Бейлик. Часть 1

Нурбану тоже заметила лезвие. В тот момент Каплан ловкими движениями перевязывал ее рану, боясь за здоровье женщины. Но, увидев летевший в сторону дочери Гюлькыз нож, она тут же вырвалась и встала наперерез ему. Это было так неожиданно, что Лейли опешила, а когда пришла в себя, холодный металл уже вошел в тело Нурбану. Для Каплана этот негромкий, но сочный звук входящего в плоть оружия был равен удару молнии средь бела дня. С трудом осмысливая свои поступки, он ответно послал кинжал к Фериде. Она уклонилась, но тут же в спину ей вонзился меч. С тяжелым стоном она упала на колени, пока спина окрашивалась в кроваво-красный. Решив не отвлекаться на нее, Каплан подошел к Нурбану. Лейли положила голову служанки себе на колени, но вытащить кинжал не посмела. Воин присел рядом и осмотрел рану. — Ты не станешь доставать нож? — спросила Лейли. — Нет. Если его вытащить, то остановить кровь будет нечем. Я пойду за лошадью — решил Каплан и ушел. Лейли осталась на поляне одна с тяжелораненной подругой матери и умирающей в стороне врагиней. Фериде невероятным усилием приподняла голову и произнесла тихо и тяжело: — Твоя жизнь — одна сплошная тропа крови. Вокруг тебя всегда смерть. Пусть и рядом с твоими детьми всегда будет смерть! — сплюнула кровью в сторону Фериде, тяжело дыша в предсмертных судорогах. Лейли потрясенно слушала ее. А ведь монголка не ошибалась. Когда Лейли родилась со своим братом-близнецом, ее мать истекала кровью и чуть не умерла. Спустя время скончался ее брат-близнец, а после умирали и все другие дети Гюлькыз и Авшара. Когда она подросла, из-за нее убили Курта, и забота о ней заставила ее мать убить Демир-бея. Из-за интриги, в которую оказалась замешана она, убили Гека, а после и ее мать. И вот теперь она рядом с умирающей от ее вылазки монголкой. Не слишком ли много смертей для молодой женщины? «Ты убийца, Лейли. Убийца. С первых дней рождения и до сегодняшнего дня. Сколько уже жизней ты погубила?» Лейли схватилась пальцами за черные волосы, словно пытаясь удержать в черепной коробке распиравшие голову мысли. «Ты убийца, губящая людей. Ты с рождения проклята, понимаешь? Ты всегда влекла к гибели тех, кто любил тебя». Лейли сжала пальцы в кулаки, и кожа головы начала ныть. «Ты не должна убивать больше. Ты же мать». Внезапно из синих глаз хлынули слезы — такие же соленые и горячие, как кровь из ран Нурбану или Фериде. «Ты же мать. Скоро ты дашь свет чьей-то жизни. Разве тебе подобает лишать кого-то ее?» Пальцы отпустили волосы и перебрались на грудь, в которой что-то обожгло и защемило. Зажмурившись, Лейли зарыдала. «Ты же мать. Как ты будешь держать свое дитя на руках, которыми убивала? Разве мать бывает палачом?» «Не бывает, не бывает» — отвечала себе во внутреннем монологе Лейли. Слезы начали душить ее, спину затрясло дрожью, глаза застилало. Положив руку на живот, Лейли тихо-тихо прошептала: — Я мать, а не палач. Обещаю тебе, малыш, я больше никого в своей жизни не убью из мести или обиды. Я больше никогда не стану карать за что-то: пусть другие займутся этим. Тебя я буду держать незапятнанными руками. Только бы простились мне эти смерти. Она не знала, сколько просидела вот так: минуту или час? Из странного забвения ее вывел словно исходивший из другого мира шум приближающейся лошади, на которую пришлось устроить потерявшую сознание Нурбану. Лейли сумела сесть в седло без посторонней помощи. Слегка толкнув бока лошади пятками, она повела ее вперед. Каплан пошел следом. Умур-бей тем временем встречал своего