О славных Харгривзах замолвите слово

— Вы... видите меня? – Бен обвёл взглядом сбившихся в кучку помолодевших, едва пришедших в себя после скачка во времени сиблингов. Ребята переглянулись и вместо ответа потянулись к Шестому. Эллисон обняла его первой, и Бен тут же погрузился в облачко приторного аромата – почему-то производители считают, что до колледжа у подростков нет ни вкуса, ни обонятельных луковичек. Диего коротко сжал его плечо – даже в этом возрасте хватка у него была крепкой, а может, Бен позабыл, каково это – чувствовать что-то телом. Пятый довольно улыбнулся, но ограничился сдержанным рукопожатием. Лютер как мог оттягивал момент контакта. Приблизившись, он вдохнул поглубже и вложил в голос всю уверенность, какую нашёл: — Бен, я очень рад, что ты снова с нами. — Он и был, глупый, – хмыкнул стоявший чуть поодаль Клаус. Эллисон поморщилась, показывая всем своим видом непутёвому Первому, что слова тот подобрал не самые удачные. Он исправился: – Что ты жив, – он сглотнул вязкую слюну. – И мне жаль, что тогда всё так вышло. Бен мог бы заверить его, что давно не держал обиды – вообще-то никогда не держал. Это случилось бы рано или поздно. Монстры не желали жить под кожей у смертного, безуспешно сдерживавшего их жажду крови. Но вместо этого он просто кивнул и улыбнулся. Лютер облегчённо выдохнул. Слишком громко – отпустил то, что мучило его годами. Бен ещё раз нашёл взгляд старшего из них: — Спасибо, Пятый. — Не за что. Считай, приятная побочка от перемещения во времени, – пожал плечами их спаситель; было видно, что ему приятна эта благодарность. – Теперь не только я буду снова переживать пубертат, но все семеро, – он ухмыльнулся. — О-о, да-а, – хохотнул Клаус. – Как я по нему не скучал. — Да ты и разницы-то не почувствуешь, – пихнул его в плечо Диего. По весёлым стычкам точно соскучились все. В гибких молодых телах бежали ручейки адреналина и кортизола, бушевали цунами из ещё десятка гормонов, присыпанные сверху пеплом от горящих, как бенгальские огни, нервных окончаний. — Клаус, – голос Бена вырвал Четвёртого из увлекательной потасовки. Расширенные от ажиотажа зрачки – как хорошо, что пока ещё не от синтетики в его крови – зафиксировались на Бене. Тот подошёл вплотную, оттеснив замешкавшегося Диего. — И тебе спасибо. — Мне-то за что? За всё. За все наши-чертовы-тридцать лет. За то, что был рядом, пока я жил. За то, что был тем ещё придурком, которого я не смог ни простить, ни отпустить, и из-за которого остался. За то, что теперь у меня есть второй шанс. За то, что терпел меня не меньше, чем я тебя. За то, что любил меня в своей дурацкой манере. За то, что победил себя и прислушался к своей силе. За тебя. За меня. А в нескольких словах: — Если бы не ты, меня здесь не было бы. Я бы растворился где-то в свете или во тьме много лет назад. Или свихнулся от одиночества, превратился в подобие себя, отпечаток, бесцельно блуждающий по земле, дикий, бросающийся на тех, кто его даже не видит. Губы Клауса приоткрылись, зелёные глаза заблестели ярче прежнего. В них в секундном вихре пронеслось всё: растерянность – это ты мне? – несогласие – да нет в этом моей заслуги; вина – если бы я не был тем, кем я был, всё могло быть иначе; восторг – у нас вышло, и ты благодарен мне. Он хотел возразить, он хотел напомнить, сколько неверных решений принял, и сколько из них испортили Бену короткую жизнь и существование после смерти. Он хотел покаяться, извиниться, он хотел сказать, как обжигающе счастлив, что им удалось сбежать, и что бежать им всем теперь вместе. Он хотел сказать, что надеется на то, что в этот раз у них с Беном всё будет лучше, чем в первый. С переписанной историей, со счастливым продолжением и вообще без конца – к чёрту концы, они не бывают счастливыми по определению, потому что это, мать вашу, концы. Но сказал только, смущённо отмахнувшись: — Сочтёмся. Бен перехватил его руку, взглянул на ещё не тронутую татуировкой кожу на ладони и сжал его пальцы. После чего с коротким выдохом обнял Клауса так крепко, как только смог. *** На ужин была самая вкусная индейка, какую только они ели. Сказывалось всё: пьянящий восторг от удавшегося трюка с путешествием во времени; органы чувств с иголочки – когда ещё не любишь оливки, а алкоголь кажется горьким; нереальность ситуации – им всем снова четырнадцать. Мама