О славных Харгривзах замолвите слово

— Прости, это... необычно. Клаус бросил любопытный оценивающий взгляд на Второго Воробья. Тот отзеркалил, да ещё и от души примешал враждебности. — Мой Бен был такой, да не такой. Бена прошибало каждый раз, когда он слышал своё имя от кого-то из этих пришельцев. Словно говорили о его собственном прошлом, которого он не помнил. Долбаные ромкомы и драмеди 80-х и 90-х давно заездили этот сюжет, а вот на тебе – снова актуалочка. Было странно – одновременно незнакомо и знакомо то, о чём все они говорили. Особенно, о чём трепался этот наркоша. Ещё немного – и здравствуй, парадокс ложных воспоминаний, когда тебе кажется, что ты пережил чужой опыт, как свой собственный. — Твой Бен? – скривился Воробей. Клаус расплылся в улыбке. Переспрашивающие такое автоматом получали оценку "пороха не нюхали, людьми не дорожили". Людьми или призраками. — Конечно, мой. Когда вы долго вместе, ваши ощущения и разделённые на двоих моменты в прошлом настолько дополняют друг друга, что вы становитесь наподобие... – он пощёлкал пальцами, подыскивая сравнение поудачнее, – внешнего диска для мозга другого человека. И где твоё, где его – уже не так важно. — Звучит крайне утилитарно. Клаус обошёл Бена кругом, приговаривая: — У вас появляются все эти совместные "А помнишь?", "А в тот раз", "А тогда, когда..." Напомни, вспомни, запомни, забудь. – При каждом слове он наклонял голову то в одну, то в другую сторону. "Тукан, – раздражённо подумал Воробей, — или удод. Или всё вместе." Четвёртый устало провёл ладонью по лицу. До пятнадцати у всех сиблингов был плюс-минус одинаковый быт, одни и те же миссии и схожие переживания. С шестнадцати стало больше секретов. В семнадцать умер Бен, и всё развалилось. Каждый в семье стал сам по себе. И только с Шестым их "мы" продолжилось ещё на 17 долгих лет. А этот? Кто этот мужчина с жёстким взглядом и розовеющим шрамом, перечёркивающим всё, что знал Клаус в его лице? С ним у них нет ни единого общего воспоминания. Так странно. — Сложно поверить, что тот, другой я, шарахался где-то с таким торчком. Бена передёрнуло, потому что он ну очень не хотел признавать, что была какая-то другая версия его, которая якшалась с этой шайкой. — Это уже не говоря о том, что тот я мог умереть. С моей-то способностью? Глупость. – Он раздражённо нахмурил брови. "Не то чтобы он сильно выбирал", – подумал Клаус, когда тонкие лапки вины снова дотронулись до его внутренностей. Хотя Бен и сказал, что просто боялся идти на свет, что-то подсказывало Клаусу, что полную индульгенцию он не получит уже никогда. — А обзываться нехорошо. Поверь, я чист уже почти четыре года! — В твоих мечтах. Бьюсь об заклад, твои четыре года начались в этот понедельник. — А ты язва, узнаю́ Бенни. — Не сравнивай меня с ним. Быт определяет сознание. Я рос в успешной команде, с мудрым наставником. Не то что ваша кучка лузеров. На лбу же написано, что вы носитесь со своими детскими травмами и всё ими объясняете. — Это ли написано на моём лбу? Клаус приблизился к заносчиво вздёрнутому носу нового старого друга. Брата. Его руки-ноги-бог-знает-чего-ещё. Бен с вызовом смотрел в его усталые глаза. Где он был? Что повидал? Что пережил с тем, другим обладателем портала в мир монстров? Клаусу не нужно было прилагать усилия, чтобы уловить интерес в блуждающем по его лицу взгляде. И ещё секундного сбоя – неуверенности, с усилием загоняемой внутрь. Бен, милый Бен. Тебя растили в других условиях, и слава богам, монстрам под твоей кожей и старикану, который решил во что бы то ни стало выбрать других подопытных кроликов (и кубического чувака, мать его), чтобы