confined

капитан фаулер — капитан. он знает это чувство. знает, как оно умеет свербить где-то в животе, как оно клацает зубами, как оно грызёт от каждого неосторожного взгляда. в полиции можно носить звание офицера до последнего рабочего дня — и быть почётным работником. в полиции можно не надрываться, не стирать пятки в бесконечном беге за званиями и всё равно жить хорошо. примеров много. рид оглядывает участок, и все примеры проходят мимо, взгляд на них не задерживается. взгляд задерживается на андерсоне. в нём разгорается что-то злое, и это та злость, которая вечно гнала его вперёд бесконечным пульсирующим жаром. андерсон — самый молодой лейтенант штата — когда-то, много лет назад, знал его до нутра, поэтому и сейчас ему несложно перехватить этот горящий взгляд, это завистливый вызов, на который он довольно, широко и с самой тихой нотой опасности ухмыляется. смотрит сверху вниз. рид скалится в ответ и почти искрит. он пытался сдать тест на сержанта два раза. в последний раз ему не хватило двух процентов. если сдаст с третьего — будет честью участка. потому что в полиции до последнего рабочего дня носят звание офицера. даже те, кто узнают этот запал. они не тянутся, не хлопают гэвина в одобрении и снисходительном уважении по плечам, потому что восхищаться гэвином можно только издалека, а вблизи от него — от его реплик, движений, выражений лица — тянет едким низинным и откровенно низменным запахом. форма пай-мальчика, натащенная на время ожидание, облепляет его отвратительность только пуще — и не придраться. ожидая очереди на сдачу теста, рид успевает выучить всё, что можно выучить, вытренироваться так, что это скачком вверх сказывается на общем графике работы. и анабиотично ожидать второй месяц. детройт, ещё двадцать лет назад бывший памятником славной довоенной америке и её грустной легендой, снова начал привлекать людей. снова — однотипными заводами. тогда только-только поднявший голову «киберлайф» за прекрасную поощрительную сумму открыл генеральный штаб в едва дышащем городе, и медленно и верно он, город, возвращался к жизни. надробленные дочерние предприятия — бытовая техника, техника для производств, техника для сфер обслуживания, техника, техника, техника, жѝла двадцать первого века — питали друг друга и головной офис, работающий с основным проектом. о цели проекта старались много не говорить и даже не думать, и даже не верить. мощная, привлекающая как мотыльков светом «киберлайф» оживляла город и требовала избавить его от грязи. изначально полиция смогла утихомирить криминал, накинув ему лассо на шею, но когда во славу демократии захват пришлось ослабить, вернулась нужда в офицерах. в лейтенантах. в полицейских с горящими взглядами и не дрожащими, крепкими руками. фаулеру удавалось выбивать при помощи связей места для сотрудников в плотной очереди на сдачу поближе и повакантней, но каждый раз так не получалось. три с половиной месяца назад он совершенно так же сплёл пальцы, тяжело уложив замок на стол. покачал головой. сказал: «если тебе удастся засветиться в каком-нибудь деле, я смогу этим воспользоваться». и добавил: «никаких до этого времени выговоров. за опоздания, за поведение, за форму». «тогда могу ли я получить форму?» — сощурившись на один глаз, выстрелил рид. «за опоздание и поведение,» — сдался фаулер. сейчас он кажется подавленным так же. но не из-за бессилия, а из-за того, что собирается предложить. у гэвина искрит от предвкушения и какого-то живого веселья. что так беспокоит кэпа? совершенно точно что-нибудь весёлое. стекло стен снова не трескается — оно слышало так много. выдерживало столько криков. риду больше не кажется весёлым то, что предложил капитан, и он даже не подавлен. он зол. слюна кислится ядом. всего одно дело с напарником. всего одно — даже без вспышек камер в конце, без газетных статей, без ткнутых в рожу микрофонов, у которых почему-то ломается голос и слова шипят больше обычного. одно чем-то важное блядскому миру дело. о его важности риду, скорее всего, даже не удастся в полной мере узнать. поносится собакой по уликам, вникнет в суть. и всё. мутно и паршиво. он шагает из кабинета, а в его фигуре ни доли мягкости, которая до этого пыталась вальяжно размягчить его черты. кричащие, грубые углы. ритмично и громко. к уже маячащей у стола фигуре. рид узнаёт её, фигуру. и зря. дело было мутным и паршивым, сейчас оно кристально чисто и погано больше, чем бессонные галлюцинации, растёртые по стенам. чем сам рид.

