Сквозь узкое горлышко песочных часов

Лодка не сдвинулась ни на миллиметр. Мальчишка пыхтел, стонал, даже вскрикивал в ярости, на лбу и висках у него вздулись вены, а он всё налегал на корму, но влажный песок сопротивлялся. Второй мальчишка, неуловимо похожий на первого, но не до такой степени, чтобы их можно было принять за братьев, толкнул приятеля, чтоб подвинулся, и навалился тоже. Лодка чуть поддалась, когда Нанаба, устыдившись любованием на детский труд, присоединилась сама. Днище с шорохом терлось о песок, Нанаба налегла, ребята, подбадривая себя возгласами, тоже, кромка воды приближалась, и Нанаба успела порадоваться, что утро и прилив, потому что отливы здесь знатные, и пришлось бы тащить упрямую посудину ещё дальше, как раздалось, будто гром небесный: — Да вы ошалели, что ли?! А ну кыш! Кыш, я кому сказал! Мальчишки, сопя и не по-детски ругаясь под нос, отлипли от кормы, и толкать лодку стало тяжелей, но Нанаба не остановилась. Она взрослая женщина, сильная, она справится. Она б справилась, если б её не взяли за плечо, как котенка, и не оторвали, развернув так, что босые ноги утопли в песке. — Я отказал, так ты решила лодку мою украсть? Он нависал над Нанабой, как скала. Не бойся, сказала она себе, он ничего тебе не сделает, и уже собралась с духом, чтоб возразить, как мальчишки заорали в один голос: — Она не крала, это я! — Я! — Нет, я! Ты трус, морда ты лошадиная! — Зато не псих неадекватный, как ты! — Да я!.. — Кыш отсюда, почему я повторять должен! Мальчишки отскочили на безопасное для подзатыльника расстояние и заодно подальше друг от друга, и теперь сверкали глазами один на другого и на них: Нанабу и мужчину, который её заслонил. Мужчину звали Майком. Она обошла вчера все рыбацкие домики на побережье, пытаясь найти кого-нибудь, кто ей поможет. Обратилась буквально к каждому, выпытала у детей имена, надеясь, что так сумеет втереться в доверие, потому что одно дело отказывать совершенно посторонней незнакомке, а другое — девушке, которая представилась сама и обращается к тебе по имени, но всё оказалось тщетно. Она сначала не верила. Рыбаки же кругом и у каждого лодки, и у каждого сети, и ныряльщиков каждый второй, а помочь ей — везде отказы. Сперва Нанаба решила — это потому, что она чужая, но старик, живущий с дочерью в крайней хижине, настолько косой от соли и ветра, что казалось, будто она лежит на боку, объяснил: дело не в этом. Просто никто не поплывет к острову, вот и всё, а времени прошло уж порядком, и если искать, то только около острова, течением всё относит туда, такое тут место. «Не поплыветь нихто, милая, и думать забудь». Но забыть — это не тот совет, который она искала. Она вообще не искала советов, а искала вещь. Свою потерянную в море вещь. Важную. А вчера, когда солнце уже село и в окнах зажгли огни, вот этот самый Майк, к которому она подошла с робостью, но и с большой надеждой (уж такой-то мужчина поможет точно, зачем и живут такие на свете, если не помогать тем, кто нуждается в помощи) ей сказал: — Что упало в море, то морю принадлежит. — И припечатал, как тот старик: — Забудь. И ушел в дом, откуда слышался и смех, и крики, и громкие голоса — всё юношеские, а Нанаба осталась стоять на холодном песке, с затухающей в груди надеждой. Но кем бы она была, если б потеряла надежду совсем спустя всего сутки после потери? Уж точно не Нанабой Бенар. В комнату, которую снимала у одной женщины, она пошла только затем, чтобы теплее одеться и взять одеяло, а ночевать расположилась на пляже, и все рыбаки, вышедшие на промысел ещё затемно, её видели и, конечно же, обсуждали. Неважно, что говорили: что она упертая, что сумасшедшая, что вот же