Мапа

Духи погоды дали передышку, угомонив свирепую метель, и Чанель, пользуясь этим, устремляется с копьем в тайгу – почти все запасы свежего мяса были подъедены за эти дни, да и юколы на крюках становилось все меньше. Кёнсу садится чинить силки, но работа настолько легкая, что маята настегает его к полудню, а потому, недолго думая, он решает внести свою лепту в их скромный отшельничий быт, и, отыскав в углу, на полатях, и смахнув пыль со своего колчана и лука, направляется, пока Чанёль не видит, в пролесок за ключом. И какова же его радость – до поднятой к небу головы и родового клича радость, – когда удается справится с парой колонков. Видел бы из племени его кто, то засмеяли с такой добычи, но Кёнсу, просидевшему без охотничьих подвигов долгое время, даже колонки за счастье – они хоть и мелкие, и мяса в них на один зуб, но из меха получатся добротные варежки, согреющие в самую лютую стужу – чем не трофей? После, ублаготворенный вылазкой, Кёнсу, с удовольствием подмечает приятную ломоту в теле от испытанных нагрузок, и его даже не воротит сварить наваристую кашу для Чанёля, чтобы похвастаться добычей – вот, смотри, я тоже могу нас прокормить теперь, а не все на твоей шее сидеть. Когда скрипит дверь, которую бы смазать не помешало давно, и обязательно он этим займется, Кёнсу подскакивает с пола, улыбаясь, но так и замирает на одном месте – на пороге незнакомая девушка в цветастом лэлу с яркими бусинами и совсем без тулупа. И даже не это поражает, сколько цвет волос гостьи – две косы свисают на груди, и они настолько рыжие, насколько шкура лисицы на солнце. Ни разу за свою жизнь Кёнсу еще не видел такое чудо – все девицы в двенадцати племенах имели жгуче-черные волосы, впрочем, как и мужчины. И глаза у незнакомки необыкновенные, на дне которых открыто плещущееся лукавство, задор и едва заметная угроза – угроза ему, Кёнсу. Кёнсу бы принял ее за заблудшую, но за околицей с одной стороны тайга непроходимая, а с другой – гора, которую не всякая птица перелетит – откуда ей здесь случайно взяться? Да и отсутствие теплой одежды настораживает, как и поджимающиеся пальчики на необутых ногах. Она будто и вовсе не чувствует холода, что подозрительно вдвойне – во двор воду в чане вынеси, замерзнет, моргнуть не успеешь. Она тоже застывает, прикрыв дверь, смотрит в полумраке зимника настороженно, и будто зубы оскаливает. И Кёнсу убеждается, что не впервой ей здесь бывать еще до того, как она рот открывает. – Кто ты? И где Чанёль? Кёнсу не может язык оторвать от неба, потому что одна догадка нагоняет другую. Так вот кто одежку для Чанёля таскает? Так вот ради кого он забыл дорогу домой. Так вот… Чанёль не заходит, а влетает в дом, сразу бросаясь в объятья прекрасной девушки. – Минсок, я так рад. Следы увидел и сразу прибежал. Долго же вас… Кёнсу больше не вслушивается, что они говорят – счастливые и довольные от близости друг с другом. Его пронзают тысячи игл, словно напоролся на заросли аралии, и застрял навеки. И, кажется, этим двоим нет дела ни до кого, хотя Чанёль между прочим называет его имя. Кёнсу настолько больно, как не было при ранах, что хочется врезать, как следует, подсечь под колени, чтобы задницу свою тощую об пол отбил, выгнать эту Минсок, закрыть дверь и сделать вид, что и не было ничего. И откуда в нем это, спрашивается. Но самое болючее, что Чанёль – смешливый, открытый, широко тянущий улыбку, болтающий без умолку – вновь возвращается, но не к Кёнсу. И это то самое чувство, с которым не получается справиться, стоя рядом и ощущая себя лишним. Кёнсу быстрым шагом обходит их, не обращая внимания на удивленный оклик, резко сдирает с крюка свой полушубок, берет лук и закидывает на плечо колчан. За многие месяцы без Чанёля он понял одно – тайга, если и не избавляет от тоски и страданий, то делает их менее звучными в душе, притупляя, заменяя другими порывами. – Я скоро вернусь, – только и говорит Кёнсу, не сомневаясь, что два лебедка, занятые более важными делами, его и не услышали. И эниэ, будь он здесь, сказал, что сын поступает опрометчиво, бежит