брата Сунгура. Тот сдержанно обнял родственника, после чего кузен потащил его в свой шатер. — И что же такое важное ты хотел мне сообщить? — спросил наконец вождь Умур-Огуллары. — Это содержалось в завещании Гюнтегина, которое, по стечению обстоятельств, попало ко мне — глядя куда-то в пол, объяснял Сунгур. — Там рассказывалось, что есть одни монголы, шаионы Байджу-нойона, которые прикидываются купцами-кожевниками и после, приютившись в стойбище, разрушают его. Руководит ими и ходит с ними сестра Нойона, Алонгоя, которая зовет себя Алмалой-хатун. Умур-бей потрясенно слушал его. Эта новость буквально переворачивала весь мир с ног на голову для него. Он застыл с таким выражением лица, что Сунгур невольно спросил: — Что с тобой, брат? — П-просто у нас была Алмала-хатун со спутниками — ответил он, запинаясь. — Они тоже были кожевниками. — А! — с пугающей небрежностью отмахнулся старший внук Гюнтегина. — Я это и так знал. — Что?! Как так — знал?! Они же уже после нашего разделения прибыли! — А ты думаешь, зачем я отправлял гонцов с письмом? Я знал, что если они у вас есть, то письмо перехватят. — Сунгур, ты просто… — Умур промолчал, думая — просто… умен, как дьявол! Сунгур рассмеялся. — Может, я и дьявол из туркмен, но от монгольских дьяволов защитить себя умею! Умур осмысливал это. Если Алмала была сестрой Байджу, близко общалась с Айдолай и с Гюлькыз, то… «Я пригрел змею на груди» — понял наконец Умур, -"а расплачиваться за все пришлось Лейли» — подумал он, ужасаясь возможным сценариям дальнейших событий. Сунгур наконец вывел его из омута ужаса: — Гёк говорят умер? — Отравлен — утончил Умур, поднимая голову. — И я поклясться готов, что это дело рук этой твари. После Умур-бей начал подробно рассказывать брату обо всем — о своем втором браке, о появлении кожевников, о смертях и ссорах, и наконец, о заточении и побеге. Сунгур то хмурился, то улыбался разным казусам, подумывая «я бы никогда не попался, как этот болван». Вероятно, Умур о себе думал то же самое. — И где теперь может быть твоя синеглазая безумная красавица? — почему-то улыбаясь спросил Сунгур. — Я не знаю. Приказал ее искать, но поможет ли это? Вокруг глушь, лес, они могли исчезнуть куда угодно. Неожиданно вошел Айваз, и поприветствовав обоих беев, сообщил: — Лейли вернулась. — Что? — уже который раз за день огорошенный новыми событиями Умур-бей уже подумывал, что никогда в жизни уже не получит столько потрясений, сколько сегодня. — Вот так. Взяла и вернулась. С трупом Фериде-хатун, тяжело раненой Нурбану — ее уже отнесли в лечебницу, и Капланом. — Видать, веселое утречко выпало нашей безумной красотке. Айда поглядим, как она нарезала врагиню? — рассмеялся Сунгур уже в голос. — Уверен, твоя жена, да еще безумная, кромсает не хуже медведя. Все они тут же встали, и прямо в торжественной части шатра обнаружили ее. Она с немой покорностью и заплаканными глазами сидела рядом с телом монголки, теребя пальцами подол платья. Сунгур отвернулся с ухмылкой, Айваз поглядывал то на дочь Гюлькыз, то на вождя, пытаясь угадать их эмоции, Умур уже с нескрываемой мягкостью смотрел на жену. Присев прямо перед ней, он промолвил: — Лейли, где ты была? С тобой все в порядке? Девушка приподняла голову, и посмотрев ему в глаза, тяжело выдохнула: — Ничего, ничего особого. Я обманом заманила их — она кивнула головой в сторону тела — в лес, и там мы с Нурбану и Капланом убили Фериде. Алмалу я левого глаза лишила, ее Мерген унес. Сунгур тут же залился хохотом: — Ну-ну, что я говорил? Во как она