Мапа

Лихорадка не возвращается, и Чанёль признает, что это хорошо – друг отступил от порога буни, и больше духи за ним не придут. Кёнсу, пару раз до этого покалеченный лесным зверем, знает, что тот прав, но всё же проводит ещё несколько дней, не вставая – Чанёль настаивает неожиданно твердо, а Кёнсу слишком слаб, чтобы спорить по этому поводу. Впрочем, с Чанёлем не было и вовсе желания спорить – что-то поменялось в товарище, а вот что именно, Кёнсу еще до конца понять не может. Так, выцепляет по крупицам, пока из своего угла следит, когда есть возможность, за снующим по дому и занятым своими делами Чанёлем – взгляд стал более жестким, вытесняя детский задор; росту прибавилось, словно на дрожжах все эти месяцы просидел; не смеется совсем, хотя раньше хохот его разносился по селению с утра до вечера, отчего не шибко старые охотники его жаловали в своих рядах – распугивал и глухарей в лесу, и рыбу в реке, и ему и повода не надо, чтобы залиться грудным, неудержимым гоготом, который в тайне приводил Кёнсу в восторг. Он не умел вот так, от души и во весь голос. А ещё Чанёль мало говорит, и больше по делу, чем обычно обо всем подряд, и это самое непонятное. Кёнсу, снедаемый любопытством, о чем не расспрашивает его эти дни, на все получает неизменно один ответ: – Сейчас не до важных разговоров, ты очень слаб. И это такое решительное «нет», которое сбивает с толку – Чанёль никогда ему ни в чём не отказывал ранее, и попроси он его нырнуть в ледяной поток Элдэна, и то бы не отказал. Он кажется Кёнсу отстраненным, замкнутым, даже чужим порой, что хочется ударить его, высмеять, как обычно, вернуть себе того общительного, беззаботного Чанёля, которого он знал. Кёнсу по крупицам вытягивает новости: в бреду он провалялся почти месяц; за окном правит зима, зайцев много, а оленей в тайге почти нет; зимник найден Чанёлем случайно; они сейчас у подножия горы богов, оттого и ветер кровлю не гнет. И это всё. Лишь единожды с друга спадает отчуждение – когда Кёнсу спрашивает о Ша. Он застывает скалой, нависая с ложкой и тарелкой каши в руках у лежака, и сочувствие так и плещется в его темных, проницательных глазах. – Мне жаль, правда, но пес погиб. Кёнсу прикрывает веки и не видит более ничего: ни горечи в чужом взгляде, ни перекошенного в тревоге лица, ни подрагивающих от беспокойства рук, что, глядишь, каша вывалится на пол. Мысленно Кёнсу отдает дань уважения верному слуге, который был с ним с первой охоты. И Кёнсу ни разу не пожалел, что, будучи мальчишкой, отбил кутенка у старого шамана – тот бы его все равно загнал в свою упряжку, а пес – боец, он ведь Кёнсу до последнего защищал, вступил в схватку, в которой не мог одержать победу, отчего и сгинул раньше положенного срока. От еды тогда Кёнсу отказывается, лишь ныряет поглубже в меха, укутывается с головой и отворачивается к стене. И вопросы о спасении самого Кёнсу, как и Чанёля, зависают в воздухе, и Кёнсу боится представить, что пережил друг, если потерял самого себя, суть свою за какие-то три полные луны, но после очередного отказа обещает себе, что дождется, когда Чанёль сам захочет рассказать о своем спасении.

