Табу

— Мерзкий ублюдок.       Темнота слилась с тишиной. Ливия Аккерман сидит перед увядающим костром, затачивая и так идеально острые клинки — ей спокойнее. Она не боится никого, кроме смерти — лишь слишком много думает.       Зик отошел отлить — на миг, всего лишь один едва уловимый, но волнующий душу миг в кромешной тьме ночи Ливии чудится призрак. Блонд волос блестит, отливая красным светом от костра — нет, не тот блонд, его — темнее. Ливия смотрит с надеждой секунду, а затем снова злость берет отражение в ее помутневших с годами глазах. — Быстрее, — кидает капитан разведотряда в пустоту, просто чтобы услышать свой голос — чтобы понять, что она еще жива. — Можешь помочь, — с привычной насмешкой говорит Зик, — так скучаешь без моего присутствия?       Глубоко вздохнув через нос, Ливия продолжает свое абсолютно бессмысленное занятие. Она устала. Устала сдерживать человечность в себе и терпеть неконтролируемую злость: Ливия может рубить зверя на кусочки каждую ночь, каждый день, утро, вечер — только этим и заниматься. Если вздумает трансформироваться — снова вытащить гада из шеи, начать опять. Именно так — превратиться в монстра, такого же, как он… А может, уже? «Да ты чёртов монстр!» — Ливия хорошо помнит эту фразу, адресованную ей от такого же чудовища, что, стало быть, умножает ее мерзкую сущность. Мерзко от невидимой никому, кроме нее крови на потрескавшихся руках — отсюда и тайная зависть солдатам, которым есть за кого сражаться и какой великой цели быть верным до конца. Ливия держит обещание и посмертно служит призраку. Вот он, враг и цель номер один перед ней, выходит из лесного мрака — и Аккерман сидит на ящике, сквозь ночь смотрит, как распивают вино ее солдаты… Нет, всё ложь — Ливия смотрит на Зика. — Мне некомфортно, — выбивает он ее из размышлений, неожиданно находясь ближе, чем обычно.       Ливия морщится и чуть не ломает ящик, нервно отодвигая его назад бедрами.       Сильнейшая смотрит не сквозь самовольного пленника, а на него, в его большие звериные глаза. Зик, будто обрадовавшись вниманию со стороны женщины, поближе подвигается на ящике, уже не вызывая ответной агрессии. Йегер чувствует, насколько тонок лёд. — Что, сегодня снова будешь охранять мой сон? Учти, я могу дрыгать ногами ночью — прошу, тебе необязательно за это их отрезать! — Зик ухмыляется, но любые намеки на положительные эмоции застревают у него в зачатке, не успевая выступить на лице, — Снится всякая чепуха, взрывы… Интересно, какие сны снятся такой женщине, как ты.       На уме одно имя — оно и является неоглашенным ответом на вопрос пленника. Погода не радует, плащ не греет. Женское сердце бьется, отчаянно пытаясь отогреть заледеневшую душу Ливии. Женщина хотела бы любить, если бы это было возможно. — Мне не так много времени осталось, я думаю, — продолжает свой затянутый монолог Зик, закуривая сигарету, — Надо бы рассказать тебе кое-что, пока ты взглядом меня не прикончила. Да, вот именно таким.       Ливия вдруг чувствует, как скрипят ее зубы от слишком сильного напряжения. Взгляд пришлось смягчить. Она слушает Зика почти внимательно, и пальцы жутко чешутся взять его за лохматые волосы и ударить головой об камень. Насколько здорова ее агрессия? Неважно. Удивительно уже то, что в свои тридцать пять женщина до сих пор не свихнулась. — Ну? — кидает она, опуская взгляд к лезвиям. — Ливия Аккерман… — начинает пленник, с довольной улыбкой смакуя каждую букву редкого имени, — Помнится, мне сказали остерегаться тебя единственную еще до битвы при Шиганшине, — У женщины снова все сжалось. Этот монстр посмел упомянуть тот день, — Так и было: ты единственная, кто смогла бы одолеть меня. И одолела… А, еще та девчонка, возможно, якобы сестрица моего братца. А знаешь почему? — Потому что ты невнимательная огромная зверюга, и любой солдат с силой выше среднего может в ближнем бою тебя на куски покромсать?       