***

кровь пенится и грызётся. вены взбухают, оплетают руки крепко и открыто, пульсируют, сбегая от кончиков пальцев куда-то под рукава закатанной кофты. не то что бы это было полицейским инстинктом — это только в фильмах копы за каждое дело готовы друг другу набить морды, а федералов за перенятые дела уложить мордой в пол спят и видят. в реальности таких раз-два — и обчёлся. андерсон, рид — и лучше закрыть глаза покрепче. горе полиции детройта. и цвет. несколько шагов вперёд. вся кухня залита чем-то липким и противным, если сощуриться, можно даже уловить сладковатый, пресный запах чего-то нового. новое на кухне только окно. и федерал, буравящий взглядом ворчащую кофемашину. два двойных эспрессо без молока и сахара. потому что сахара нет. лучший выбор. смотрит он на мигающий индикатор, не отвлекается ни на шаги. ни на звон стекла, ни на стук крови в чужих жилах. вольный синий твидовый костюм. синий галстук. синие неуверенные ручьи вен на ладонях. гэвин рид ненавидел этот цвет. цвет века технологий. цвет дорог после дождя. цвет формы детектива. цвет стёкол пустых фоторамок. но коннор тогда протянул ему руку, занятую кофе, и рид впервые по-настоящему захлебнулся синим. — вы выглядите уставшим. детектив. — зацепляясь взглядом за чёрт знает что, чёрт знает как догадавшись, начинает один из, а у гэвина спирает дыхание, потому что он даже не знает, как его зовут. ярость красит его бледное изнеможение багровым росчерком набухшего шрама по виску и на переносице. синие пятна под глазами. искрящий разряд. громко. — взбодритесь. кружка летит на пол. её вырывает горячим кофе. её вырывают небрежным жестом. но чужая ладонь от поганого жара не идёт волдырями и даже не краснеет, пока на ней задерживает взгляд рид; он самоуверенно, с восхитительным вкусом превосходства в мелочи заглядывает в чужое лицо. глаз федерала залит кровью — и это выглядит так нелепо, будто кто-то наляпал на цельную картинку вырезку из журнала предложений. кровь. красная. чтобы трясло зрачки. а цены не разобрать. чужое лицо меловое, и на нём ни признака жизни больше. даже той насмешки, скользившей в подачке. даже дыхания. запаха пота. точек перхоти. ничего. рид сцепляет зубы и отворачивается. на звон разбитой кружки — обычной, белой, на ней раньше обязательно была какая-нибудь надпись, но она стёрлась — оборачивается лейтенант из аквариума кэпа. понимает ситуацию. ухмыляется и кивает: «так держать, малой». «спасибо». но меж пальцев у него сжата ручка, а манжет в синей пасте измазан. восхитительный вкус превосходства в мелочи теряется в оглушительном сладко-горьком поражении. дело андерсона отходит на федеральный уровень. красный лёд становится громкой притягательной тайной. у рида к ней нет и не может быть ключа — и вылитый кофе на твид беспристрастного федерала кажется такой же отвратительной подачкой, как сам этот кофе. за стеклом входной двери исчезает вытянутая, смазанная вечерними огнями фигура.

***

— особенности законодательства двадцать восьмого штата. — с девочками можно поразвлекаться абсолютно легально. рид огрызается в ответ вяло, растеряв по дороге ярости запал. но уже учуяв нечто взамен. углы фигуры остреют и наливаются весом. коннор сидит на его столе, вертя в руках фоторамку. рассматривает её так внимательно, что сам он на долю секунды верит, что рамка не пустая. этот один из в своём треклятом синем твидовом костюме. с холодным взглядом. с пресным сладковатым запахом. больше не федерал и даже почти не полноценный напарник. собачонка на привязи. конец удавки у рида. но — что с этого толку. всего одно дело, обещает он себе. одно дело с бывшим федералом, одно дело о красном льде, тайне, которую упрятали за свинцовой дверью, которую заперли прямо перед носом. теперь у него ведь даже был ключ. теперь не он был псиной, которую заставляли мотаться по уликам непонимающе и выученно. которой ничего не объясняли. теперь на его месте был один из держащих поводок с верёвкой на шее. тот, что выудил дело из-под носа. что предложил два двойных эспрессо так, что рид не понял тогда, и сейчас бы не понял — с издёвкой или формальной заботой. тот, что заставил гэвина захлебнуться синим. и взгореть больше, ярче, громче, рваться в третий раз к тесту на сержанта, влезать в тугую форму пай-мальчика, не смыкать ночью глаз. о, он погорячился. это определённо будет весело. на одно ничтожное мгновение рид вспомнил коннора доу как нелепую точку на густом чёрном небе. и широким движением смахнул его со стола вместе с монитором.