была довольна аппетиту детей и не особо впечатлилась случившимся, ограничившись дежурным "О, мои милые". Для неё ничего не изменилось: были дети и остались. Только Пятый снова вернулся – значит, приготовит ещё одну порцию. Реджинальд выслушал историю и сделал вид, что ожидал такого поворота событий. Гордость не позволяла признать, что это не самое обычное дело, когда в тела твоих детей попадают они же, но только на пятнадцать лет старше. Убеждать долго не пришлось – Пятый на правах старшего на полчаса заперся с отцом в кабинете, а выйдя, сообщил, что Реджинальд постарается помочь просчитать более точные координаты для возвращения, ну или хотя бы не наломать дров со второй попыткой прожить пятнадцать лет так, чтобы апокалипсис не случился. В конце концов детки разбрелись по спальням. Правда, не совсем своим и не все. Диего сбежал первым, явно собираясь позже выскользнуть в ночь на поиски дома, на крыльце которого через много лет он последний раз попрощается с Юдорой. Лютер помялся, да и поднялся вслед за Эллисон, распевающей песни своим новым-старым колокольчиковым голосом. Когда ушёл Клаус, Бен на какое-то время остался с Ваней и Пятым в гостиной, тихо, почти шёпотом обсуждая случившееся и с трудом привыкая снова к физическому телу. — Иди-ка ты поспи, – посреди монолога о континууме бросил Бену Пятый, сведя брови сильнее обычного. — Чего это ты? — Ты себя видел? Разъебашить орду агентов, прыгнуть во времени и ожить – как-то перебор для одного дня из жизни призрака, не находишь? — Всё настолько плохо? – Бен потёр глаза и внезапно понял, насколько устал. Вот оно что, а он-то проворонил ощущение, отвык. — Бывало и хуже, конечно, – пожала плечами Ваня. – Например, когда ты лежал в гробу. — Вполне иллюстративно, спасибо. — Без обид? — Какие обиды, – Бен улыбнулся и поднялся с дивана. – Спасибо, ребят, всё как в старые-добрые. На ватных ногах он направился наверх. — Клаусу тоже хороших снов, – бросила вслед Ваня. — Вы даже не пытаетесь, – усмехнулся Шестой. — Он тоже молодец сегодня, – добавил Пятый и подсел на освободившееся место ближе к Седьмой. Неужели у них у всех правда теперь есть второй шанс? Половицы скрипели под его весом. Как же давно он этого не слышал. Вечно бесплотный, вечно над, сквозь и через. Каким простым вещам можно радоваться, когда хотя бы разочек умирал. Вокруг взметнулись пылинки, хрустнула крошка под каблуком, грубая ткань пиджака чувствительно натёрла кожу на запястье. По всему этому он скучал так, как сам не представлял. Дверь в спальню Четвёртого была приоткрыта, и в коридор лилась знакомая мелодия. 2 become 1, Spice Girls. Типичная фанючка Клаус – у него были все альбомы. Сколько лет этой песне? Ностальгия заела? Смешно: ведь в этом времени она не такая уж и древняя. Are you as good as I remember baby? Приглушённый тёплый свет ночника подслеповато мигал и выхватывал из темноты силуэт кружащегося Четвёртого. Всё при нём: боа Эллисон – магнит для него в любом возрасте, взлохмаченные кудри, которые он скоро перестанет укладывать и, кажется, тёмный блеск для губ. Да, определённо. … В первый раз Бен удивился. Амбрелловцам было по тринадцать. Челюсть Клауса срослась без последствий, и оральная фаза развития накрыла то ли в качестве компенсации за два месяца инвалидности, то ли потому что Клаус — это Клаус. Четвёртый не выпускал изо рта чупа-чупсы, леденцы, палочки от съеденного по праздникам мороженого, травинки, пальцы, делал себе медовые маски для губ и начал их красить. Конечно, за закрытыми дверями. Пока. — Так можно? – удивлённо спросил тогда Бен, увидев, как он красится, пальцем выскребая остатки надоевшей сестре помады. Блестящие, пухлые, словно зацелованные губы с неровными контурами – вот что он запомнит в тот вечер. — Так модно, – ответил плевавший на условности Клаус и с усилием сомкнул губы, старательно размазывая вязкую массу и причмокивая. Через пару месяцев о том, что брат носит мейк и гоняет в девчачьих шмотках, узнал весь город. Часть фанатов провозгласила Клауса новым мессией от мира подростковой моды, но гендерная флюидность в нулевые не прижилась, и большинство родителей почему-то не стали покупать своим сыновьям платья, да и ограниченная серия фигурок с Сеансом в юбке продавалась из рук вон. … Мелодия лилась, но даже за ней Бен услышал, как тяжело вздохнул Клаус. Он