Из пепла и тьмы

Он вернулся домой. Флори идет по знакомому коридору, ступает осторожно и бесшумно, руками касается стен. Картины, скульптуры, семейные фотографии в рамках — всё знакомо и чуждо одновременно. Разве было здесь так темно и тихо? Флори поднимается вверх по лестнице. Его дом молчалив и неприветлив. Тени стелются по полу, спускаются с потолка, холодными пальцами ненавязчиво касаются рук. Около двери в собственную комнату он замирает, не решаясь сделать еще хоть шаг. Его стопорит необъяснимо, а ноги буквально примерзают к полу — не шелохнуться. Почему он медлит? Флори и сам не знает. Тьма наползает со всех сторон, становится более плотной и осязаемой, обретает форму. Он оборачивается, но лестницы не видно, как не видно и коридора. Все тонет в непроницаемой черноте. Остается лишь дверь — светлый остров в море тьмы. Значит, иного выхода у него нет. Собравшись с мыслями, Флори неуверенно опускает пальцы на ручку, поворачивает. Дверь открывается мягко, без скрипа. В комнате его ждет Ривер. Она сидит на подоконнике, спиной прислонившись к стеклу, и болтает босыми ногами в воздухе. На ней легкий, расшитый цветами сарафан, а светлые волосы мягкой волной касаются плеч. Ни рваной раны на животе, ни жуткой кровавой мишени, перечеркивающей лицо. Ривер выглядит такой, какой он ее помнит до арены. Доброй, милой, отзывчивой девочкой, что никогда не унывала и всегда помогала тому, кто в ней нуждался. Флори смотрит на нее, не смея отвести взгляд, а Ривер вдруг поднимает голову — и мысли растворяются, превращаясь в пепел. — Привет, — и улыбается она так открыто и светло, как всегда улыбалась при жизни. Флори чувствует, как вина едкой кислотой прожигает внутренности. Он ненавидит. Этот прогнивший насквозь мир и слабодушных людей, что добровольно провожают собственных детей в объятия безжалостной смерти. И себя. Себя он ненавидит, пожалуй, больше всего. Ривер была солнцем — ярким, живым и таким настоящим. А он ее не уберег. Он никого не уберег. Бессильный, жалкий, никчемный. Ривер, Ава, Эрик — они погибли, потому что он не сумел их спасти. Потому что оказался слишком слабым, чтобы спасти хоть кого-то — даже нож в грудь схлопотал по собственной глупости. Разве достоин он жить? Флори уверен, что знает ответ на этот вопрос.  — Ты не виноват, — звучит ее голос, тихий, как дуновение ветра и мелодичный, как перезвон капели. — Ты ничего не мог сделать. Никто не мог. — Но я должен был. Оказывается, разомкнуть губы и произнести несколько слов — гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Они застревают в глотке, царапают нёбо и оседают терпкой горечью на языке. И дышать получается через раз. Она качает головой и смотрит с непривычной серьезностью.  — Уходи, — голос ее все так же тих и мелодичен, но в серых глазах застыла сталь. — Здесь нет ничего, кроме тьмы. Уходи, пока не стало слишком поздно, — и рукой взмахивает. Очертания комнаты плывут, растворяются, словно белесый туман под первыми лучами солнца. Ривер тоже. Она спускается с подоконника, смотрит — и во взгляде плещется тоска пронзительная и такая острая, что крошит сердце в пыль. Флори бросается к ней, как к своей последней надежде, потому что больше всего на свете он боится потерять ее снова и остаться наедине с собственными демонами. Рука проходит сквозь призрачные пальцы насквозь, не встретив на своем пути никакого сопротивления. Образ Ривер тает, истончается, пока не исчезает совсем, а Флори по инерции подается вперед и, не находя опоры, падает. Пол разверзается под ногами, и он проваливается в кромешную тьму. Падение длится недолго, секунду или две — а затем внезапный удар выбивает весь воздух из легких, и темнота распадается на части, озаряясь холодным светом. Флори открывает глаза. Осознание приходит к нему в тот самый миг, когда знакомые белые стены вырастают из небытия. Сон. Всего лишь сон. Не было ни дома, ни Ривер, ни падения во тьму. Все эти образы — лишь порождение его измученного, воспаленного разума. Картинки в голове, красочные иллюзии, которые никогда не станут реальностью. Флори осознает: он по-прежнему пленник, обреченный, пока не умрет, существовать в лаборатории безумной