Из пепла и тьмы

Тьма. Всеобъемлющая, вечная, непроглядная. Он не видит, не слышит, не помнит. Даже тела собственного не чувствует. Кто он такой? Как оказался здесь? Мертвая тишина служит ему ответом. Темнота повсюду, от нее никуда не деться, не спрятаться и не убежать. Она смыкается над головой, опутывает липкой паутиной, заползает под кожу, запечатывая волю и лишая способности мыслить. Так холодно и пусто. «Как меня зовут?» У него ведь есть имя? Он помнит, что должно быть. Имя есть у всех. Но чего он не помнит — как именно оно должно звучать. Как будто страницы из его книги жизни безжалостно вырвали и заменили чистыми листами. Тьма окружает плотным кольцом, что-то шепчет на ухо и призывно протягивает сотканные из тумана руки. Идем же. Стоит лишь смириться со своей участью, поддаться, сделать шаг навстречу вязкой черноте — и тогда она поглотит тебя без остатка. Это ведь совсем не страшно, верно? Зачем вспоминать то, что может причинить боль? Гораздо проще забыть — навсегда, навечно. И раствориться во тьме, где нет ни печали, ни страданий. Где нет вообще ничего. Воспоминание, столь яркое и отчетливое, вспыхивает в сознании подобно солнцу. «Меня зовут Флори» Он хватается за эти пять простых звуков, как утопающий за соломинку. Имя — то, что дано ему от рождения, и он никогда его не потеряет. Только не снова. Сбросив с себя незримые оковы, он бросается вперед в отчаянной попытке вырваться из кромешной тьмы. Рывок. Далекий свет зажигается в вязкой черноте — теплый и бесконечно манящий. Зрение возвращается к нему, и в тот же миг в груди просыпается, расправляя крылья, полузабытое чувство искреннего ликования. У него почти получилось. Флори протягивает руку, стремясь ухватить пульсирующую искру, сжать ее в ладони … и приходит в себя. Белый, нестерпимо яркий свет, льющийся откуда-то сверху, с непривычки бьет по глазам, режет, слепит, буквально выжигает сетчатку. Флори жмурится изо всех сил, до багряных всполохов и пляшущих разноцветных пятен. Становится немного легче. Он выжидает какое-то время, а затем осторожно приоткрывает веки. Неоновый свет над головой никуда не исчезает, но теперь он хотя бы не вызывает желания выколоть глаза. Опускает взгляд. И обнаруживает себя лежащим на больничной койке. В правую руку воткнут катетер от капельницы, на запястье левой тускло светится дисплей пульсометра. Флори пытается подняться, но тело не слушается. Голова кружится, а в горле сухо настолько, что каждый вдох наждачной бумагой режет небо. Рот будто песком засыпали. Он стискивает зубы и с трудом садится. От этого простого действия перед глазами вспыхивают цветные точки, а мир стремительно кренится набок. Флори едва не падает, побелевшими от напряжения пальцами вцепившись в изголовье койки. В ушах звенит, а сердце колотится так, будто вот-вот пробьет грудную клетку. Резкая, слепящая вспышка молнией взрывается в голове, и мир окрашивается ослепительно-белым. Флори, прижав ладони к вискам, сгибается едва ли не пополам. Чувство такое, будто в мозг вогнали раскаленный прут и теперь методично прокручивают. Больно. Ему кажется, что голова вот-вот расколется, как спелое яблоко, но боль столь же внезапно утихает. И тогда он вспоминает. Всё, в мельчайших подробностях и до последней детали. Будто недостающий пазл находит своё место в мозаике. Охваченный пламенем лес. Земля, расколотая на части. Колодец. Пепельное небо. Чей-то пронзительный вопль. Лица других трибутов — живых и мертвых. Бег, крики, грохот снарядов. И кровь. Много крови. Так много, что, кажется, её багряным цветом окрашен весь мир. Вот он пытается оттолкнуть Джоанну, а в следующую секунду будто со стороны видит торчащую из собственной груди рукоять ножа. Падает, и пепел забивается в глотку, щекочет нос и разъедает глаза. Надрывный сухой кашель дерет горло. Пальцы, липкие от крови, дрожат и не слушаются — он с трудом удерживает клинок. А мир перед глазами двоится, множится, и прицелиться никак не получается. «Нет-нет-нет, только не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Он же убьет ее, убьет, я не могу сдаться вот так». Говорят, на пороге смерти даже атеист становится верующим. Но Флори знает едва ли не с самого рождения: нет никакого бога. Нет и никогда не было. Выдумки это всё, фантазии отчаявшихся людей и только. Разве бог оставит детей своих наедине с их болью и страданиями, разве будет он смотреть, как мучаются и умирают в агонии те, кому еще жить и жить? Последнее, что он видел — лицо Джоанны, ее полные ужаса и отчаяния глаза, когда она дрожащими руками прижимала его к себе и умоляла не оставлять ее. Он тогда еще пытался улыбнуться, сказать хоть что-нибудь, но голос пропал, и вместо слов из горла донесся лишь невнятный хрип. А затем мир вокруг заволокла