Adore

      Ларкейд не знал сколько времени уже прошло. Неделя? Месяц? Полгода? Время летело быстро, а он всё также жив. Ему не нравилось это слово, он скорее не жил, а выживал. Чувства, эмоции, страх — заставляли его выживать. Как не странно, но он боялся… Боялся умереть. Боль всё так же невыносимо поглощала его душу, а сам он чувствовал себя пустым сосудом.       Любимый крест был заляпан собственной кровью. Метка на левом плече всё время резала глаза, поэтому не выдержав этого он избавился от неё. Физическая боль немного отрезвила его, но не заставила прийти в чувство. Он всё также находился в этой заброшенной мельнице. Разбитый, испачканный в собственной крови и грязи, терзающий самого себя мыслями о своей никчёмности. Он даже не может умереть. Демоны не нуждаются в пище или же воде, если на то нужна необходимость. Без этих потребностей они могут продержаться максимум год и это убивало Ларкейда ещё больше.       Совершенно один, в богом забытом месте, он разочаровался во всех прекрасных чувствах, которые он когда-либо знал. Пытаться убить самого себя было для него бессмысленно, насколько бы не была сильна боль, уже ставшая для него обыденной, страх заглушал все чувства и мысли, поэтому руки так и не заканчивали начатое. Они начинали дрожать, зябко напоминая о его слабости. Жалкий слабак, преданный собственным отцом. Паршивое ощущение, что останется с ним на всю его жалкую оставшуюся жизнь.       Рядом с мельницей находится река, в которую было погружено сломанное колесо, раньше дававшее энергию для работы мельницы. Ларкейд иногда выходил к ней, погружаясь в прохладную воду прямо в одежде, оставаясь там по несколько минут. А после выходил и ложился на свежую траву, постепенно высыхая. Все дни были похожи один на другой, а Драгнил просто продолжал ждать своего конца. — Ты ещё кто? — возмущённо спросил старик, вышедший к реке, около которой лежал парень.       Ларкейд испуганно подскочил, жалостливо посмотрев на мужчину. Губы начали дрожать, а из горла так и не вышло ни единого звука. — Ну, не хочешь отвечать, как хочешь, — хмыкнул старик и начал набирать бочку водой. — Весь в крови, промыл бы хотя б рану, — снова обратился он к Драгнилу, после чего взяв полную бочку на спину, повернул в лес, не обращая внимания на блондина.       Ларкейд сидел и смотрел вслед этому человеку. В голове было пусто, он даже не мог понять, что с ним только что произошло. Руки задрожали от переполнения чувства страха. Уже неделю как он был один и лишь ветер с щебетанием птиц или журчанием воды нарушали его мертвую тишину. Слёзы снова наполнили глаза и он схватился за голову, болезненно сжав волосы.       Драгнила охватила паника, он уже совсем не понимал, что происходило с ним. Казалось, что он лишился рассудка, хотя отчасти это и являлось правдой. Дыхание затруднилось и ему казалось, что он задыхается. Грудь словно сковало и он не мог вздохнуть полной грудью, а головой полностью завладела паническая атака. И до него дошло… Он боится людей. Боится той боли, что может испытать с новой силой.       Он с силой закусил губу и почувствовал металлический привкус крови. Это немного успокоило и отпугнуло панику. Ларкейд поспешил вновь спрятаться в здании мельницы. Там лишь голые стены и он, больше ничего. Один.       Парень начал привыкать к одиночеству. Оно было для него и ужаснейшим врагом, и единственным спасением. Мысли об этом разъедали, словно опарыши в гнилых трупах. Он будто чувствовал это противное ощущение чего-то шевелящегося внутри.       Прошло ещё немного времени, которые для Ларкейда казались сплошной медленной бесконечностью, где он утопал в откровенной безнадёге и пустоте. Угнетённость пожирала и Драгнил отдавался ей весь полностью, желая, чтобы это всё поскорее закончилось. Он не считал дни, ему это не нужно. Ларкейд ждал, ждал собственной смерти, не предпринимая попыток куда-то пойти или же попробовать что-то изменить. Он просто сидел в этой грёбанной мельнице, дожидаясь собственной кончины.       Он представлял свою смерть намного иначе. Думал, что погибнет защищая собственную страну и человека, считавшего своим отцом, что его запомнят и будут вспоминать, как отважного человека, способного победить Акнологию. Но сейчас это всё всего лишь мысли, пустые воспоминания о прошлом.       Вся наша душевная пустота и чувство отрешённости из-за того, что нам нечем наполнить себя. И Ларкейд относился к этому всем своим существом. У него ничего не осталось, даже самого себя. Он потерялся в омуте мыслей, что так назойливо заполняли голову.       Его плечо саднило и чесалось, чему он не сопротивлялся, не без удовольствия раздирая глубокие порезы, из которых вновь начинала течь кровь. Постоянное возобновление раны привело к гниению плоти, но Ларкейду было абсолютно плевать. Гнил не он, а его жалкая оболочка. Гнил этот ненавистный знак, некогда любимого государства, которое он был готов защищать ценой собственной жизни. А теперь его попросту не существует. Никто не знает, кто такой Ларкейд Драгнил и никогда не узнает.