confined

podval capella — glybina.

синее. небо — синее. асфальт, чёрный, от холодного дождя идёт длинными широкими волнами, разбегается под каждым новым шагом и темнеет, смывает полосы жизней, выцарапанные каблуками, вытоптанные пыльными кедами, выдавленные шинами. небо синее тоже — всё в изорванных тучах, на которые не хватило бюджета, оно рассыпается и собирается вновь в синей пыльной поволоке, дрожа волнами. дождь падает на плечи и стекает по лицу, чертя по нему синие росчерки. и вода на язык пресновато сладкая. где-то далеко в светлой дымке, подёрнувшей горизонт, мелкое море шумит чёрными камнями асфальта у линии слияния. ноги гэвина давно увязли в стоячей воде. не пошевельнуться больше. мир кончается через двести метров после рамки пешеходного перехода, который никак не смоет идущим льдами айсбергов, бесконечно бесцветным асфальтом. холодно. холодно от воды, лижущей ноги по щиколотку, холодно от льющей с неба, смывающей всю грязь, кожа давно треснула, и, перемешанная с грязью и спёкшейся, чёрной кровью, она растворяется под ногами, и промозглый холод колет по-настоящему оголённые плечи, пока не станет всё равно. фигура перед ним вытянута и размыта текущим вязким небом, чёрная, нелепый мазок, она будто силится разрезать небо, но не дотягивается даже до треугольных дорожных знаков, висящих на поперечной балке перехода. фигура вязнет не только в асфальте, фигура вязнет в самом небе, будто оно, небо, совсем не где-то за пешеходным переходом, а так близко, что готово схлопнуться — и смыть всё, что осталось. плавно выкручиваясь из его объятий, фигура оборачивается, клонит голову к плечу, непринуждённо и легко. — вы взяли зонт? детектив. проверяет. когда он поднимает взгляд от слипшихся, вымоченных в терпко-сладком шардоне пальцев, переход оказывается пуст. у гэвина никогда не было зонта.