумья мало, это и дурак поймет. — Да. Я бы не отказался ее почитать…- говорит Дэвид. Быть может, это поможет ему заслужить прощение. Кто знает. В любом случае терять больше нечего. Они с Хенриксоном… Гуляли по одному и тому же городу, в одно и то же время, снова, и снова, и снова, и снова. Копии друг друга. Фантомы. Убийца и жертва. Дэвиду нужно лишь посмотреть на всё глазами друга. — Я передам её тебе… — говорит Пернелл. — Но ты должен пообещать кое-что. Что? Лезерхофф переводит взгляд на психиатра и видит на его месте своё собственное отражение — Наркоманию. Безумный двойник приковывает себя наручниками к подлокотникам кресла и пустыми глазницами изучает девственно чистый потолок. Он говорит: — Пообещай, что сдохнешь. Пернелл же, в реальности, просит его не давить на Саймона, просит повременить с личной встречей. — Пообещай, что повесишься, как только поймёшь, что все твои попытки получить покаяние — бред. В реальности доктор хлопает Дэвида по плечу с улыбкой. Он желает пациенту удачи. Он верит в него. Вот так вот просто, вот так вот глупо. А бывшему наркоману остаётся только затравленным уставшим взглядом следить за вырастающими, словно цветы, дорожными знаками, искорёженными и ржавыми. Стрелок уже не разглядеть. Ему нужен путеводитель и проводник, иначе он заблудится в лесу из отчаяния и печали. Например. Парень. Тот самый, с дробовиком и окровавленным лицом. Смотрящий на него сквозь тьму бесконечности. Улыбающийся искусанными в кровь губами. Больной. Псих, помешанный на убийствах. Он. Саймон. Только ненастоящий. Однако, его искусственность лишь прибавляет страха, заполняет паникой и злобой. Дэвиду предстоит трудный путь. И Наркомания говорит: — Пообещай, что снова сядешь в ту машину и разобьёшься. По-настоящему. Добро пожаловать в кошмар, мистер Лезерхофф. ***

Единственное, отчего земля кажется нам адом, да и ад тоже — потому что мы надеемся найти тут рай. Земля — это земля.© Чак Паланик

Дэвид открывает глаза. Он едет в метро. Наземка. На коленях раскрытая рукопись, сердце колотится, как бешеное, а в голове настойчиво крутится одна жалкая мысль: «Домой!». Ему хочется домой, узнать, в порядке ли родные, что сегодня на ужин, хочется зарыться в самом тёмном уголке дома и тихо-тихо уснуть, пока не настанет спасительное утро. Он читает неровные строчки. Ему холодно. И больно. — Привет… — раздаётся рядом голос. — Рядом с вами свободно? Призракам плевать на то, что весь вагон пустой. Дэвид не хочет поднимать взгляд, он знает, кто сел рядом, от кого так невыносимо пахнет кровью. От Саймона. От его… От его друга. — Конечно же, свободно, о чём это я? — книжный персонаж кашляет и кладёт ноги на сидение напротив. Не поломанные. Не чужие. Он выглядит относительно здоровым, если не учитывать то, что он весь покрыт кровью и грязью. — Меня зовут Саймон. Я обычный парень. Живу в Стокгольме, учусь, ищу работу на выходные. Меня окружает враждебный мир, полный одиночества, злости и ненависти. Когда я свихнулся? — на этих словах Саймон смотрит в глаза Дэвиду и улыбается. — Когда ты сбил меня той ночью. Лезерхофф водит пальцем по неровным строчкам. — Эй. Ты вообще меня слушаешь? — книжный фантом щёлкает пальцами перед лицом собеседника. — Ты вообще знаешь, куда мы едем? Есть мнение, что поезд — это воплощение твоей жизни. Станции — это города твоей памяти. Дэвид никогда не читал об этом, просто знает, что это так. И ему приятно думать, что, когда этот самый поезд сойдёт с путей, они оба очнутся. И он. И Саймон. — Мы едем домой… — бездумно отвечает бывший наркоман, и этот ответ вызывает улыбку на лице фантома. Книжный Хенриксон качает головой и утробно смеётся, словно только что услышал самую несусветную глупость о своей жизни. — Домой… — говорит он. — А существует ли теперь этот дом? Что на его месте? Портал в Чистилище? Рай? Ты вообще веришь в Бога? Щелчок. Захлопнув книгу, Дэвид резко хватает ртом воздух и, оказавшись на периферии злого Стокгольма, прямо на асфальте