Вечная ухмылка вновь на хитром лице. — Никогда не задумывалась, откуда у девчонки из трущоб с таким ростом и комплекцией настолько нечеловеческая сила? Титаническая, можно сказать, — Зик повернулся к женщине всем телом, подвигаясь ближе, смотря свысока, — Наверное, задумывалась. Я скажу, почему: потому что у вас, Аккерманов, существует инстинкт. Вы находите избранного и подчиняетесь его воле, получая при этом так называемые «сверхспособности». Проще говоря — вы становитесь личной охраной своего избранного. Нет, скорее… Я бы сказал рабами, рабами своего хозяина, его идеологии, его… — Ты что несешь? — Перегнул? Понимаю, нелегко слышать. Узнать, что вся твоя жизнь была ложью. — Ты посмел назвать мои чувства обманом, грязная ты скотина? — Ливия поднесла заточенный клинок к горлу заклятого врага, а в глазах горевшая ярость скрывала страх и надежду. Надежду, что абсолютно каждое его слово — ложь.       Неаккуратное слово — чувства. Эта тварь увидела все, абсолютно, заметила печаль в ледяных глазах и еле-заметные признаки еще живой души. Зик улыбался. — Чувства… Так ты мне за любовника мстишь? О, или не любовника? — Йегер не боялся, — Эрвин Смит предпочитал других женщин? Или мужчин?       Солдаты обернулись, услышав громкий треск чьих-то костей. «Вам нужна помощь, капитан?» — донеслось из ночной мглы, и ответом послужило короткое «Все в порядке». — Черт… Больно! — Зик берется за вывихнутую челюсть, ругаясь на всю лесную чащу.       Ливия хватает его за волосы, как она того желала, как ей иногда снилось, уничтожала взглядом его высокомерие. Ему больно, совершенно точно. — Мне хочется вырвать твой язвительный язык не потому, что я искусственное оружие, коим ты меня прозвал, а потому что ты, отребье, убил сотни наших солдат. Слушай меня! — Аккерман дергает его, когда он посмел отвести взгляд. — Ты превратил невинных людей в титанов. Ты убийца, без своего крика абсолютно беспомощный, ты ублюдок, которого очень легко победить.       Она отпускает его. Отходит подальше, поворачивается лицом к бесконечному лесу… К тому самому. Глубокий вдох и выдох, руки перестают нервно сжиматься в кулак, уголок губы не дергается от нервного тика. Только бы не сойти с ума — до конца этой истории осталось недолго. А дальше… — Меня одно прельщает, — снова решает попытать удачу Зик в разговоре с этой женщиной, — Жить в твоей голове. — Что? — Ливия чуть не засмеялась от настолько абсурдной фразы. — Я наблюдаю за тобой. Единственная твоя эмоция — ненависть, и — о! — как ты обворожительна в этой ненависти ко мне! Ты живешь благодаря этому чувству — чувству мести.       Ливия хочет все отрицать. Не может — только нервно усмехается, слушает, а он продолжает: — Кому ты служишь? Что ты будешь делать после моей смерти? — Аккерман молчит. Только что пыталась ответить самой себе, а он застал ее врасплох, прочитал мысли, надавил на самую глубокую рану… Ливия снова напрягается, все мускулы лица и тела каменеют, она снова хочет бить, заткнуть навсегда, взорвать изнутри. Зик говорит тише, — Тебя никто не поймет кроме меня. Никто. А я просто слишком много знаю.       Аккерман отворачивается и смотрит на своих солдат. Вспоминает Изабель, Фарлана, Ханджи и Эрвина, вспоминает о своем 104-м отряде и Эрвине, вспоминает о Эрде, Петре, Гюнтере, Оруо и Эрвине… Пытается понять, что она умеет делать хорошо кроме вечного кровопролития. Понимает — лучше всего она умеет следовать за ним. — Будешь? — предлагает ей Зик сигарету из своей полупустой пачки, — Возьми.       Ливия берет. Сначала просто держит. Потом отбирает у Зика спичку и зажигает, затягивается, вдыхает больше, чем надо, втягивает отраву в легкие под странную ухмылку Зика и чувствует еще большую усталость, заполняющую каждую клетку измученного женского тела. Так её действительно движет по жизни обещание? Она действительно живёт из ненависти и мести? Никакого света не видела Аккерман в подземном городе. Никакого света нет и сейчас в ее жизни, света в отливе мягких пшеничных волос… А что будет, когда она личными рукам убьет эту зверюгу? Действительно ли у жизни будет смысл в таком случае? С кем ей поговорить об этом? Не с кем. Не с кем говорить.       Зик Йегер — смысл жизни. Выбросить смешные буквосочетания из головы и затоптать навсегда. Как абсурдно, как нелепо…       Она докуривает сигарету до середины, топчет ногой вместе с ненужными мыслями, резко поднимаясь с гнилого ящика.       «Мерзкий ублюдок», — говорит она себе, уходя в ночную тьму.