ученой, повернутой на своих экспериментах. А еще — он понятия не имеет, что ему делать и как выбраться отсюда. Есть ли он вообще, этот пресловутый выход? Флори не знает, сколько прошло времени с тех пор, как его заперли в этой клетке. Не знает — и спросить не у кого. Молчаливые санитары, приносящие еду и сменную одежду, любые его вопросы напрочь игнорируют. Будто его и не существует вовсе. Невольно в памяти всплывают слова Ланы Кинберг. Он ведь теперь и в самом деле лишь пустое место. Безымянный испытуемый, чье имя давно вычеркнуто из списков, забыто и похоронено. У него нет прошлого и, видимо, никогда не будет будущего. Только сейчас он обращает внимание на то, что капельницу убрали. Лодыжки и запястья не сдавливает металлом — с недавних пор его перестали пристегивать к койке. Флори известно, почему: потому что отныне в этом нет нужды. Каждый раз, когда он пытался напасть на кого-нибудь из санитаров или докторов, вырывался или оказывал сопротивление, ему вкалывали какую-то дрянь, и он вмиг становился гостем в собственном теле. Руки и ноги отказывались подчиняться командам разума, мысли тонули в густом тумане, а сила воли будто отключалась за ненадобностью. Он догадывается, что на нем тестируют препараты, влияющие на мозговую активность — отсюда и неспособность управлять собственными действиями, и оцепенение, которое невозможно преодолеть. От этой мысли бросает в дрожь, но иного объяснения столь странному поведению организма подобрать не получается. А что будет дальше? Они заставят его убивать, а он и сопротивляться не сможет? Эти ублюдки ведь способны пойти на что угодно ради достижения своих сомнительных целей, и кто знает, сколько чужих жизней они уже загубили. Прерывая поток лихорадочных размышлений, сухо щелкает, отворяясь, дверь. Флори поворачивает голову — и сердце пропускает удар, болезненно стукнувшись о ребра. По венам стремительно растекается ледяная, едкая, как кислота, ненависть. На пороге палаты появляется та, кого Флори хотел бы видеть меньше всего на свете. Та, по чьей прихоти он выжил, но превратился в подопытную крысу. С тех пор, как он очнулся в этой клетке, эта женщина удостаивала его своим вниманием лишь однажды. В тот самый день, когда он чуть не набросился на нее и убил бы, если бы собственное тело не сыграло с ним злую шутку. То, что Лана Кинберг заявилась собственной персоной, может значить только одно. Пришло время начинать эксперимент. Флори сжимает руки в кулаки, ногтями впиваясь в мякоть ладоней. Спокойно. Вдох сквозь сжатую линию рта. Выдох носом. Нельзя позволить им снова заковать его в наручники, словно преступника. У проклятых ублюдков есть сила, которой невозможно противостоять. Нужно ждать. Убедить их, что он не собирается сопротивляться, успокоиться, проявить покорность — и в нужный момент нанести удар. А затем сбежать, вырваться из этой клетки, где, Флори уверен, его не ждет ничего хорошего. Обрести, наконец, свободу, которую у него безжалостно вырвали из рук. За спиной Ланы маячат два крепких санитара, комплекцией похожие, скорее, на миротворцев-вышибал, чем на медицинских работников. С такими он легко справится. Проблема лишь в неизвестном препарате, что парализует волю. Флори сжимает губы в тонкую линию и глушит, загоняет подальше обуревающие его эмоции. Тревога, ненависть, презрение, сводящее с ума ожидание. Его, кажется, даже трясет от волнения. Нельзя, нельзя. Внешне он должен оставаться спокойным и равнодушным, иначе они поймут, догадаются, и тогда все закончится, не успев начаться. Нет, рано. Нужно подождать еще немного. Совсем чуть-чуть… Сейчас. Игла касается кожи, и в тот же миг Флори одним резким движением выбивает шприц из руки санитара, хватает того за плечи и перебрасывает через себя. Второй мужчина бросается на него, но ничего не успевает сделать — он слишком медлителен и неповоротлив. Флори бьет его ногой в живот, и санитар, отлетев назад, врезается спиной в стеллаж и валится вместе с ним на пол. Раздается оглушительный грохот и звон разлетевшихся на осколки склянок. Не теряя ни секунды драгоценного времени, Флори срывается с места и выбегает из палаты. Лана Кинберг куда-то подевалась, но