***

Запах бобрового жира бьет по носу, от чего мутит не на шутку, и скорей бы это закончилось. Лежачая жизнь не для Кёнсу, привыкшего с утра до ночи, а иногда и несколько лун подряд, пропадать в тайге, выслеживая лося или зубастого, но и увечья настолько жуткие, опасные получает впервые за двадцать зим своей жизни. Он тешит себя, что может сидеть, встает иногда и всё чаще не нуждается в помощи, чтобы поесть, умыться или дойти до отходного места, а значит в скором времени и вовсе оправится. Лишь за его ранами всё так же ухаживает Чанёль, и, что поражает, совсем не морщится от дурного смрада. Он делает все осторожно, бережно, чтобы не содрать корочку с затянувшихся ран. О Кёнсу разве что мать в раннем детстве так заботилась, как он. И сегодня Чанёль, умостившийся на корточках с глиняным горшочком возле канами перед сидящем Кёнсу, особенно осмотрителен, хотя супит брови и поджимает губы, когда проводит, едва касаясь, по краям четырех глубоких царапин – это так похоже на нежность, что Кёнсу перестает дышать даже, и алым покрываются щеки. Чтобы избежать собственной неловкости, Кёнсу шутит, называя это подарком мапы, но Чанёль не смеется над остротой, скрывая за веками что-то похожее на ненависть, продолжая ласково водить по холодной коже горячими пальцами. Кёнсу и сам не понимает, чего смущается, но хочет как можно скорее избавиться от непонятного скручивающегося водоворота в животе, потому отбивает от себя руку Чанёля и сопит мнимым возмущением: – Да что ты со мной, как с эктэни возишься? Я – охотник, и к ранам привыкший. Чанёль поднимает взгляд, и в нем уже ни намека на злость или гнев, но Кёнсу под этим взором – напряженным, пылающим, с искрами дикого и неведомого – испытывает ещё большие неудобства, чем от своих неясных томлений, и не выдерживает первым, отворачиваясь. – Да, ты не эктэни, – голос Чанёля, словно густая, вязкая смола, растекается по венам, и жарко становится уже не от очага, и, кажется, воздуха в фанзе не хватает на двоих. Будто чувствуя кожей чужое неспокойствие, Чанёль вновь закрывается, замыкается в себе, резко поднимается на ноги и, уже отходя, грубовато бросает через плечо: – Больше перевязывать не будем. Пусть сохнет. И вот еще одна черта, которая явственно выражена теперь в Чанёле – способность убегать. Убегать не только от разговоров, но из дома, от Кёнсу, выворачиваясь речным ужом, точно ему места мало рядом или вынужденный «гость» его напрягает, оттого, где угодно, но не вместе, не под одной крышей. Только Кёнсу, на удивление самому себе, настойчив, как никогда, и ему, нужно во что бы то ни стало, хоть на короткий миг, покинуть четыре стены зимника, избавиться от запаха болезни, пропитавшего казалось все в доме. И он не требует даже, а умоляет, пока Чанёль не сбежал в очередной раз, и тот, поразмыслив, соглашается. В этот же день Чанёль позволяет Кёнсу выйти на свежий воздух, но перед этим, словно мамка ребенка, одевает в свою чистую, добротную одежду, вытащенную из большого сундука на полатях и сотканную явно не чанёлевскими умелыми руками. Она велика, пэру почти доходят до щиколоток, а чулки – до колен, но на удобство Кёнсу не смеет жаловаться. И он, видимо, выглядит настолько нелепо в штанах не по размеру и свисающей миата, что Чанёль впервые не может скрыть улыбки. – Зато ты юркий, – пытается утешить он Кёнсу, завязывая пояс, и тот не смог не согласиться. – Откуда такие крепкие и красивые вещи, будто девицей сшиты, Тава? – интересуется Кёнсу, разглядывая вышивку на поясе. Чанёль на миг перестает обматывать нарукавник, задерживает дыхание, и Кёнсу знает, что друга задел не столько вопрос, сколько детское прозвище. И он уже готов, что Чанёль