сделать всё по-другому. Похоже, в этот раз карты он разыграл поудачнее – и для себя, и для приёмышей. Но психотипы, природные данные, дар, который и проклятие одновременно, нервная система, в конце концов, – всё это делало Бена Беном. А значит, ему так же, как и раньше, нужно было одобрение его решений, внимание, гордость отца за его результаты. Теперь он был не Шестым, а Вторым, и явно стремился стать номером один (это проклятие всех серебряных призёров?). Но стало ли его принятие себя от этого больше? — Ты скучаешь, – не вопрос, утверждение. Им обоим было не занимать наблюдательности. Клаус тяжело вздохнул. — Определённо. — Так как работает твоя способность? Ты можешь призывать мёртвых, но не всех? — Тех, кто ушёл дальше границы с миром смертных, не всегда могу. — Неудачник, я же говорю. — Ой, хватит самоутверждаться за мой счёт. Клаус ткнул пальцем в Бена. Впервые за всё время – живого, дышащего, из плоти, крови и других физиологических жидкостей. Сюр. — Есть некий... срок давности, понимаешь? – он потёр виски. – За такими ушедшими – только самому. Бен вздёрнул брови. — Так, может, придушить тебя? — Я люблю лёгкое удушение в постели, ты прав, но в другом отношении не сработает. — Почему это? Смерть должна быть ненасильственной? — Смерть просто должна быть. — Очень умным себя считаешь? – подразумевая, конечно, "Что ты несёшь, больной придурок, и только попробуй строить из себя Загадочника". Бена страшно бесило, что он многого не мог понять из рассказов этих полоумных. Слишком разный бэкграунд. Слишком незнакомые силы и очень много расхождений с их реальностью. Он всегда вникал во всё максимально детально, с энтузиазмом и пытливостью, словно следующее, что ему предстояло, – защитить диссер по изученной теме. А здесь не получалось. Потому что альтернативные Харгривзы в своей околесице не договаривают столько, сколько и договаривают. Никакой целостности. — Я не могу умереть, – Клаус развёл руками. — Хватит выделываться. — Я бы хотел, но она сказала... — Кто на этот раз? От раздражения у Бена готов был начаться тик. — Создательница, типа того. Девочка на велосипеде, которая всё сотворила. — Смешно. – Бен плюнул на попытки добиться от торчка логики. — Мне тоже, милый. Мне тоже. – Клаус присел на подоконник и вытащил из кармана рубашки сигарету. Бен прищурился. — Это что, Barclay? — Угу. Щёлкнула зажигалка. — Их уже лет пятнадцать не выпускают. — Прихватил с собой из одного путешествия. А ты, я смотрю, изучал вопрос? – Клаус выпустил облачко прямо в лицо Бена. Тот закашлялся – ровно как его Бен, пока был жив. Осуждавший курение. Осуждавший наркотики. Осуждавший выпивку и отрыв в понимании Клауса. Правильный, рассудительный, предупредительный. Почему он говорил, что чувствовал себя бессильным, наблюдая за ошибками Клауса снова и снова? Последние три с лишним года он был паинькой и не держал во рту ничего криминальнее члена индийского монаха. — Так. Встал и вышел. Не в моей комнате. — И не в твою смену, – весело подхватил Четвёртый. – Если я сейчас выйду в коридор, то пройду по все-е-ей комнате и тоже навоняю. – Он вывел в воздухе дымовую спираль. — Тогда тебе придётся выйти в окно. Меня не колышет. Клаус разочарованно цокнул языком. — Ты скучный. — Не все такие шуты, как ты. Четвёртый смилостивился и решил хотя бы выдыхать дым на улицу. Под окном стояли мусорные баки. Те же, да не те – с другими логотипами и красными крышками. Не в них, ох, не в них Клаус рыскал в поисках папашиного добра уже пять лет назад. — Сигареты – единственная моя вредная привычка на сегодняшний день, а ты и это у меня хочешь забрать. — Кроме привычки