опустился на подоконник и закурил. Шестой подумал, что просто невозможно двигаться и вести себя ещё ванильнее – кажется, это слово сейчас (снова) в ходу и прекрасно описывало образ мыслей брата. Come a little bit closer baby, get it on, get it on... Кто он такой, чтобы ослушаться огненных перчинок и противиться этому кудрявому недоразумению? Бен скользнул в комнату и приблизился к окну. Клаус еле заметно кивнул и затянулся. А ведь не сигарета, косяк. — Где ты это достал вообще? Мы от силы полдня здесь. — Старая нычка лучше новых двух, – Клаус улыбнулся уголком губ и похлопал по пузу плюшевого единорога, сидевшего рядом. – Подумал, почему бы не рискнуть? Вдруг я уже успел затариться к этому моменту. Улыбка вышла натянутая, изломанная, на вкус горькая. Бравада – смотрите, я снова мальчик-колокольчик. Вам же плевать на меня, так какая разница, смеюсь я искренне или вру? А ведь и правда – за полдня никто так и не извинился перед ним за... да хоть за что: за то, что не верили, когда он рассказывал про Бена, когда он говорил о встрече с отцом, когда он упомянул между прочим свою клиническую – или настоящую – смерть; за вечные "на шухере"; за безразличие — за что угодно. Клаус всхлипнул, и Бен увидел его заплаканные глаза. Покачав головой, он осторожно забрал самокрутку из его длинных, чуть подрагивавших пальцев. — Тебе это не надо. — Но ты же здесь, можно уже не стараться. — Ты всё сможешь. Клаус просяще посмотрел на окурок, приоткрыл словно нарисованные свежим маслом губы. Через секунду Бен впервые поцеловал его в этой их перезапущенной реальности, а по ощущениям – словно впервые вообще. Через две узнал, какой вкус у блеска – ежевичный. Once again if we endeavour... — Мы сможем вместе. Клаус распрямился пружиной, бросился навстречу, как из рогатки, обвил Шестого руками и ногами. Окурок упал на улицу. Кому-то, возможно, повезло его словить или как раз не словить. Несколько секунд они не могли надышаться. Бен осторожно гладил его по спине и затылку, пропускал сквозь пальцы волосы, прижимал к себе так сильно, как только мог. — Ты уже в двух жизнях крадёшь мои первые поцелуи, – слёзы Клауса тёплые, щеке мокро. — Ты их мне даришь сам. Free your mind of doubt and danger Be for real don't be a stranger... — Ты найдёшь, за что меня в этот раз полюбить? — Уже нашёл. — Я тебя буду любить сильно-сильно и не буду таким мудаком. — Балбесина. Сейчас-то почему мудак? — Я же знал, чего тебе стоит наблюдать, как я просираю свою жизнь, которой у тебя больше нет. — В какой-то мере мой выбор. — Знал, что у тебя были ко мне чувства, и влюбился во Вьетнаме. — Ты заслужил любви, и по всему выходит, он был классным. — Спускал все деньги на дозы и ни разу – на тебя. — Больной, что ли? На что ты мог их потратить для меня? — Не знаю, к морю съездить. Ты всегда хотел. Бен отстранился и посмотрел в невозможные глаза, состоящие сейчас из зрачков, отчаяния и жажды тепла. Под ними ещё не залегли синие тени, а в уголках не устроились первые морщинки, которые он иногда рассматривал, пока Клаус спал. I need some love like I never needed love before I had a little love, now I'm back for more... — Ну и кого ты пытаешься убедить в том, что ты ужасный человек? Того, кто пятнадцать лет смотрел на всё то дерьмо, что ты творил, и решил остаться? Клаус проглотил комок слёз, лбом прижался ко лбу Бена и, зажмурившись, зашептал: — Прости меня. Прости, прости. — Тшш, перестань, пожалуйста. Лучшее, что ты можешь сделать – прожить эту новую жизнь по-другому. — А из более реального? Бен задумался на мгновение и просиял: — Купи мне завтра мороженое. — Хоть сто. У нас в этом времени были карманные? — Придумаешь что-нибудь, – он невесомо поцеловал Клауса в уголок губ, где пряталась самая искренняя из его улыбок, которую и видели-то единицы. — В этот раз не будем ходить вокруг да около? — В нашем штате несовершеннолетних без согласия родителей не распишут, – отозвался Шестой с непробиваемым лицом. "Wanna make love to ya, baby", — мелодично шептали перчинки. — Ну может, хоть начнём трахаться с пятнадцати? — Без проблем, – усмехнулся Шестой. — Забились. И чур не умирать. — Поговори с моими монстрами, они наверняка тебя послушают, – вышло слишком тихо и грустно. Клаус сильнее скомкал пиджак на его плечах и уткнулся губами в висок: — Детка, я очень постараюсь.