его это едва ли волнует. Все, чего он хочет в данный момент — вырваться из этой клетки. Выскочив в коридор, Флори даже не думает, что именно будет делать, а просто бежит прочь. Кто-то что-то кричит, но он не слышит — все звуки заглушает шум крови в ушах. Адреналин придает сил, заставляя сердце колотиться, словно обезумевшее, а организм — работать на износ. Флори сворачивает вправо, едва не столкнувшись с выскочившим из кабинета человеком. Скорее рефлекторно, чем осознанно он отталкивает мужчину, и тот, врезавшись спиной в открытую дверь, безвольно сползает по ней на пол. И тут включается надрывный, режущий слух вой сирены, а лампочки под потолком начинают мигать ярко-красным. За спиной раздается какой-то невнятный грохот, но Флори даже не оборачивается. Им завладевает единственное, на грани инстинкта, безотчетное желание. Бежать, бежать, пока ноги еще способны двигаться, а легкие — перекачивать кислород. Флори знает: он быстро бегает, он легко оторвется от преследователей, главное — не останавливаться. Ни за что на свете. Очередной поворот, длинный коридор, ряды идентичных дверей, затем снова поворот, и еще раз, и еще. А лабиринт все не заканчивается. Тревога разрастается где-то под ребрами, а дышать становится все труднее. Кажется, организм, истощенный экстремальными условиями арены, до конца так и не восстановился, и осознание этого факта вызывает лишь глухое раздражение. Нет, не думать. Не думать, черт возьми. Выход должен быть. Должен. И он найдет его во что бы то ни стало. Впереди, в конце длинного коридора, Флори замечает кое-что, и в нем будто открывается второе дыхание. Лестница. Он взлетает по ступенькам так быстро, что едва не спотыкается на одной из них, и останавливается около стеклянного лифта. Бьет ладонью по единственной кнопке и только тогда позволяет себе оглянуться. Коридор, по которому он бежал несколько секунд назад, по-прежнему пуст. Ни санитаров, ни научных сотрудников, ни самой Кинберг. Никого. Но это пока. Скоро они слетятся, как коршуны на добычу, и постараются усмирить вырвавшегося из клетки зверя, посадить обратно на цепь. Сирена продолжает надрывно вопить, захлебывается, и за этим воем любые посторонние звуки теряются, отходят на второй план. Наконец, половинки двери разъезжаются в разные стороны, и Флори буквально влетает в лифт, нажимая кнопку, идентичную той, что снаружи. Кабина, слегка дернувшись, плавно поднимается вверх. Флори нервно отсчитывает секунды, то и дело поглядывая на дверь, но за стеклом видно лишь шахту лифта. Наконец, подъемник останавливается. Флори оказывается в недлинном коридоре, в конце которого — железная дверь. Вот он, выход. Осталось немного, совсем чуть-чуть. Нужно лишь сделать последний рывок. Внезапно дверь с лязгом открывается, и в коридор один за другим вбегают санитары. Четверо. Четверо вооруженных санитаров против одного пациента, у которого нет ничего, что могло бы худо-бедно сойти за оружие. В груди вспыхивает, стремительно разрастаясь, словно пожар из крохотного огонька, слепая, безотчетная ярость. Лютым зверем она растет в нем, обнажает клыки, щерится, готовая растерзать в клочья любого противника. Он, черт возьми, почти выбрался! Эти ублюдки не посмеют помешать ему тогда, когда он оказался так близко у цели. Флори не хочет причинять им вред, но ему попросту не оставляют выбора. Если выбраться на свободу значит запачкать руки в чужой крови — он сделает это без колебаний и угрызений совести. Не размениваясь на пустую болтовню, Флори срывается с места и налетает на санитаров, пока те не успели осознать, что происходит. Первого он толкает руками в грудь, тот падает на сзади стоящего товарища, и оба валятся на пол. Оставшиеся два набрасываются на Флори, но одного он в мгновение перебрасывает через себя, а второму заезжает локтем в лицо и, сбив с ног, тоже швыряет оземь. Пусть на свободу снова открыт. Флори бежит вперед, но у самой двери ногу простреливает разрядом тока — резким, как вспышка, почти оглушающим. Он падает, проезжается коленями по полу и с размаха врезается в стену. Плечо прошивает болью острой, нестерпимой, и мир перед глазами окрашивается красным. — Мисс Кинберг