от сложностей, словно недовольная аси. Но отца нет, а Кёнсу никто не научил справляться вот с таким непонятным по-другому – не скандалить же при посторонних, да и не в его духе споры разводить. И прогулка по морозу, кажись, самое верное намерение. Чанёль Кёнсу не останавливает. Только будучи за порогом, но еще не прикрыв дверь, он ловит звонкое в спину: – Эй, хмурной, муженька там моего встретишь, передай, чтоб с добычей не баловался, а в дом шел. И камень – с острыми, словно заточенный нож краями – валится с души Кёнсу. Возвращаться, конечно, глупо, но вот подмигнуть, расплываясь в дурной улыбке, самое то. И крылатой красногрудкой выпорхнуть из дома. Муженька вернуть? Да если надо он весь лес облазает, лишь бы эта Минсок счастлива была, и забота о Чанёле её ограничивалась подаренной одёжкой. За околицей притоптышей много, и, что немного сбивает с толку Кёнсу, по большей части звериные следы, которые он без труда определяет: легкие – лисьи и волчьи, тяжелый – кабарги, а кое-где и медвежьи, заметенные утренней поземкой. Он идет на самый четкий, тот, что уводит вправо от горы в тайгу. Кёнсу пробирается по петляющим последкам сквозь частокол деревьев недолго и вскоре выходит на небольшой лысый пригорок – здесь только несколько редких сосен и елей, да высокие кусты медвежьей ягоды, на которых еще можно заметить нетронутые птицами красные грозди, припорошенные снегом. Эти багровые пятна на белом фоне приковывают внимание, и Кёнсу, улавливая сбоку движение, благодарит богов, что не растерял сноровки за долгие недели болезни, потому что успевает в последний момент пригнуться и нырнуть за ствол сосны прежде, чем будет замечен. Серый с черным отливом по бочине волк выгоняет на пригорок жадно дышащего кабарга, и того кидает на открытом перелесье от куста к кусту, от дерева к дереву. Кёнсу по-доброму посмеивается про себя – хорош муженек у этой Минсок, ничего не скажешь. Небось, при виде хищника забрался на ствол сосны и теперь наблюдает со страхом, как его добычу гоняет зверь. Кёнсу осматривает близ стоящие сосны и ели, пытаясь заметить неудачного охотника, но не находит. Плюнув, он осторожно снимает с плеча лук и достает стрелу. Прицеливаясь, переводит наконечник то с кабарги на волка, то обратно, размышляя, в кого запустить стрелу первым. И тетива звенит от напряжения, а сам Кёнсу задерживает дыхание, отсчитывая в уме до пяти. И только пальцы готовы соскользнуть с прочной нити, как перед ним возникает знакомый силуэт, закрывая обзор добычи и ослепляя на мгновение переливом сочных бусин лэлу. Женский смех не глушит даже – пугает. – Ты чего удумал, хмурной? Вдовицей меня оставить в рассвете лет? Он, конечно, не самый лучший в своем роду, но другого мне не надо. Кёнсу думается, что человек столь бесшумно подобраться не может, да еще к охотнику, который не первогодка неопытный. И на духа тайги, проживающего под пнем, Минсок не похожа - те больше морщинистые и с рогами рисовались. Только других объяснений, как она так резво и незаметно возле него оказалась, Кёнсу найти не может, как и слов, что ответить, демонстрирующей небольшие верхние клыки в улыбке, Минсок. И вновь ощущение опасности накрывает с головой. Кёнсу еще более сбивается с мысли, когда кабарга ускакивает в чащу леса, а волк не кидается за ним в погоню, подгоняемый голодом и природой хищника, не рычит, вздымая шерсть на загривке дыбом, на людей-врагов, но лишь встает рядом со странной гостьей, ластясь к ее рукам, мордой утыкаясь в ноги. Безумная?! Волка приручила? Кёнсу шальным взглядом встречается со взглядом стоящего поодаль Чанёля, и тот белее снега, мертвее засохшего дерева, возле которого застывает соляным столбом. – Чанель? – Кёнсу тускнеет на глазах, и то, что Чанёль не выдерживает его взгляда, лишь доказывает, что жуткие догадки, которые змеями уже пробирается в душу, могут оказаться верны. – Чанёль? Он судорожно ищет взглядом волка, но не находит, лишь Минсок, кутающую какого-то парня, топчущего голыми пятками снег, в тонкий птэгуэ. Кёнсу хоть и смеется над поверьями предков, но