впилась, как клещ в задницу, главное — не забыли о ней и её проблеме. К ней тогда подбежал ангелоподобный мальчишка, один из детей этого Майка, и сказал, что если попадется её вещь в сети — они обязательно ей вернут. Это медальон, да? — Да. Такой, на цепочке. Из белого металла. Круглый, а на нем гравировка, кхм, в смысле, крылья вырезаны. Мальчик кивнул и быстро сунул ей в руку что-то теплое: печеную картошку. Наверное, всю ночь томилась в золе. Рыбаки возвратились с уловом, когда солнце ещё полностью не взошло. Вытащили на берег ящики живой рыбы, креветок, мидий и кто знает чего ещё. Затащили лодки сушиться. Никто к по-прежнему сидящей на берегу Нанабе не подошел, не протянул пропажу и не сказал: вот, давай, сколько вчера обещала и ещё половину сверху, а чего, само не нашлось бы! Она подождала, когда солнце погладит песок и пошла обходить рыбаков по второму кругу. Здесь-то, у дома неуступчивого Майка, ей и согласились помочь мальчишки. Да так уверенно, что она, измотанная страхом и ожиданием, согласилась принять их помощь. В конце концов, ребята живут у моря, ходят со взрослыми, плавают, как рыбы, ныряют, как дельфины, она сама видела, и сами отозвались на её просьбу. Боялись, наверное, пока отец был дома, а тут он на рынок, как видно, отправился, сбывать товар. Как оказалось, нет. Поблизости был, а мальчишки думали успеть, да не успели. — Ну? — повторил Майк. — Лодку мою увести надумала, да? — Что за дьявольщина! — возмутилась Нанаба. — Мне нужна лодка, возьму внаем. Сколько? — Проваливай. — Сколько?! Он шагнул, едва не наступив Нанабе на ногу, мощный, как тур, и страшный, как медведь, но она не дрогнула, не отступила. — Мне нужна моя вещь, — сказала она. — Я её потеряла и не уеду отсюда, пока не найду. — На пляже будешь жить? — Буду! Нанаба почти увидела внутренним зрением, как Майк подхватывает одной рукой свою лодку и тащит назад во двор. Такой, пожалуй, и утащил бы. Но он вместо этого накренился вперед, словно медленно, но неотвратимо заваливалась башня, приблизил лицо к Нанабиному вплотную, так, будто собирался поцеловать, и понюхал воздух у неё над виском. Нанаба окаменела в недоумении. Майк ещё несколько раз потянул носом, распрямился, потер выгоревшую на солнце щетину и только тогда развернулся и, не прихватив лодки, ушел в дом. Мальчишки, всё ещё стоявшие неподалеку, бросили ссориться, переглянулись и поплелись за ним, очевидно, получать взбучку. Нанаба обернулась к морю. Вода была гладкая, и только у самого берега накатывали на песок пенистые барашки и скругляли разбросанные тут и там камушки. Море, такое чистое, какого Нанаба и не видела, разделялось на полосы: темно-синее у берега, лазурно-голубое в середине и бирюзовое, как трава, у самого горизонта. Она похрустела шеей. Взялась за локоть левой руки, потянула его к правому плечу до щелчка в суставе, то же проделала с правой рукой, потерла ладони одна о другую и навалилась на лодочную корму. Она, чтоб его всё дьявольским горшком накрыло, справится! И вдруг лодка пошла легко, по песку почти как по воде. Будто подхватил песочный поток и потащил её сам. Нанаба воспрянула духом, заулыбалась и так обрадовалась, что поняла далеко не сразу: нет никакого песочного ручейка, просто лодку толкает кто-то другой, да так резво, что Нанаба просто упирается в доски ладонями. Лицо Майка, сосредоточенное и хмурое, обращено было к морю, на Нанабу он даже не взглянул. «Что это значит?» — хотела спросить она, но побоялась спугнуть удачу. Сзади загомонили, девчоночий голос выкрикнул: — Майк, к обеду тебя ждать? Ты с собой взял? Он ответил, только когда нос лодки лизнула пена: — Взял, — он бросил матерчатую сумку на лавку поперек