в переулке, смотрит по сторонам. Щелчок. Он пытается встать, но головокружение не даёт ему пошевелиться. — У веры есть два недостатка… — продолжает говорить Саймон. — Первое — её можно обмануть. Второе — она слишком недосягаема для тех людей, что лишились своей жизни по велению злого Рока. Прости, если говорю слишком пространно, для меня это свойственно, ведь я — порождение чужого подсознания, персонаж книги, которую никогда никто не увидит. Кроме тебя. Скользкие от крови руки поднимают на ноги бывшего наркомана, и суют в пальцы пистолет. — Возьми… — улыбается книжный Саймон. — Пригодится. Здесь не все тебе рады. И он чертовски прав. Схватив своего проводника за руку, Дэвид выходит из переулка и, оглядывая враждебные улицы, неверяще качает головой. Он был здесь. Он видел тот же самый парк. Вот только… Здесь не было так душно. — Смотри… — указывая в бесконечный коридор фонарей, Саймон улыбается. — Видишь высокую окровавленную тварь? К нему лучше не подходить близко, раздавит и сожрёт, не успеешь и глазом моргнуть. И правда. Худой и высокий, почти в три человеческих роста, этот монстр медлителен и очень жесток к незваным гостям. Он хорошо слышит, поэтому, стоило Дэвиду и его проводнику по аду выйти на автостраду, поворачивается в их сторону, пытаясь кое-как передвигать ноги. Следом за ним, неистово дёргаясь, несутся другие злобные твари, один страшнее другого, но Лезерхофф прекрасно понимает, что ему не дадут умереть столь бесславно, ведь, по сути, в этой книге его нет. — Береги патроны… — Саймон шепчет в ухо бывшему наркоману и ведёт его прямиком в парк, туда, где темно и почти также душно, как на улице. — Нам ещё многое предстоит пройти, прежде чем ты поймёшь, почему здесь оказался. Щелчок. Дэвиду хотелось проснуться в собственной постели, но, видимо, сон оказался слишком глубоким, чтобы так просто отпустить его. Перед ним возвышается громада жилого дома, в каждом окошке горит свет и уютно подрагивают занавески. Однако, подниматься туда совершенно не хочется. — Пойдём? Ты же хочешь меня найти… — говорит фантом. — Тебя? — Дэвид наконец-то смотрит на своего странного провожатого и ловит на себе заинтересованный злой взгляд. — Конечно. Того, кого ты сбил той ночью. Того, кого уничтожил. Да. Хватает одной секунды, чтобы решиться. Поднимаясь по пожарной лестнице, взбираясь по лесам и оказываясь всё дальше и дальше от земли. На границе зрения Лезерхофф видит очертания знакомой до боли фигуры, но не хочет верить в то, что его собственное безумие замешано во всём этом. Ему кажется, что, подпусти он ближе Наркоманию, всё закончится. И эта глупая терапия. И лечение. И дружба. Но темнота коридоров быстро растворяет в сознании Дэвида любые намёки на побег. Остаётся только беспричинный и почти животный страх. ***

Кто одному бог, тот другому дьявол.© Чак Паланик

Саймон не видит чужих лиц. Сидя в кругу, как на сеансах групповой терапии, он молча пытается выйти из состояния вязкой немоты, но тяжёлый груз боли давит ему на горло и виски. Дышать всё тяжелее, но, стоит чуть-чуть успокоиться, как глоток спасительного кислорода наполняет уставшие лёгкие. Он здесь. Вокруг — безликие калеки. Узнаваемые силуэты тех, кто задаёт ему вопросы и ищет ответы. Его сознание. Его грехи. — Скажи, Саймон, а ты сможешь простить его? — спрашивает призрак той, что вылила себе кислоту на лицо. Хенриксон уже не помнит, как её звали. — Не знаю… — единственное, что может произнести в таком состоянии Саймон. — Сможешь отпустить его? — задаёт свой вопрос слепой пацан, решивший, что нож гораздо полезнее его глаз. — Не знаю… — А понять? Сможешь ли понять? — раздаётся где-то под потолком голос доктора Пернелла. Его в комнате нет, но Саймон знает, что призрак психиатра где-то тут. Того самого, в противогазе, который отобрал у него пистолет. — Не знаю… Ему хочется домой. Туда, где нет кошмаров. Но инвалидное кресло, к которому он привязан, не двигается с места, как бы ему не хотелось. — Скажи, тебе