вязкая, непроглядная тьма. Что случилось после, он не помнит. И не может вспомнить, как ни напрягает трещащую по швам голову. Память — чистый лист, пустота. Крупицы воспоминаний истончились, истлели, разлетелись седыми клочьями утреннего тумана. Не сыщешь, не соберешь воедино, как ни пытайся. Куда-то исчез и горящий лес, и выжженная до основания пустошь. С нарастающей паникой он оглядывается по сторонам, ища взглядом Джоанну. Напрасно — в этой комнате, похожей на больничную палату, кроме него нет никого. Лишь белые стены и такой же белый пол, ряды стеллажей, ширма в углу и единственная дверь. Надо найти выход. Попытка подняться обречена на провал. Малейшее, почти незаметное движение — и грудную клетку простреливает болью острой, слепящей, почти оглушающей. Он неуклюже оседает на пол, жмурится и дышит через раз. Его тело никогда не было таким слабым. Никогда. Дрожащими руками он тянется к вороту больничной рубахи, оттягивает ткань. И замирает, шокированный. На месте колотой раны, оставленной ножом, лишь аккуратный шов. Флори осторожно касается кожи, будто боится, что под его пальцами она осыпется пеплом. Проводит рукой по шраму. Отныне этот рубец — клеймо, пожизненное напоминание. О невыполненном обещании. О том, что даже сильнейшие однажды проигрывают. Флори хмурится. Он не понимает. Та рана определенно была смертельной — без своевременной медицинской помощи невозможно выжить с пробитым легким. Зачем кому-то понадобилось возвращать к жизни мертвеца? Флори трясет головой. Сейчас это не имеет значения. Ему нужно выбраться отсюда, да поскорее, и найти Джоанну. Эта палата ему не нравится — белизна и стерильность вызывают чувство смутной, иррациональной тревоги. Она скребется где-то под ребрами, холодом опутывает внутренности — и давит, мысли путает, мешает сосредоточиться. Флори сдергивает с запястья пульсометр, коротко морщится, вытаскивая иглу катетера из вены. С трудом поднимается на ноги. Грудную клетку повторно простреливает болью, и перед глазами темнеет на мгновение. Флори жмурится, стискивает зубы — и терпит, терпит, терпит. От боли еще никто не умирал, а терпеть он научился, пожалуй, даже слишком хорошо. Первый осторожный шаг дается с трудом — измученное, истощенное тело подчиняется приказам разума неохотно. Наверное, именно так чувствуют себя те, кто заново учится ходить. Считанные метры превращаются в немыслимое расстояние, секунды растягиваются в вечность, и когда Флори оказывается у цели, он готов проклясть весь мир и собственную беспомощность заодно. Металлическая поверхность двери приятно холодит ладони. Он смотрит, выискивая что-то, хотя бы отдаленно напоминающее ручку, и не находит. Дверь абсолютно гладкая, без отверстий, выемок, зазубрин и тем более замочных скважин. Взгляд перемещается вдоль по стене — ни сенсорной панели, ни электронного замка, ни сканера отпечатков пальцев. Флори горько усмехается. Этого и следовало ожидать. Те, кто запер его здесь, наверняка знают, что именно он привел в негодность термоядерный реактор, снабжающий энергией огромную кунсткамеру. Было бы глупостью полагать, что ему позволят провернуть подобный фокус дважды. Какое-то едва заметное мерцание на периферии зрения заставляет встрепенуться. Флори поднимает голову, вглядывается. Под потолком, в самом углу периодически мигает красным круглый «глаз» камеры видеонаблюдения. И как он сразу не заметил? Конечно, за ним следят. Иначе ведь не узнать, что пациент пришел в себя и можно приступать к допросу с пристрастием. Флори возвращается к койке, садится — и ждет. Он знает, что его хождение по палате не осталось незамеченным для незримых наблюдателей — значит, скоро к нему заявятся. И не ошибается. Вскоре раздается сухой короткий щелчок — будто курок взводят, — дверь беззвучно отъезжает в сторону, и в палату входит незнакомая Флори женщина. Идеальная осанка, больничный халат, накинутый поверх черного брючного костюма, и волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Первое, что привлекает внимание — её глаза: ярко-зеленые, как у кошки, жирно подведенные черным. Смотрит она прямо перед собой с высокомерием истинной королевы, будто весь остальной мир — не более чем грязь под подошвами ее начищенных до блеска туфель. Это вызывает чувство смутной, но вполне объяснимой неприязни. — Мистер Ла Рэй, — коротко кивает женщина, придвигает к его койке стул и садится, сложив руки на коленях. — Вы пришли в себя. Это хорошо. Думаю, можно обойтись без предисловий и сразу приступить к тому, что имеет первостепенную важность. Меня зовут Лана Кинберг. Я здесь для того, чтобы прояснить вашу дальнейшую судьбу в стенах данного учреждения. Мысли мелькают в голове, словно картинки в калейдоскопе, натыкаются друг на друга, сбивают с