в очередной раз промолчит, но тот, накидывая на себя тулуп, все же отвечает: – Подарили. И ни слова более Кёнсу от него не слышит. И, конечно, все у него внутри вскипает от любопытства, но он помнит о своем обещании – Чанёль должен сам поведать. Снега выпало с локоть, и Кёнсу щурится с непривычки, вытирает варежкой выступившие от искрящейся белизны и солнечных лучей слезы на глазах, пытаясь привыкнуть к забытой обильной яркости снежных сугробов в ясный день, и вдыхает полной грудью морозный, чистый воздух. Когда резь в глазах проходит, Кёнсу, придерживаемый за локоть Чанёлем, делает первый шаг, чувствуя, как ноги утопают в мягком и белом. Он с ребячливой пытливостью оглядывается по сторонам, обнаруживая несколько протоптанных троп от фанзы в тайгу, утес, нависший над самым зимником и прикрывающий его кровлю от снегопада и ветров, и Чанёль не обманул, сказав, что они возле Хинган – горы богов – краю целого мира. Сколько до нее от их поселения? На собачьей упряжке лун восемь, не меньше. Сколько раз они с Чанёлем глядели поверх вечно зеленых верхушек на пик Хинган, заволоченный туманной дымкой и подпирающий небо, рассуждая – а каково живется богам на такой высоте? И вот теперь они оба здесь, но богов все еще не видно. Чанёль, видимо, тоже вспоминает россказни предков и их с Кёнсу восторги, трет нос, а потом говорит едва слышно, задумчиво: – Я был на вершине. Там… богов нет. Но за горой есть деревня, где живут… – Чанёль запинается на полуслове, и Кёнсу выжидающе смотрит на него, ждет продолжения, но тот отмахивается только свободной рукой. – Забудь, неважно это всё. «Важно! Для меня важно!» – хочется кричать Кёнсу, вырубить непроходимые заросли-дебри, которые Чанёль вырастил между ними, но он только молча проглатывает очередную попытку не пускать его дальше, чем нужно. И первая радость от того, что его Чанёль жив, окончательно спадает, сменяясь растерянным – а его ли это Чанёль? И только взгляд исподтишка, который Кёнсу ловит на себе время от времени, возрождает уверенность, что помочь Чанёлю в его силах – ведь на чужих людей с такой теплотой не смотрят, нет. Заходить после прогулки в душную фанзу тяжело, но Чанёль настаивает, что на сегодня хватит, и переутомление может плохо сказаться на заживляющей силе организма. Кёнсу усмехается такой "медвежьей заботе", и согласен, да, на все согласен, но можно ли ему бывать на прогулке чуть чаще? О том, чтобы пойти в тайгу и поохотиться хотя бы на беляка он и мечтать не смеет, но присматривает тропу для будущей вылазки – не сидеть же ему взаперти до весны, пока снег не спадет, и они с Чанёлем не вернутся домой? О том, что Чанёль идти вместе с ним не захочет, Кёнсу старается не думать – слишком тяжелы мысли об еще одном расставании. Через несколько дней в тайге начинается пора вьюг и буранов, Чанёль ходит из угла в угол, но выйти за порог фанзы не рискует. Кёнсу видит, что бездействие утомляет его больше, чем недельная охота, и к вечеру, сам того не желая, находит ему занятие своим «как бы я хотел смыть этот проклятущий запах с себя». Чанёля дважды просить не нужно. Он натаскивает воды с незамерзающего ключа, бьющего у самого зимника, кипятит в чане и, несмотря на сопящее возмущение, моет спутанные от пота и лежки волосы Кёнсу горькой полынью, помогает сбрить поросль на лице и начинает обтирать влажной тряпкой. Кёнсу рад, что от него перестанет вонять бобровым жиром. Кёнсу не рад, что с ним возятся, как с мальцом, который едва научился ходить, что бьет по гордыне не к месту. Но о своей гордыне Кёнсу быстро забывает, стоит Чанёлю влажной тряпкой пройтись по внутренней стороне накаченного бедра, возрождая в теле Кёнсу знакомый