как не поверить, если вот оно – перед глазами прямо, перед носом. И следы лисьи, глаза лисьи и повадки, как у хищницы, складываются воедино в образе Минсок. А Чанёль, получается… – Прости, Ёль, я думала, он знает. Кёнсу разворачивается и бежит, бежит не столько от своих страхов, сколько от своего сердца, от той правды, которую читает в заострившихся чертах лица Чанёля. Вина снедает его, как Кёнсу раньше этого не замечал? И сейчас Кёнсу стремится туда, где он сможет себя защитить. Туда, где он будет чувствовать себя увереннее. Кёнсу торопится к зимнику, но слышит поскрипывание снега позади под тяжелой поступью мощного, грузного тела, словно мапа гонится за ним по сугробам. Нагоняет его Чанёль возле дома, но не подходит близко, взглядом упираясь в кидающий отблески на солнце металлический наконечник, смотрящий прямо в его грудь. – Не подходи ближе, пока все не расскажешь. – Кёнсу… Они ушли. – Что… что здесь происходит, Тава? Кто они? Кто ты, Чанёль? – Они пришли из-за горы, а я… – Чанёль закрывает рот на полуслове, но Кёнсу не готов в очередной раз принимать отговорки и молчание, ответы нужны ему здесь и сейчас. – Говори! Как ты спасся, Чанёль? Я лично видел на той поляне твои следы и следы медведя! Как тогда? – Ты знаешь, Су. Знает. Возможно, с первого дня знает, оттого тянет теперь что-то в грудине, раны зудят, а перед глазами все произошедшее на опушке складывается в единую картину. И глубокие изменения в Чанёле теперь объяснимы, но не оправданы. Да и прок теперь какой от всех этих знаний. Лишь гнев и страх, страдание и недоверие. – Ты убил Ша, ты ранил меня, что я чудом уцелел?! Это все ты, отвечай?! Что ж не бросил меня там сдыхать? Совесть замучила? Чанёль с каждым словом, брошенным Кёнсу, морщится, словно от невыносимой боли, сжимает кулаки до побелевших костяшек, и молчит. И Кёнсу замолкает в ответ, потому что не знает, как заставить этого нового Чанёля открыться. Он-то думал, ложась с ним в одну канами, что нет страшнее секрета, чем те чувства, что они испытывают друг к другу, но обманулся. Сам себя обманывал все эти дни-недели-месяцы. Мапа. Чанёль – мапа, и с этим придется как-то жить. И сам Чанёль думает так же, выпрямляется неожиданно, впивается в Кёнсу совершенно больным, бесконечно темным взглядом и не кричит, но воет: – Меньше всего я хотел причинить тебе вред, Миаван, веришь? Я ведь и не думал, что ты под лапу нырнешь. Я ж только нож выбить хотел и уйти – взглянуть на тебя одним глазком и уйти. А все вот так... Кто я? Ты спрашиваешь, кто я? Да я понятия не имею, как это называется. Человек-зверь? Перевертыш? Как не назови, суть моя не изменится! Духи ли посмеялись надо мной, боги или кровь отца в тот день во мне проснулась, кто знает, и если бы не Минсок, если бы она не нашла меня тогда в лесу – замученного, растерянного, злого, – и не объяснила, что я нормальный, что много нас таких за горой, то вряд ли бы я стоял сейчас перед тобой. Того Чанёля, которого ты помнишь, больше нет, и одно меня с ним связывает – это ты, Кёнсу. – Ты – гойнай, ты – насмешка богов, Чанёль! – Кёнсу вновь вскидывает лук, не замечая, как дрожат собственные пальцы, вцепившиеся мертвой хваткой в дугу. – Я избавлю тебя от страданий. – Только целься в самое сердце, слышишь? Чтобы без мучений. Кёнсу понимает, что Чанёль даже не думает сопротивляться. Он опускает свою кучерявую голову, словно зверь преклоняет морду перед охотником, весь такой открытый, родной. Кёнсу перестает удерживать тетиву, и та заливается тонким плачем, вторя душе охотника. Но стрела летит поверх Чанёля, в лес, впиваясь в ствол дерева в шагах двадцати от них, и вокруг вмиг воцаряется пронзительная тишина, будто время замерло на месте. Кёнсу опускает лук и сплевывает на землю горечь, скопившуюся во рту. – Пусть боги и духи сами решают твою судьбу. Я на себя такой ответственности не возьму. Чанёля бьет крупная дрожь, но ни звука не слетает с его уст. Только Кёнсу, впервые, наверное, не нужны слова. Он разворачивается и быстро уходит прочь, и ему все равно, что ночь рядом, уже цепляется за