толку, и за ними невозможно уследить. Его… судьбу? Флори не успевает и рта раскрыть, чтобы возмутиться, сказать хоть что-то, потому что женщина коротко взмахивает рукой и продолжает: — Предупреждая ваши вопросы, отвечу: после Голодных игр вас доставили в крайне тяжелом состоянии. Острая массивная кровопотеря, открытые повреждения легочной ткани, травматический гемоторакс — при несвоевременном оказании медицинской помощи это привело бы к летальному исходу. Но нашим докторам удалось совершить невозможное и вытащить вас с того света, — горделиво улыбается, как будто в том, что он не превратился в труп, есть и ее заслуга тоже. Флори смотрит на нее с недоверием, едва заметно щурится, но по глазам женщины невозможно понять, о чем она думает. Лицо — застывшая восковая маска, и эмоций не разобрать. — Если я жив, то почему вы держите меня здесь, а не в Тренировочном центре? Насколько мне известно, выжить может лишь один. В таком случае, — в голосе едва уловимыми оттенками интонаций проскальзывает сталь, — что случилось с Джоанной? — Мисс Мейсон официально объявлена победителем и в данный момент, насколько мне известно, проходит курс реабилитации после трех сложнейших операций. Чувство резкой, как вспышка, затопляющей душу радости в одно мгновение сменяется искренним недоумением и абсолютной, почти детской беспомощностью. Он не понимает, просто не может понять — и это ощутимо сбивает с толку. Флори не припоминает, ощущал ли он себя когда-нибудь настолько растерянным. — Но если Джоанна победила, то зачем нужно было спасать и меня тоже? Лана Кинберг молчит, и во взгляде ее ему чудится странная, затаенная жалость. Противный холодок змейкой проскальзывает по позвоночнику, отдается легкой дрожью на кончиках пальцев, сбивает дыхание и застревает вязким комом где-то в горле. Флори понимает, что значит этот взгляд. Так обычно смотрят на того, кто смертельно, безнадежно болен и не имеет ни единого шанса излечиться. Так смотрят на покойников. — Отныне вы не существуете, — произносит Лана Кинберг бесцветным голосом. — По всем документам вы значитесь как погибший на Голодных играх. Вас никто и никогда не будет искать. Все происходит быстро, мгновением. Флори подается вперед, одолеваемый гневом и жгучей ненавистью. Он не знает даже, откуда взялись силы. Всё, чего он хочет — убить, растерзать в клочья эту мразь, что возомнила себя вершительницей чужих судеб, что смотрит так надменно и заносчиво, будто людские жизни для нее — пустой звук. Флори никогда не был импульсивным и излишняя эмоциональность ему чужда, но сейчас он чувствует такую неистовую, безотчетную ненависть, что на мгновение и сам пугается, что способен испытывать нечто столь темное и злое. Незримая маска хладнокровия идет трещинами, стеклянным крошевом с лица осыпается. Флори не успевает даже приблизиться к ней. Неведомая сила останавливает, буквально прижимает к полу. Он пытается сделать шаг вперед, и с нарастающей тревогой осознает, что ноги наотрез отказываются слушаться. Будто и не принадлежат ему вовсе. Пробует пошевелить рукой — бесполезно. Он полностью утратил способность двигаться, но при этом продолжает твердо стоять на ногах. Как, черт побери, такое возможно? Лана Кинберг поднимается, демонстративно поправляет и без того идеально завязанный галстук, и одаривает Флори взглядом до того надменным, что ненависть вскипает с новой силой. — Как самонадеянно, — припечатывает с ледяным безразличием. — И глупо. Но весьма предсказуемо. Она достает из кармана брюк устройство, похожее на коммуникатор, и проводит пальцем по экрану. В следующее мгновение дверь снова отворяется, пропуская в палату двух санитаров в белых халатах. Они хватают несопротивляющегося Флори под руки и, уложив на койку, пристегивают предплечья и ноги металлическими браслетами. Чтобы не рыпался, понимает он, и даже не морщится, когда кожу на сгибе локтя снова протыкает игла катетера. Запястье перехватывает ремешок пульсометра. Все возвращается к изначальной точке. — Не пытайтесь сбежать, мистер Ла Рэй, — бросает напоследок Лана Кинберг, остановившись рядом с ним. — У вас все равно не получится. С сегодняшнего дня вы являетесь частью одного многообещающего эксперимента. Самой важной его частью. И благодаря вам мы сможем, наконец, достичь того, к чему стремились многие годы. Не сказав больше ни слова, она разворачивается и уходит, а следом за ней покидают палату и молчаливые санитары. Дверь с тихим свистом закрывается, отрезая Флори от внешнего мира и оставляя в абсолютном одиночестве. Застывшим взглядом он смотрит в потолок, не чувствуя даже боли от слепящего света, въедающегося в глаза. Мысль, такая ужасающая в своей простоте и правдивости, впивается в сознание сотней ледяных игл. Ему не выбраться.