водоворот, спускающийся к низу живота. Кёнсу вздрагивает, непроизвольно зажимает ноги, чем делает еще хуже – рука охнувшего от неожиданности Чанёля так и остается меж его бедер, и уши краснеют в один момент. – Я же не больно? – Чанёль выглядит потерявшимся и немного испуганным. – Нет, не больно, – тихо сипит оленихой в брачной период Кёнсу и расслабляется, позволяя чанёлевской руке покинуть искусственные силки. И всё же отбирает тряпку и дальше сам, а то, еще чего недоброго, Чанёль поймет, что с ним творится. Кёнсу не глупый, и об отношениях мужчин и женщин знает достаточно, но проблема в том, что Чанёль далеко не девица с округлыми бедрами и выпирающей грудью, так откуда такая реакция на простые касания, как будто впервой им вот так, в чем мать родила друг перед другом. А Чанёль и сам доволен избавиться от тряпки, без споров кидает ее в протянутую руку, вздыхая глубоко, и запинаясь и хватая в руки тулуп и петли из ремня, произносит: – Ты осторожнее только, без быстрых движений, хорошо? И вьюга поутихла, я силки проверю. – Не на ночь же, Тава? – Не переживай, они рядом, скоро вернусь. Кёнсу не ждет его, сон оказывается сильнее. Но просыпается ночью от того, как непривычно жарко и тесно – Чанёль рядом, хотя до этой ночи предпочитал спать на холодных полатях. И вроде раньше тоже вот так, спина к спине, но что-то выдергивает Кёнсу из сна окончательно. Он зажимает рукой пульсирующий уд, кусает губы от пронзившего наслаждения, и понимает краем сознания, что это Чанёль виноват, что с ним происходит что-то болезненно-прекрасное и дурманящее, а не те девицы, что постоянно набивались к нему в жены. И можно в уме до конца ночи упрекать в этом или самого Чанёля, или четыре стены, где он торчит безвылазно почти месяц без других людей рядом, но Кёнсу-то не привыкший врать самому себе. Весь следующий день он загоняет все дурные мысли глубже, прячется за рутиной повседневных дел, как за стеной, но и в эту ночь все повторяется. В полудреме, за закрытыми веками видятся два сильных, жилистых тела соединены так тесно, что не поймешь, кто где, как и то, сон это или реальность. Все смазывается в голове, затирается мельчайшей пылью, как тогда, когда выжигало изнутри лихорадкой, и шепотом в самое ухо ошпаривает, словно кипятком: – Я помогу тебе, хочешь? Станет легче. Кёнсу распахивает глаза и встречается взглядом с диким пламенем чанёлевских глаз – тот настолько близко, прижимается к его боку и не спит давно, наблюдая из-под пушистых ресниц за каждой эмоцией, гуляющей на его лице. – Я не знаю, – задушено шепчет Кёнсу, и ведь правда не знает. – Мне уйти? – голос Чанёля сжигает заживо, волдырями вздувается на коже, и вот он – путь к отступлению, но Кёнсу он не нужен. – Я не знаю, – повторяет он и выдает то единственное, что тревожит: – Это не нормально. – Не все ли равно, миаван? Все равно. Если это Чанёль, то все равно. Если это руки Чанёля, пусть даже там, где еще никто другой вот так откровенно не касался, кроме самого Кёнсу. Он выгибается, когда широкая горячая ладонь, распутав шнур на поясе, пробирается в пэру и сжимает его член. Чанёль двигает рукой мучительно медленно, сводя с ума. Вверх-вниз. Вверх-вниз. И сам Кёнсу поднимается и падает с каждым новым движением, цепляется зубами в ребро ладони, чтобы не стонать в голос, и не получается, когда Чанёль наклоняет голову, не спуская взгляда с лица Кёнсу, и втягивает в рот сначала один сосок, потом второй, обводя их языком. И «ненормально» теряется, пропадает вовсе с первыми судорогами наслаждения, ведь не может быть ненормальным то, что делает тебя абсолютно счастливым. Не может? Чанёль дожидается, когда дыхание Кёнсу выравнивается, и хочет уйти после, но