***

Bohren & Der Club Of Gore — Messerseite: Texas Keller.

ночь сияет роскошью дорогих кварталов. небо подпирают изящно закрученные здания, и ночи летом чёрные. стеклянно блестят его опоры. в черноте тонут вертолёты. чернота течёт под их ногами — мерцающим точечно и ослепительно ярко асфальтом. рокочущий вертолёт ФБР кажется маленькой зависшей точкой с одной стороны черноты. рид поклясться готов, полицейская машина, заливающая витрины красным, измазанным в синем, цветом, точно такая же. полиции здесь не должно было быть вообще — но она была. о внезапной операции не были предупреждены даже соседи, осоловело вопившие в трубку участка двадцать минут назад и кряду. операция готова была пойти не по отсутствующему плану. сразу к чёрту. потому что где-то там — там, где небо обессиленно ложилось на плечи стеклянных титанов, там у самого края площадки всё ещё стоял безумный домработник. всё ещё держал пистолет у виска визжащей девочки. руки у него дрожали, но никак не могли её отпустить. у него бешено стучало сердце, так же быстро, как перебирались лопасти кружащих вертолётов, и так же громко. у него из стороны в сторону, то поглощая без остатка радужку, то спешно сужаясь, дрожали зрачки. девочка всё ещё едва балансировала на носках, потому что под пятками не было ничего. ничего из этого не было видно с земли. ничего из этого не было видно с веранды и выхода на балкон. только одному из. и если бы ему хоть на секунду стало страшно, это стало бы последним, что он видел. но ему не было. шаг за шагом, он завоёвывал доверие дикого даниэля полонского. потому что полететь вниз имел право только один из них троих. потому что это был не один из. потому что это был не он. девочка захлёбывалась слезами и ужасом, её взгляд кричал, а она сама уже нет. не пыталась вырваться из нервного, дрожащего захвата своего друга, да, даниэль? улыбнись в камеру! только рыскала глазами, ожидая, всем нутром ожидая момента, когда можно будет вырваться. это было бесполезно — она ничего не видела по-настоящему. она видела только фигуру, вытянутую, размытую слезами и небом. одного из, бывшего единственным. он — не видел её. только даниэля полонского. только его загнанно мечущиеся зрачки, только реактивную агрессию в его резких разрезах черт лица. в злом оскале. в едкости изъеденного обидой и ненавистью крика. только красный. красные глаза. красные щёки, уши, шея — всё идущие пятнами. красное пятнышко за правом виске — застарелая кровь. он всё говорит и говорит, и неспешно, мягко шагает к. черты даниэля смягчаются с каждым бережливо подобранным словом. пробиваются отчаяние, нежелание, страх, горчит на кончике языка обида. доверие — к мягкому человеку, совсем не такому, как закованные в латы из мёртвых тараканов федеральные. совсем не такому, как орущий, трясущийся над ним, сыплющийся дохлыми мухами самолёт. эмма трясётся так отчаянно, он её предал — простил бы себе всё остальное, но слёзы катятся градом от одной мысли, что эмма будет страдать. он сделает её счастливой — далеко за границами ужасного места, где небо настолько обессилело, что оперлось о стекло. где рыбы валяются в бесцветных осколках, где их жабры потом ломаются о ребристые сапоги людей, закованных в мёртвых тараканов. где приходится держать пистолет у виска ребёнка. где родители.. что родители? где приходится гнать новую кровь по венам. благодарность за возможность этому мягкому человеку не помещается в словах — полонский раскрывает рот, давится чем-то застойным, едва облачает чувство бесконечное в звуки. он оказывается прерван одним лающим. мир переворачивается и небо взлетает вверх, внезапно найдя в себе силы. рид с неприязнью и скрытым страхом задевает носком берца чужое плечо. закуривает четвёртую, но кислая рвота всё ещё душит своим вкусом, смешанным с дерьмовой крепостью. он задирает голову к чёрному-чёрному небу. одинокая фигура, не отступая от края, смотрит куда-то вниз. он чувствует взгляд. две нелепые точки.