потрепаться о своей ненаглядной персоне, ты имеешь в виду? — Ха-ха, – Четвёртый скривился. — Презираю полумеры. Бросать говно – так бросать всё сразу. — Мотивации на это не было. — На что-то же была. Клаус вздохнул. — Несколько лет назад я встретил человека, который стал моим самым большим открытием и причиной просыпаться каждый грёбаный день. После этого я начал меняться. – Клаус мечтательно прикрыл глаза. — Какой же он был искренний и лёгкий! Какой светлый, как верил в себя и в будущее! Его рука совершила пируэт, по-видимому, олицетворяя лёгкость и искренность. И Второй сдал оборону, показал заинтересованность. — Что случилось? — Он умер у меня на руках. Четвёртый нервно поддел носком ковёр, откинул, снова разгладил. Наигрался и продолжил: — Если бы Бен не сделал то же за четырнадцать лет до этого, возможно, это он стал бы человеком, показавшим мне другой путь, и куда раньше. — Нет. Это так не работает. Клаус удивлённо сфокусировался на Воробье. — Ты бы его так не воспринял. Судя по тому отрывочному дерьму, что я уже слышал, для тебя Бен был константой, а его предложения – как белый шум. А тот другой мужчина был со стороны – это-то и добавило ценности. Мимокрокодилов мы слушаем внимательнее, чем близких – они дают нам иллюзию беспристрастности. Чего-то настоящего. — Да ты ша-аришь, – Клаус одобрительно хмыкнул. – Богатый жизненный опыт? Второй неопределённо повёл плечом. — Твоему Бену не повезло быть тем, кого воспринимали, как должное. "Вот уже и моему", – отметил про себя Четвёртый. — Могу о нём рассказать, – то ли предложил, то ли спросил он. – Об Ужасе. — Ужасе, серьёзно? – Бен повеселился, услышав геройское имя своего доппельгангера. — Сколько пафоса. — А то ж. — Ты уже рассказывал, что с ним случилось. — Не о том. Могу рассказать, какой он был. Клаус похлопал по подоконнику рядом с собой, и Второй внезапно для себя не стал противиться. Прислонился к каменной плите, сократив дистанцию между ними. — Бенни был по-хорошему странным. Всё время витал в своём мире – ещё до того, как его миром стал мир мёртвых. Воробей закатил глаза – он понял, что рассказ имеет все шансы превратиться в воду, приправленную обилием художественности, но лишённую сути. — И развлечения у него были совсем не как у всех. У кого-то – сижки, а у него – книжки, – Клаус стряхнул пепел под пристальным взглядом карих глаз. — Никаких тебе подножек, подначиваний, оскорблений или детской конкуренции во всём. Он был тихим пацифистом, у которого в омуте водились монстры-убийцы. Возможно, внутри он и сам был недорощенным монстриком. Что скажешь? – Он легонько ткнул Бена локтём. — Если не хочешь лишиться рук, советую тебе держать их при себе. — Вот об этом я и говорю. Ммм, святая невинность, заваренная на пассивной агрессии. – Клаус мечтательно зажмурился. — Это у вас от невысказанности. Де́ржите всё в себе. — Зато из тебя всё так и прёт. Смотри, чтобы следующим, что вылезет, не были кишки. — А ты весёлый, я погляжу. Вот и с ним было весело. — Удивительно. Вся команда жалуется, что я кайфолом. — Ничего они не понимают. – Клаус махнул рукой, разбрасывая пепел. — Ну прости, прости. – Спохватился, стряхнул с подоконника дорожку на улицу. — Вы играли вместе? — С момента, когда я понял, какой он прикольный, – постоянно. Мне очень нравилось. — А ему? — Будем честны, для него я был туповат. Не обсудишь "Войну и мир", и даже Сэлинджера я не осилил. – Клаус развёл руками. — Но зато я единственный догонял, насколько его тошнило от своей способности. Как и меня самого. Всё бы отдал, чтобы родиться без неё. Бен рядом вроде бы вздрогнул, но Четвёртый не был уверен. — Он был