Кёнсу не дает. Тянет обратно на канами и, совсем не стесняясь, преодолевает слабое сопротивление и дарит ему все то же самое, что получил несколькими мгновениями ранее сам, выцеловывая щеки, скулы, лоб, мечущегося от каждого неровного движения Чанёля. До губ не касается, но Чанёль, ухватившись за затылок, влечет его к себе, и Кёнсу впитывает в себя каждый вздох, каждый стон. Верх-вниз. Верх-вниз. Вниз падают они вместе. С утра Кёнсу просыпается от ощущения одиночества – Чанёля рядом нет, и глупо было рассчитывать, что после того стыда, что они творили ночью, тот не сбежит с первыми лучами солнца. Кёнсу не обидно – скорее, грустно, что Чанёль опять сбегает от него без единого слова. Волнение приходит позже, когда на тайгу спускаются сумерки, а за дверью завывает вьюга. Кёнсу достаточно оправился, чтобы одеться теплее и шагнуть за порог. Хлопья липкого, мокрого снега лепят глаза, и тропу замело окончательно, как и следы Чанёля, потому не понять, в какую сторону он направился. Накидывая капор и капюшон посильнее, Кёнсу обходит фанзу и, несмотря на валящий стеной снег, взбирается на нижний каменный выступ, потом на следующий, стараясь добраться до вершины нависающего утеса. Там он сможет оглядеться и, возможно, увидит Чанёля. И по опыту знает, что пустое с таким бураном, но не может себя заставить отступить и вернуться в теплый дом, пока Чанёль не рядом. Неприспособленная для горных походов подошва нантамов, соскальзывает с последнего валуна, и Кёнсу лишь руками уцепляется за каменный выступ, стараясь подтянуться и вернуть устойчивое положение. Не ко времени рана, оставленная лапой медведя, дает о себе знать, и тянущая боль разрастается в груди. Кёнсу вниз не смотрит – знает, что, если свалится, то убьется – высота приличная, да и камни острые. Он пытается найти опору, но ветер мотает из стороны в сторону, забирая последние силы, и ощущение близкого конца настолько четкое в его голове, что не понятно, смеяться или плакать – спасся из лап медведя, но погиб от собственной неосмотрительности. И все из-за одного – Чанёля. – Чанёль! – кричит Кёнсу с усилием, и вьюга подхватывает его голос, разнося на несколько метров остаточное «ёль». – Чанёль! Только за ноги что-то тянет вниз, туда, где смерть, и Кёнсу дергается, чтобы избавится от этой тяги – он еще не готов, слышите, духи, он еще не готов! И голос Чанёля словно из другого мира. – Отцепись, ты, дурень! Кёнсу не сразу понимает, что его удерживают за ноги не духи из загробного мира, и это настолько неожиданно, что Кёнсу отпускает камень и летит прямо в чужие руки. Чанёль придерживает его всю дорогу вниз, а потом орет, перекрикиваю вьюгу: – Не делай так больше, понял? Не смей выходить без меня! Кёнсу теряется всего на мгновение, но в нем самом гнева за этот день скопилось не меньше. – Не смей указывать мне! Я – охотник. Я – мужчина! И если я сгину, стараясь тебя спасти, то это будет достойная смерть! – Тебя никто не просил меня спасать, миаван! Я тоже мужчина! Я тоже охотник! Я выживал без тебя долгие месяцы и справился! – Так расскажи, как ты справлялся! – Это неважно. И Кёнсу вновь видит не лицо Чанёля, а его спину, которая скроется вот-вот за снежной пеленой. Неведомая сила бросает его вперед, вслед за Чанёлем, и ему, несмотря на пережитые испытания, хватает мочи развернуть его к себе, чтобы глаза в глаза. – Мне – важно! Ты – мой, хочешь того или нет. Кёнсу не замечает, кто тянется первым, но вот они уже стоят посреди разбушевавшейся природы и губы их соприкасаются, соединяя не только тела, но и души. Это как печать на долгие-долгие годы – вместе, и даже смерть не станет преградой. Кёнсу обещает – Чанёль принимает обещание.