верхушки деревьев, и что он за сотни тысяч шагов от селения своего племени, что зима в тайге опаснее зверя - все не важно, даже, если в лапы самой Туа попадет, лишь бы здесь не остаться. Потому что нет здесь защиты. Потому что перед Чанёлем он все так же слаб. Потому что желание поддаться искушению вновь слишком велико. А ветер дует в сторону зимника, и со всех сторон, от каждого дерева и куста доносится грустное: "Прости, Миаван, прости меня". Ноги вязнут в сугробах, и передвигаться без лыж тяжело. Кёнсу проваливается едва ли не до колен, и чем дальше от зимовки, тем рыхлее и глубже становится снег. Там, где не может справиться с густыми, переплетёнными лапами-ветвями елей, Кёнсу ложится на живот и ползет. И выбивается из сил в скором времени. Пар изо рта почти не заметен в вечерней поре – зимой темнеет рано, и Кёнсу высчитывает по одиноким лучам прячущегося за макушками деревьев солнца, что до полного мрака, когда хоть глаз выколи, если не будет на небосклоне луны, примерно, шагов двести. А потом можно просто лечь и сдохнуть на морозе. – А что тянуть, – заходится неестественным, диким смехом Кёнсу и, распластавшись на спине, смотрит в темнеющее небо. Зверь ли его заберет или холод – без разницы. Об одном жалеет – так и не попрощался с отцом, не увидел его, не успокоил, не подарил внуков, не проводил в последний путь душу. И он бы пожалел Чанёля еще, если бы не было так жалко себя – жалко настолько, что жгучие слезы скатываются по обмерзшим щекам. Краем глаза Кёнсу замечает мелькнувшее слева серо-рыжее пятно, и ему шаманом не надо быть, чтобы знать, кого в вечернюю пору привело на его запах. Тигры не редкость в этих краях, но встречи с ними даже самые опытные охотники избегают – в силе и в ловкости диким кошкам равных нет. Но в Кёнсу взгревает что-то, похожее на охотничий норов, и без боя не сдамся, понял? Он, пока полосатый хищник подбирается к нему, встает на ноги, насколько позволяют сугробы, берет лук в твердые руки и ждет, когда кошка подойдет на расстояние выстрела, чтобы в сумерках точно не промазать. Тигр рычит, бьет лапой о снег, и внутренний зверь Кёнсу ему вторит. Ты охотник, и я охотник, живым из схватки выйдет только один. Животное не чувствует угрозы, прибавляет скорость, и у него одна задача – убить. Задача Кёнсу – выжить, и он зорко следит за каждым рывком хищника. Но вот чего не ожидает ни тот, ни другой, что навстречу тигру из-за дерева выскочит огромная бурая туша, в два раза превышающая размеры полосатого. Тигра отбрасывают ударом головы на несколько шагов от Кёнсу, который и лук опускает, наблюдая за боем двух гигантов. Тигр резво поднимается на лапы, тряся головой и скалясь, и направляет свой гнев на «соперника» по добыче. И он молодой, верно, еще потому, что успевает цапнуть медведя за бедро и разодрать когтями морду, а потом вновь отлетает в сторону от сильного удара. Медведь встает на задние лапы, разевает пасть и ревет на весь лес, и даже Кёнсу пробивает дрожь от этого грозного рыка. Тигр отступает, шипя, и вскоре скрывается в зарослях пихты – своя шкура дороже. Только поняв, что тигр не вернется, мапа, тяжело дыша, оседает на снег, пачкая его алыми каплями, и голову поворачивает в сторону Кёнсу. Кёнсу не видит в темноте, но, кажется, всем телом ощущает нечеловеческую тоску. И, наверное, медведь ранен намного сильнее, чем ему привиделось. Чанёль ранен. Кёнсу на животе подползает к нему, оставляя после себя змеиный след, и хватается за шерсть на лапе. – Вставай, ну. Поднимайся. И рука у него вся липкая от крови, а сердце пропускает несколько ударов. – Оборачивайся, слышишь? Я тебя не дотащу… такого. И на его глазах происходит таинство, которое разве что в сказках ребятне рассказывают: мех словно врастает в кожу, клыки пропадают, морда втягивается, расплющивается, будто ударили о камень, и Кёнсу прикрывает веки, чтобы не видеть остального – он не готов пока, – а когда открывает, то перед ним уже Чанёль – израненный, с переломанной от укуса кистью, – сжимает его руку и шепчет тихо: – Останься. До весны останься, не уходи.