понимающим и вполне себе добрым. — Вот это точно не про меня, – покачал головой Воробей. — Э-э-э, так не ко всем! Ко мне, – Клаус горделиво задрал нос. — И это единственное, что меня спасало. Когда папуля особенно усердно нас пытал, то я всегда знал, что вечером можно будет прижаться к Бенито и до утра так сидеть. Кошмарно этого потом не хватало. — Пытал? — А как ещё прикажешь называть изматывающие тренировки против твоей воли, в процессе которых хочется сдохнуть раз и навсегда? — Так взращивается выносливость. — Я тебя умоляю! Так взращивается невроз. — Слабак. — Думай, что хочешь. На твоё счастье, вам досталась модификация Реджинальда. Того изверга ты не знал. — Да-да, у всех уникальный опыт, а у тебя уникальнее не придумаешь. Так после его смерти тебе не хватало сюсюканий с объятиями? Клаус предпочёл пропустить мимо ушей уничижительное описание и утвердительно кивнул. К этому моменту сигарета истлела, и, отклонившись назад, он через плечо пустил её в полёт куда-то в направлении мусорных баков. Воробей счёл прогиб опасным и машинально дёрнулся, пытаясь удержать неустойчивую фигуру. Их взгляды встретились, и Бен понял, что его спалили. Засчитает ли собеседник этот жест как слабость? Или проявление нужной ему заботы? — А кто мешал вам и дальше, после его смерти, быть близкими? — Никто. И мы были. Ух, какими близкими, – Клаус посмеялся. — Такими, что я при нём и ссал, и блевал, и отсасывал, а он был вынужден смотреть. — Отвратительно, – Бена перекосило. — А хотелось всего только обнять и пожалеть. Без слов. — Ну а этого почему не делали? — Я не умел придавать мёртвым... форму. Щупательность, обнимательность. — За столько лет не научился? – в голосе сквозило сомнение. — Научился четыре годочка назад, жизнь заставила. — Ну и? — Что "ну и"? — Использовали щупательность, тряхнули стариной, преуспели в успокоении друг друга? – Бен намеренно перебрал горстку глупых эвфемизмов, следя за реакцией Клауса. Но вместо того, чтобы смутиться или развеселиться, тот обескуражено захлопал глазами. — Не-а. — Почему? — Даже не знаю... Глупость какая-то. Ведь и правда: его Бен последние несколько лет снова был рядом – носил на руках в буквальном смысле, они дрались и пихались, как в детстве, и даже яростнее, чем в детстве. Но чего больше между ними не было – так это доверия и взаимной поддержки. И никаких объятий. А что мешало-то? Гордыня? "Я со всем справился без тебя и больше не нуждаюсь в такого рода близости", – продекламировал голос внутри, как мантру. — Какая нелепость. Клаус, тебе пять лет, что ли? Знакомые интонации Бена. Четвёртый моргнул. Бена, да не того. Как же много он упустил... Клаус досадливо крякнул и закивал – то ли в ответ на вопрос о незрелости, то ли своим мыслям. Его зелёные глаза несколько раз очертили контур лица собеседника. Этот Бен старше, а потому овал жёстче, между бровями уже наметилась морщинка – неудивительно, столько хмуриться. Но всё же... — Он был таким красивым, знаешь. Аккуратные черты лица, полупрозрачные веки и оливковая кожа. Улыбался всегда немного задумчиво и по-настоящему – никакой фальши. Бен поймал себя на том, что чертовски странно слушать дифирамбы в адрес кого-то, у кого с тобой одна внешность. — На него хотелось смотреть, как на произведение искусства. Вот только с произведениями искусства не хочется трахаться. Какая-то подста-ава. — Ага. Так вы трахались. — Нет, в этом-то и подстава. Впервые за разговор Бен усмехнулся. Смешной торчок совсем размяк и погрустнел, несмотря на попытки шутить. Но уже не хотелось читать ему нотации о стойкости и приличиях. По всему выходило, что их болезненная связь с братом