запретила причинять физический вред испытуемому! — раздается возмущенный возглас одного из санитаров. — Заткнись, — грубо обрывает его другой. — Этот сопляк слишком шустрый, вон, даже успел мне лицо расквасить, пока ты клювом щелкал! Скрипя зубами, Флори титаническим усилием воли заставляет себя подняться на дрожащие ноги. Он должен терпеть. Обязан. Первый шаг дается с таким трудом, будто он впервые учится ходить. Впрочем, далеко уйти ему не дают. Его хватают, скручивают руки за спиной, заставляют встать на колени. Флори пытается отбиваться, но нападающих много, слишком много, и вывихнутое плечо при каждом движении простреливает болью, заставляя шипеть сквозь стиснутые зубы, лишь бы не кричать. Он отталкивает санитара, оказавшегося ближе всех, чтобы расчистить себе путь, но на его месте тут же оказываются двое других. На него набрасываются всем скопом, выворачивают руки, пытаются обезвредить, но не бьют. Боятся пойти против воли начальницы и повредить ценный экземпляр еще больше. — Держите его! — орет кто-то над ухом. — Держите крепче, мать вашу! Игла кусает шею, впрыскивая в кровь раствор, от которого перед глазами стремительно мутнеет, а тело охватывает непреодолимая слабость. И собственные конечности он больше не чувствует. До боли знакомое чувство. Его подхватывают у самого пола, вздергивают, словно тряпичную куклу, на ноги. Левую руку тянут вниз, затем в сторону, и плечо обжигает новая вспышка боли — такая пронзительная, что в глазах на мгновение темнеет. Вывихнутый плечевой сустав встает на место, но облегчения это не приносит. Не успевает Флори прийти в себя, как его хватают под руки и куда-то тащат. Сквозь пелену тумана, заволакивающую сознание, ему удается разглядеть стеклянный лифт, заполненные людьми коридоры, погасшие лампочки сигнализации. Научные сотрудники, доктора и санитары снуют туда-сюда, словно стая растревоженных пчел, суетятся, провожая необычную процессию одинаково изумленными взглядами. Раздается приглушенный писк, отъезжает в сторону дверь, и его втаскивают в незнакомую палату. Такую же белую, но, в отличие от предыдущей, нашпигованную различным оборудованием, о назначении которого Флори может только догадываться. Его пристегивают к столу, очень похожему на операционный, стягивают ремни так, что кожу начинает щипать. Под подбородком проскальзывает тонкий гладкий ремешок, голову сдавливает тяжелый шлем, оснащенный проводами и лампочками, металлическая пряжка обжигает висок холодом. В поле зрения появляется Лана Кинберг. Заправляет выбившиеся из хвоста пряди за уши, одергивает рукава идеально выглаженной белой блузки и одаривает высокомерным, с примесью легкого раздражения взглядом. Одни проблемы от этих подопытных — вот что читается в ее глазах. — Я предупреждала вас, мистер Ла Рэй. Пытаться сбежать — бессмысленно.  — Гори в аду, — едва шевеля онемевшим языком, выплевывает он, глядя на нее снизу вверх. На большее не хватает сил. Оставив его реплику без ответа, Лана отворачивается, жестом подзывая к себе высокого мужчину в белом халате. Что-то говорит ему, приказывает, судя по интонации, но до слуха долетают лишь обрывки фраз. Объект, испытание экспериментальной сыворотки, непереносимость отдельных компонентов. Это они о нем? Кажется, действие парализующего препарата в крови начинает ослабевать, сходя на нет. Флори дергается, безуспешно пытаясь освободиться от ремней, но лишь расцарапывает кожу на запястьях и лодыжках и пару раз больно прикладывается головой о поверхность стола. Суетящиеся вокруг люди даже не обращают внимания на тщетные попытки жертвы освободиться, продолжая бегать из кабинета в кабинет, таскать туда-сюда стопки бумаг, настраивать странного вида аппаратуру. Совершенно некстати на ум приходит сравнение с бабочкой, угодившей в паучьи сети. Над ним склоняется один из помощников Кинберг. В руках у него — шприц, заполненный сероватой полупрозрачной жидкостью. И тогда Флори понимает. Это не та сыворотка, что лишает воли. Это что-то другое. Что-то, что превратит его… в кого? В монстра? В безвольную марионетку? В послушного раба? Флори не знает и не хочет знать. И впервые ему становится по-настоящему страшно.