Бейлик. Часть 1

На следующее утро все племя облетела трагическая весть. Умер Гёк-Альп, пожалуй, самый славный воин Калкан-Огуллары; для многих старых беев и воинов ушел их верный товарищ и близкий друг, и для них, и для их семей, это также было горем. Словом, все племя оказалось всколыхнуто смертью Гёка. Но еще более поразило всех то, что он был убит. Кому, для чего понадобилось отравлять старика? Зачем? Этот вопрос задним фоном висел везде. Казалось, им пропитана сама местность. Не стоит описывать длительные похоронные процедуры, ибо они всем известны и легко представимы. Надо ли говорить, что Айдолай вела себя, словно безумная: молча шагая туда-сюда, не реагируя ни на что, не разговаривая ни с кем... Иной раз она странно, страшно лихорадочно улыбалась, но тут же эта улыбка сходила с лица, а порою она просто пряталась в своем шатре, царапая лицо и пуская ручьями с него кровь и слезы: горькие, соленые ручьи...Горькие, как ее муки. Надо ли говорить, что Айваз держался очень мрачно и замкнуто, холодно принимая соболезнования. Он прекрасно знал, что лучший друг его отца и отравитель его же будут произносить речь совершенно одинаково. Поэтому для воина эти словечки любезности не значили ничего. Надо ли говорить, что Айгюль стояла в сторонке и тихо плакала, пряча лицо руками. Глаза девушки уже опухли, голос слегка охрип, и она устало и измученно смотрела вслед проносимому мимо савану. Губы кривились, голос опять задрожал и охрип еще сильнее, и она опять разразилась слезами. Одна Ильбильге не понимала, что происходит. За ней было велено присмотреть Айгюль, но юркая девочка ускользнула от горюющей дочери дяди и проскочила к другой участнице похорон, облаченной в самый темный оттенок синего. То была Лейли. Подбежав к ней, Ильбильге обняла ее за ноги. Женщина присела, взяла девочку на руки и подняла. Она увидела саван. - А кто в нем? - Твой дедушка, отец твой мамы, Гёк. - Он умер?- прозвенел детский голосок, необычайно спокойно и мило произнося очень болезненные вопросы. - Да, доченька, умер. Ангел смерти забрал его душу. И он ушел на небо, ко Всевышнему. - Его ангел смерти поднимет? - Нет, он только забирает его душу. А потом сразу отдает другим ангелам. Если человек был хороший, приходят за ним ангелы с лицами как солнце, а если грешником, то приходят по его душу ангелы наказания, мрачнее любой ночи. - А за нашим дедушкой какие пришли? - Один Бог знает. Ведь только Всевышний знает наши мысли, тайны, все наши дела- говорила девушка, поглаживая кудри малышки. - Тетя, а откуда вы столько знаете? - У моего отца, Авшара, был друг. Он был ученым, много знал о религии. Я очень любила его слушать, и он меня любил учить. Говорил, что я хорошая ученица. Так и узнала. А теперь, если хочешь, тебя буду учить. - Конечно, я буду рада! - Только не кричи так радостно на похоронах. - А почему нельзя? Дедушка ведь не исчез, он просто ушел в другой мир. - Ну тебе же грустно, когда родные уезжают? Особенно, если встретитесь вы только спустя много-много лет, целую жизнь? - Да, конечно. - Вот и на похоронах грустят поэтому. Одумавшись, Айгюль встрепенулась и бросилась искать девочку. Обнаружив ее на руках Лейли, она до глубины души ужаснулась тому, что сделает Айдолай, увидев эту картину. Немедленно подойдя, Айгюль попросила: - Отдайте пожалуйста Ильбильге, не то Айдолай... Уже поняв, о чем будет речь, Лейли отдала девочку. На похороны также приехал Авшар-бей и Гюлькыз-хатун. Они сказали несколько слов соболезнования Умур-бею. Из шатра вышла Айдолай. Она подошла к супругу и сопернице. Подойдя вплотную, она услышала вопрос Авшара: - Кто же сделал это? Полубезумная, разъяренная женщина в аффекте - мало что может быть еще более непредсказуемым и неподконтрольным никаким законам. Поэтому Айдолай сказала громко и отчетливо: - Я считаю виноватой вашу дочь! Авшар, ошеломленный вмешательством Айдолай и ее обвинением, ответил: - Почему же? В чем причина? - Вчера мы с вашей дочерью поссорились, и она пообещала отомстить мне. А тем же вечером мой отец скончался. Кого еще обвинять?- приподняла голос хатун. - Я тоже подозреваю ее. По крайней мере, никаких других людей, которые хотели бы причинить нам вред, я не знаю - поддержал сестру Айваз. - Раз так, Лейли надо будет заточить на время расследования - заметил Умур-бей. - Лучше не на нашем стойбище. Мало ли чего она учудит?