была тем сокровищем, ценность которого понимаешь, только потеряв. — Он был таким родным, – прошептал Клаус. — Самым близким на свете. И я не сказал ему ничего из того, что хотел. Хотя, камон, он наверняка узнал об этом откуда-нибудь оттуда, – он махнул рукой в сторону потолка, — когда я кусал до крови костяшки и давился слезами. У вселенной извращённое чувство юмора, парниша. – Клаус резко развернулся корпусом к Воробью и изломано усмехнулся. – Вот ты сидишь сейчас рядом, как мог бы сидеть он. Но больше никакой возможности его обнять. Никогда. Ужас. Он замолчал. Пауза, в которой они не разрывали зрительного контакта, создала противоречивые результаты на эмоциональной шкале. Плюс, минус – минус, плюс. Раздражение, интерес, упрёк, понимание. Как и с его Беном. Четвёртый отчаянно хотел найти знакомый взгляд, ловко обмануть себя. Стоит ли вернуться к старым добрым веществам, под которыми убежать от реальности было бы проще простого? Из прострации его вывел вкрадчивый голос: — Ну и кого ты сейчас видишь? — Что? — Меня или его? — Не понял. — Ты ищешь во мне его мимику и характерные черты. Находишь? — В основном, нет. Он смотрел на меня совсем иначе. Хотя на пару секунд что-то мелькает и в тебе. — Если твои мозги не прогнили насквозь от дури, ты хотя бы сейчас понял, кем он для тебя был. Четвёртый вздохнул. — Ну а ты? Что ты ему давал? Вопрос с подвохом? Издёвки либо не было, либо он мастерски её замаскировал. — А хер знает. Кажется, ничего. — Считай, что я словил невъебенный инсайт, но могу представить, что. Интересно? — Не томи. – Клаус подался навстречу. — Ммм. Бен намеренно тянул и наслаждался интересом Четвёртого. Он же сам говорил, что любит помучиться. — Заёбинку твою. – Знатно насладился беспомощностью в глазах напротив и продолжил: — Эмоции, лёгкость, пусть и показную. Жизнь в каждом вздохе. Всё то, чего он так жаждал, но никогда не находил в себе. Или находил, но не решался выпустить на волю. Не то что своих кракенов. — Выходит, я живчик? Да я сдохнуть старался всеми правдами и неправдами. — А это как раз от обратного: по всему видно, как тебе интересна сама жизнь, просто она к тебе стоит не тем местом, на которое ты рассчитывал. Клаус рассмеялся и легонько хлопнул Бена по плечу. — Страх потерял? – цыкнул тот беззлобно, больше для порядка. Четвёртый примирительно поднял обе ладони. — Кстати, об этом, – Бен указал на ладонь "Good Bye". — Тебе пора. — Уже? — Знать меру – хорошее качество. — Ладно-ладно. За приятный разговор не грех пойти навстречу хозяину покоев. – Клаус нехотя отступил от подоконника и склонился в полупоклоне. — Разрешите откланяться. Его кудри рассыпались мягкими водопадами, закрывая лицо. Бен сам не знал, что на него нашло, но в следующее мгновение он протянул вперёд руку и, не колебаясь, заправил несколько локонов за ухо оцепеневшему Четвёртому. — Я на него и верно похож, потому что призна́ю: что-то в тебе всё же есть. — 72 килограмма охуенности? – будто бы с надеждой предположил получатель комплимента. — И нахальства. Воробей поймал довольную ухмылку. — Мы ещё встретимся, мон шер, – пообещал или пригрозил Клаус, уже стоя в дверях. — Неизбежно, – признал Бен, стараясь сделать вид, что он так же недоволен этим фактом, как и в начале разговора. — И кстати, – уже выскакивая из комнаты, бросил Клаус. — Ужасные усики, Гитлер. Кто-то должен тебе это сказать. – И скрылся в коридоре. Секунду Бен сидел, как по голове огретый, а потом рассмеялся – так, как уже давно не или никогда не. Почему-то ему перестало казаться такой уж плохой затеей поселить две Академии под одной крышей. А может, и вообще объединить их силы.