хочется его убить? — этот голос где-то совсем рядом, над ухом, очень глухой и страшный. — Хочется меня убить? Саймон не желает поднимать взгляд. Остаётся только молчать, но рвущиеся наружу крики и стоны не дают покоя. А Дэвид, тот, другой, он садится напротив, слепо пустыми глазницами высматривая что-то в темноте за спиной Хенриксона, и продолжает говорить: — Почему бы не простить? Я такой же, как ты. Тот же город. Те же стены. Те же кошмары. В каждой таблетке целый мир. Парень качает головой в ответ на это. — Почему бы не отпустить? Позволить нести своё наказание вдали от тебя, вдали от жертвы обстоятельств? Саймон поджимает губы и закрывает лицо ладонями. Он хочет умереть, лишь бы не слышать этого. — Почему бы не убить? Ты отомстишь за то, что твоя жизнь разрушена. Щелчок. Тебе досталась незавидная роль — путешественника по аду. Но ночь слишком коротка для двух кошмарных сновидений, и поэтому Саймон просыпается. В квартире. В том доме. Лёжа на мусорных мешках. Разбитый и потерянный. Лишившийся последних надежд на излечение. На прощение. И на нормальную жизнь. Он смотрит в окно на бездонное чёрное небо Стокгольма и плачет. Плачет. Потому что больше не может этого выносить. ***

— И тогда ты поймешь, что теперь все это — всего лишь рассказ. Рассказ о прошлом. Осознав, что твои горести превратились в пустые слова, ты сможешь с легкостью плюнуть на все, что было, и обо всем забыть.© Чак Паланик

Дэвид стреляет. Дрожа от страха и обречённости, он стреляет в напавшего на него монстра из кошмаров Саймона и старается не думать о последствиях. Книжный проводник стоит в паре шагов за его спиной, держа руки в карманах и качая головой. Обездвиженный временем, этот иной Хенриксон улыбается, говоря тихо, почти нежно: — Если ты найдёшь меня, дороги назад уже не будет. Лезерхофф опускает пистолет. — Дорога назад — терапия наоборот. Кто придумал этот мир? Парень, которого сбила машина в ту ужасную ночь. Делая неуверенный шаг вперёд в темноту враждебных коридоров, бывший наркоман стирает кровь со своей щеки и молча открывает первую незапертую дверь. За ней — непроглядная тьма. — Ты всё ещё хочешь искать? — спрашивает книжный Саймон. — Да… — поворачивая голову, говорит Лезерхофф. — Потому что это единственный выход. — Тогда тебе я больше не нужен… — горько усмехается призрак. — Иди. Прощение — полная херня. Он роется в карманах. Достаёт покрытый засохшей кровью телефон и кидает его спутнику. Оказавшись в руках Дэвида, мобильный оживает и, выдав оповещение о пришедшем SMS, приветливо мигает в темноте. Когда Лезерхофф хочет спросить, что всё это значит, Саймона уже нет в коридоре. А на экранчике телефона появляется сообщение: «Наверх. Туда, откуда видно небо. Туда, куда не заберёшься в инвалидном кресле.» *** Эта квартира, в которой оказался Саймон, в ней нет ничего. И никого. Только он и его Наказание. Разорванные газетные вырезки, разрушенные деревянные панели шкафов. Мусорные мешки, в которых лежат помятые упаковки из-под лекарств. Парень жмётся к ближайшей стене, ему становится холодно, дурно, страшно, но проснуться не получается, вся боль переносится на подсознание, туда, где, вроде бы, открыты все двери и имеются все ответы на животрепещущие вопросы. Какое-то время он проводит в одиноких страданиях. Затем вдалеке раздаются шаги. Небо над Стокгольмом становится чернее, а внутри — пусто… И Хенриксон проваливается глубже в темноту. Карабкается по островкам своих страхов. Пока, наконец, не оказывается в миллиметре от падения с балкона. В той же самой квартире. Ощущение дежавю. — Саймон? Голос знакомый и резкий, как удар ножом по лёгким. — Саймон… Я нашёл тебя. Через темноту коридоров, через череду трупов. Через путешествие по аду. Дэвид закрывает за собой дверь и идёт к балконной двери, чтобы быть ближе к Саймону, помочь ему простить, но ноги его не слушаются, поэтому всё происходит медленно, как в замедленной съёмке. Он осторожно ступает по мусорным мешкам, обходит битые