confined

podval capella — insane.

красное. небо — красное. асфальт, чёрный, от тугого жара плавится и темнеет, густо пересекает полосы жизней, выцарапанные каблуками, вытоптанные пыльными кедами, выдавленные шинами. небо плавится тоже — над головой оно алое, как остывающий металл, и ближе к горизонту наливается силой, течёт длинными каплями, светлеет, раскаляется — белеет. солнце превращается в густое алое пятно, холодное на рыжине, подёрнувшей горизонт, и оно течёт тоже, опадая металлом к далёкой линии слияния, где чёрное море шумит камнями, пенится громкими и упругими пузырями, чтобы отхлынуть, чтобы лизать чужие прошлые следы жадно и бессердечно. ноги гэвина давно увязли в битуме. не пошевельнуться больше. мир кончается через двести метров после рамки пешеходного перехода, который никак не смоет раскалённым и бесконечно чёрным асфальтом. а горячее плавит, плавит тело, кожа на руках давно треснула и, смоченная лимфой и кровью, она стекает, и жар лижет по-настоящему оголённые плечи, пока не запахнет жареным мясом. фигура перед ним вытянута и размыта текущим вязким небом, чёрная, нелепый мазок, она будто силится разрезать небо, но не дотягивается даже до треугольных дорожных знаков, висящих на поперечной балке перехода. фигура вязнет не только в асфальте, фигура вязнет в самом небе, будто оно, небо, совсем не где-то за пешеходным переходом, а так близко, что готово схлопнуться — и растворить всё, что осталось. плавно выкручиваясь из его объятий, фигура будто оборачивается, будто клонит голову к плечу, так непринуждённо и легко, как в дождливый вечер оборачиваются, чтобы уточнить, взял ли он зонт. у гэвина зонта нет. проверяет. когда он поднимает взгляд от сжаренных, негнущихся пальцев, ногти на которых почернели и наполовину отвалились, переход оказывается пуст.

***

bohren & der club of gore — vigilante crusade

тонкий белый луч змеится по комнате: пробегает по подоконнику, брезгливо огибая пепельницу с неловко натыканными в неё согнутыми окурками. ровняет шаг на полу. поднимается на стену, выцепляя стекла фотографий. под ними, стёклами, пусто. упирается в пустоту фанеры очередной рамки, как дуло. кажется, выстрели — и не разобьётся даже стекло. потому что рамки пустые. пустые стаканы у пола. пустая жестяная банка. наполовину пустой блистер. пустой пол. пустая тревога. гэвин жмурит глаза, которые невыносимо дерёт от света, хватается за предплечья, ведёт по ним руками и орёт во весь голос от боли — наждачкой по обнажённым, подсохшим, бешено пульсирующим мышцам. по ладоням со слоящейся кожей. криком по горлу. и открывает глаза — потому что в них будто насыпано песка, потому что жарко, потому что нельзя больше так. тёмная серость. холодный запах городского дождя — пыль и озноб, — ледяное дыхание подкравшегося утра. на миг, стоит моргнуть, под лучом света плавится пепельница, дымят окурки и лопаются стёкла. с бодрой громкой злостью рид шлёпает ладонью по подоконнику со всей силы, поднимая расстроенный встревоженный звон. но подоконник холодный, а кожа на ладони цела. сплёвывает. матерится. идёт в душ — босиком. кошмары идут по пятам со времени, когда рид себя помнит. кошмары кажутся ему пятнами — они не хотят связываться с его никчёмной жизнью, просто иногда пачкают точкой календарный лист между рядами дат. разукрашивают целые месяца; стекают по шее, брызгают на руки и ноги синюшной краской. грязной. линия жизни неловко, неравномерно умазана этими точками и пятнами. новая точка. новый день. рид считает от нуля, потому что знает это — то ли каково быть нулём, то ли каково быть тем, кого не считают. ноль и ноль. ледяная вода смывает последние разводы и залечивает последние раны, сбивает болезненное тепло только-только затянутой кожи. утирается — смазывает капли, проводит вверх по лицу, против шерсти. натягивает одежду. синяя, форма давно на радость молчаливым голодным соседям валяется на дне шкафа; своя одежда удобная. и такая же пустая, как пол, как тумбочка. как блистер. руки ныряют в карман и натыкаются на остроугольность значка. он металлом выедает ладонь, глухо, до кровоподтёков тесно и правильно умещается в сжатом кулаке. весь мир может вытечь, бессмысленный и пустой, как вода из проткнутого шара, а запах металла и ровные ссадины на внутренней стороне ладони останутся. и больше ничего. и больше ничего не надо. детройт густ от серых туч, на которые не хватило бюджета — они разорванные и бледные, неровной сеткой покрывают небо и постоянно протекают. дороги блестят от следов луж, кажутся покрытыми тонким хрустящим ледком, машина скользит быстро и слаженно под человеческими руками. грубыми, резкими, ведущими неровно и нервно. гэвин не скучал по своей старой доброй крошке, когда она отправилась на свалку. он начал по ней скучать при новой машине, крошкой которую назвать не поворачивался язык и не из-за размеров — в последнее время в любом авто есть сотня новых интеллектуальных обеспечивающих безопасность примочек. и цветом — безопасности, машин или самого цифрового века — стал синий. гэвину риду не по душе безопасность. гэвину риду не по душе синий. пусть лучше цвет плавленого металла, цвет агрессии, цвет крови, цвет распускающихся кошмаров на линии жизни, чем безжизненный синий. чем форма детектива. чем дешёвые детройтские тучи. цифры часов обнуляются, когда он хлопает дверью в участок — пуленепробиваемое стекло запирает за собой синий утренний мир. вовремя. приходится проглотить штырь и держать дисциплину, обучать время, чтобы добиться маячащей цели. мимо пробегает секретарша и спотыкается о дождь, не обливается дымящимся кофе только потому, что рид выдирает его из рук и больше не отдаёт. дерёт глаза и горло. капитан, заметив его фигуру, вскакивает, поднимает руку затянуто, а ударяет ей по столу сильно и быстро — стёкла его смешного аквариума позвенивают. но не лопаются. рид читает по жестам, и прочитанное заставляет его натянуть довольный осклаб. он заходит, не заворачивая к своему столу, не стараясь чеканить шаг, наоборот идёт развязно и, хоть быстро, с долей пренебрежения во всей ломаной тела, которая почти становится похожа на изгиб. и рид смотрит на фаулера. и фаулер смотрит на рида. с убогой пожёванной кожанкой на плечах, с красными глазами — можно было бы объясниться о пропаже вещдоков из соседнего отдела, и какая дрянь только лезет в голову, — с дымящим кофе эмили. с торчащей как-то по-смешному щетиной. с животным оскалом. он пылает ярче, чем солнце — ярче даже белого металла. если бы у фаулера был выбор, он бы никогда не делал этого. но. он указывает ладонью на придвинутый с другой стороны стул, поправляет сигарету и слишком поздно вспоминает, что даже не закурил. рид довольно тянет ему пачку тонких. он не отказывается. сплетает пальцы в замок и начинает осторожно. — как я уже говорил, просто не получится.