дерется! Эх, братец, завидую тебе — у меня телохранитель робче твоей жены — тут он снова не удержался и прыснул. Умур только улыбнулся, и взяв жену за руку, увел к себе, чтобы во всем разобраться. Где-то плача, где-то успокаиваясь, Лейли объяснилась во всем и под конец сказала: — Я еще кое-что должна тебе рассказать. Но только после того, как моего отца оправдают. — Сегодня же сделаем это — заверил ее супруг. ******** Мерген нес хозяйку на плече, пыхтя и оступаясь, но везде очень бережно обращаясь с израненной женщиной. Наконец, он добрался до какой-то пещерки, и уложив Алонгою на землю, шепнул: — Все хорошо, хатун, я сейчас устрою вас поудобнее. Держитесь, держитесь, мы скоро будем у Байджу. Тут же он начал собирать листья, хвою, и, собрав их в подобие постели в пещере, накрыл своей верхней одеждой. После чего очень аккуратно подобрал Алонгою, ничуть не сопротивлявшуюся, и устроил на импровизированной кровати. Тут же он накрыл ее уже ее верхней одеждой, и, поправляя все это, бормотал: — Я сбегаю в нашу кожевную, принесу нужные вещи, да и лошадь хорошо нам. Держитесь, хозяйка, держитесь — он слегка сжал ее плечо, чтобы не дать свалиться в забытье, пока он говорит. Встав, он торопливо удалился. Под шумок, пока встречали Сунгур-бея, ему удалось пробраться в кожевную, унести несколько снадобий, полоски кожи и похитить коня с привязи. Вернувшись в пещеру, он сложил пожитки на земле, и внимательно пригляделся к Алонгое. Женщина спала тяжело, она часто морщилась, да и ужасная дыра вместо левого глаза не красила ее и без того не красивое лицо. Черные волосы, в которые вплелись хвоинки и листья, разметались вокруг головы. Нервно дыша во сне, она ворочалась, бормоча что-то под нос. Присев рядом со спящей, Мерген положил ей руку на лоб, отводя волосы от глаза и раны, и приговаривал тихо и нежно, точно убаюкивая: — Я рядом, я здесь, я позабочусь о вас, Алонгоя. Пока я вблизи, вам не о чем беспокоиться. Спите спокойно. Алонгоя вдруг расслабилась, морщинки на лице разгладились, и Мерген невольно отметил, что даже это грубое лицо становится приятнее из-за безмятежно-невинного выражения. Куда девалась ее гордыня, высокомерие, жестокая грубость, безразличие ко всем вокруг? Где ее самоуверенность и эгоизм? Вот она — эта командирша с манерами ефрейтора или сержанта, грубая и противная для любого нормального человека. Но для Мергена все было по-другому. Первое время, правда, он действительно питал отвращение к хозяйке. Она его раздражала своей самовлюбленностью, суровостью к другим и попустительством к себе. Она была готова задушить его только за промедление, а себе любимой позволяла даже самые безумные шалости капризной девочки. Но со временем, на собственном горьком опыте Мерген убедился, что даже думать о таком не положено. Он смирился со всеми ее издевательствами и мучениями. И тогда, его сознание, дабы несчастный не сошел с ума от противоестественного состояния, породило волну восхищения хозяйкой. Он восторгался ее суровостью и жестокостью, ему даже будто начала нравится ее манера общения и вообще жизни. Это то самое состояние, которое многим известно под названием Стокгольмского синдрома. Естественно, сам Мерген даже не подозревал, что у него психическое отклонение, но где-то в глубине души чувствовал неправильность и ненормальность своих чувств, понимая в тоже время, что по-другому ему не выжить. За размышлениями о том, как ему добраться до Нойона, он сделал из кожи повязку на глаз, и когда Алонгоя проснулась, они вместе отправились к ее брату.