стёкла, перешагивает через газетные вырезки. Но парень не обращает на него внимания. — Зачем ты здесь? — Я пришёл спасти тебя. Реальность подрагивает, пульсирует вокруг, когда Хенриксон начинает волноваться. Намертво вцепившись в ограду балкона, парень зажмуривается и кусает губы. — Уходи. — Я слишком долго шёл к пониманию того, что разрушил твою жизнь. Мне жаль. — Тебе жаль? Заставляя себя повернуться, Саймон смотрит в тёмные глаза бывшего наркомана и смеётся. Смеётся, смеётся, смеётся, пытается контролировать себя, но тщетно. Жилой многоквартирный дом содрогается от звуков его смеха. — Тебе жаль… Как это патетично. Только это ничего не меняет… — Хенриксон качает головой. — Ты сбил меня той ночью. Ты разрушил мою жизнь. Ты сделал меня инвалидом. И всё, что ты можешь мне сказать — это… Пытаясь повторить те два слова, Саймон рычит и хватается за голову. По дому проходит дрожь, со стены сыпется штукатурка. Дэвид старается держаться на расстоянии от своего друга, но его воля и решимость бросают его вперёд, прямиком на запретную территорию. Перешагнув через порог, он обнимает Хенриксона и заставляет его взвыть от боли, разрушая известную ему реальность. Щелчок. Они оказываются в середине круга на сеансе групповой терапии. Вокруг пустые стулья. И больше ничего нет. — Ты простишь меня? — Всё зависит от того, хочешь ли ты быть прощённым. Они сидят в центре круга. Среди призраков своего прошлого. Книжный Саймон тяжело опускается на стул и кладёт рядом с собой дробовик. Затем появляется Наркомания — его стон разносится по помещению подобно звукам ветра за окном, когда он садится напротив. — Мы пройдём через это вместе. — Тогда в прощении нет смысла. Призраки смотрят друг на друга и улыбаются. Не обращают внимания на самих себя в центре круга. На шее у Наркомании верёвка. И он очень хочет её снять. — Я бы очень хотел погибнуть в ту ночь. Уничтожить себя. — Но ты ведь жив. В реальности в комнате Саймона Дэвид сидит рядом с ним на полу у инвалидного кресла и сжимает в пальцах книгу, которую написал его друг. Прочтённую. От корки до корки. Почти выученную наизусть. — Я хочу убить тебя… — говорит Хенриксон и поднимает взгляд, туда, где, сгорбившись, обнимает себя за плечи Наркомания. — А я хочу быть убитым… — отвечает Дэвид, наблюдая за книжным двойником собеседника. Тот молча тянется к дробовику. Секунды замирают. Секунды вечности, в которой застряли эти поломанные игрушки. Стоящий у двери доктор Пернелл качает головой, когда, спустя долгое время, Саймон говорит: — Я хочу… Но не буду. Лезерхофф поднимает глаза, и они оба возвращаются в реальность. Видят друг друга такими, какие они есть. И на вопрос «Почему?» есть только один ответ, который они повторяют друг за другом слово в слово: — Потому что тогда я останусь совсем один. Таким, как они, не нужна терапия. Не нужны таблетки и морфин. Им просто нужно быть рядом. Убийце и жертве. Потому что иначе они забудут, кем являются на самом деле. *** Саймон просыпается в Стокгольме. В своей кровати. В своей комнате. Он щурится от яркого солнца за пределами его палаты, за окном, и, поворачивая голову, видит рядом Дэвида. В своих пальцах бывший наркоман держит два письма, подписанные доктором Пернеллом. Отказ от терапии. Продолжение лечения, согласно судебному протоколу. Читая напечатанные строчки, проводя пальцами по росписи психиатра, Хенриксон поджимает губы и медленно закрывает глаза, издавая облегчённый вздох. Он сжимает руку Лезерхоффа в своей и, когда ему кажется, что он вот-вот готов ответить, Дэвид говорит: — Завтра мы отправимся в центральную больницу, Саймон. Хенриксон непонимающе морщится. — Доктора пообещали вернуть тебе возможность ходить. Что? Саймон часто моргает, переваривая полученную информацию. И, когда смысл сказанного до него, наконец-то, доходит, он просто обнимает Дэвида, потому что больше ему не нужно никаких объяснений. Ему больше не нужны слова, чтобы понимать того, кто ему стал дороже самой жизни.