- предложила Айдолай, к которой порывом вернулась вменяемость. - То есть, вы хотите, чтобы я оставил Лейли в шатре-клетке на моем стойбище? Умур-бей кивнул. - Только не надо тащить ее, как убийцу. Ничего еще не доказали, у нас только подозрения. Объясните ей, что к чему, что так надо для ее же безопасности- тут взгляд Умура скосился в сторону Айваза. Он знал : от детей Гёка ждать можно чего угодно. Когда Лейли-хатун вышла из толпы, к ней вдруг подошел Умур-бей. - О, это ты... А что случилось, Умур? Почему ты не рядом с Айдолай, которой нужна твоя поддержка? - Потому что она обвиняет тебя в убийстве Гёка. Твой отец постановил заключить тебя в шатер-клетку, я же захотел, чтобы заточили тебя на стойбище Авшара. Глаза Лейли вдруг расширились. В них виделся испуг. Заточить замужнюю женщину на стойбище ее отца - это почти развод, если не развод. - За что? Разве моя вина доказана? - Нет, будь она доказана, обсуждали бы твою казнь, а не место заточения. - Почему, Умур-бей? Почему у Ивэ я должна быть? Ты же не сделал Тансылу изгнанницей, когда она убила Гюнтегина! Тут вождь схватил Лейли за запястье, очень больно сжав, и без капли снисхождения отчеканил: - Тансылу была моей матерью. И ее отец бы не отказал мне в помощи против врагов, когда согласились даже чужие. А теперь иди и делай, что велят, если тебе жизнь дорога. Девушка умоляюще посмотрела ему в глаза, но в них было одно недовольство. На деле оно было вызвано не столько ее поведением, сколько тем, что она неосторожно разбередила старые, незажившие раны. Умур-бею не понравилось и то, что она напомнила о покойной матери, и то, что она обсуждала такой неприятный факт из его биографии, и то, что она вообще решила перечить, чего от нее никак не ожидали. Люди так устроены - если вы им слишком часто делаете хорошее, они воспринимают это как вашу обязанность, как нечто, само собой разумеющееся. - Но вы же не считаете, что я на такое способна, да? Вы же не поверите, что я отравила его? - на глаза Лейли выступили слезы. - Я бы не хотел в это верить. Но верю я только в то, что вижу. Такой родной, полюбившийся голос. Произносящий полные такой бездушной любезности пустые слова. Пустые, но ужасные- ужасный чувством, которое в них сквозило. А чувство это называется - скрываемое за безразличием недоверие. Но еще ужаснее слов был тон. Спокойный, бесстрастный, холодный тон. Если бы в голосе Умура послышалось бешенство или ярость, это бы хоть чуть-чуть дало бы надежду Лейли; если бы он ненавидел ее, это значило бы, что она ему небезралична, что хотя бы когда-то он любил ее. И от этой мысли под ключицей залился бы тихий, теплый ручеек нежных чувств, заполняя грудь. Но леденящий, безразличный тон обрушились на ее безответно любящее сердце как град на молодое растеньице - разорвали, изломали, уничтожили. И как ее сердце еще не разорвалось на части, не разбилось вдребезги? С отчаянием и мольбой в голосе она наконец выдавила : - За что ты бросаешь меня? Почему покидаешь? - Я этого еще не говорил.- Еще одна порция льда - льда, который тая и усваиваясь ее распаленным сердцем, превращался в яд, гнетущий и мучающий, но никак не убивающий. Столько всего ей хотел закричать в этот момент! Просьбы, упреки, жалобы, проклятия, мольбы- но никакие слова не выразят чувства сердца, которое разбито; не опишут чувства, которое отвергли. Их передают стоны, всхлипы - они включают в себя все. Однако порою чувства захлестывают, задивают, бьют ключом, топят в себе. И тогда с уст не срывается ничто - нечему сорваться, ничто не спосоьно выразить таких эмоций. Они, не способные выбраться, целиком обрушают свою бешенную ярость вовнутрь, сметая, уничтожая, испепеляя, смывая в небытие... И оставляя живым. Как бы живым. Вот в чем их подвох : ты должен мучаться, мучаться до конца, медленно растворяя этот град, безо всякой скупости и жалости обрушенный на тебя любимым, медленно и мучительно усваивая и впитывая этот яд,. За ее запястье крепко взялась Нурбану. - Пойдем, Лейли. Пойдем, я уверена, твою невиновность докажут. Лейли уже не было разницы, куда ее ведут. Она просто шла, куда указывали, не запоминая ничего вокруг и не обращая внимания. И вот ее привели к шатру-клетке. Отогнув полог, Нурбану ввела девушку и зашла за ней. Перед ними была решетка из дерева, которую окружал полог шатра. Внутри одна лампада, но все равно было светло из-за проема в "крыше" юрты. Нурбану открыла решетчатую дверь, и указала ладонью вовнутрь. Лейли бездумно вступила. Сразу за ее спиной дверь заперли и закрыли. Нурбану вышла. Только тут Лейли оглянулась. Вокруг перекрещены прутья дерева - они и составляют собой каркас клетки. Она весьма высока, метра два с чем-то. Наверху каркаса нет. Оттуда льется свет. Лейли вдруг поняла, взглянув в проем, что погружена во мрак - физически и душевно. Она бессильно сползла на пол, и беспомощно поджав конечности, зарыдала.