лодки. Тут же подскочил один из мальчишек, которые вызвались спасать Нанабин медальон в обход запрета родителя, тот, что посветлее, поставил туда же пару фляг с водой. — Остаетесь на хозяйстве, — сказал Майк, обернувшись к толпе ребятни. Звать ли их детьми? Вовсе не малыши, всем лет по пятнадцать, но сколько их, Нанаба сразу даже сосчитать не могла. — Армин, — вперед выступил мальчик, подходивший к Нанабе утром, — ты за старшего. — Нанаба ждала, что все завозмущаются: почему он, почему не я? но назначение приняли беспрекословно. — Он распределит дела. Вернусь — проверю. И полез в лодку. Нанаба стояла, всё пытаясь пересчитать ребят, вон того, бритого наголо, она точно ещё не видела. — Ну! Передумала? Она так заскочила в лодку, что едва устояла на ногах. Села на сыроватое сидение. Майк толкал лодку в море уже с ней на борту. Солнце припекало нещадно, Нанаба подняла воротник рубашки, опустила поля панамы ниже. Сгорела она ещё накануне, проклятие бледной кожи — мгновенная реакция на прямые лучи. Половина дня — и щеки, плечи и всё, что не догадалась прикрыть, становятся цвета вареной креветки. Кругом во все стороны простиралось спокойное чистое море. По правую сторону лодки, на юг, как оторванный и унесенный ураганом клочок берега, зеленел остров. За спиной, на западе, похожие на зубы древнего великана, выступали белые скалы, местами изъеденные колючим кустарником и корнями упрямых деревьев. На скалах гнездились бакланы и чайки, ветер доносил до ушей их крики. Прямо едва виднелась полоса берега. Далеко. Нанабе казалось, всё куда ближе, но на воде трудно определить расстояние, если не рыбачишь каждый день и не знаешь каждую вымытую в дне ямку и каждое чаячье гнездо. Плыли с полчаса. Майк налегал на весла, мышцы его набухали, натягивая рукава рубахи, брызги летели так часто, что волосы Нанабы очень скоро вымокли до корней, она отжала их рукой, Майк бросил на неё быстрый взгляд и всё на этом. Греб себе и греб, а потом остановился просто посреди моря, между островом и скалами, уложил весла, поднялся — лодку качнуло — разделся безо всякого стеснения до белья, и не успела Нанаба подумать, что в жизни своей не видела так хорошо сложенного мужчину, нырнул за борт. В первый заход она по-настоящему испугалась. Майк не выныривал. Ушел под воду и всё, с концами! Время она не засекла, и от страха показалось, что нет ныряльщика уже минут пять, а то и все десять, и придется ей сейчас брать весла, грести к берегу и говорить: такое дело, детишки, папа ваш утопился, несчастный случай, наверное, не знаю, тело поднять бы. В надежде на чудо она свесилась за борт и всматривалась в зеленую толщу воды, но как смотрела — непонятно, потому что вынырнул он прямо у неё перед носом и чуть не стукнул макушкой в подбородок, зубы точно в воду посыпались бы. — Что так долго?! — выпалила она. Майк отплевался, одной рукой держась за борт, а другой отжимая волосы, и огрызнулся: — Тебе ещё и на скорость искать надо? После третьего захода, когда солнце пекло совсем уж нещадно, Майк сказал достать из сумки панаму, и весь его вид как бы намекал, что только очень уж странный человек мог не взять в такую погоду головного убора, но Нанаба в его глазах и так очень странная, так что это просто детали. Он нырял и нырял. Раз сделал передышку, влез в лодку, вытащил, распотрошив сумку, завернутые в газету бутерброды с вяленым мясом и брынзой, и съел, запивая спрятанной под лавкой водой. Предложил Нанабе, но она взяла только один. Голода не было, хотя последней едой, побывавшей в её желудке, была та сама презентованная мальчиком Армином картофелина. — Мой медальон круглый, с крыльями на крышке и цепочкой. — Я знаю. Все уже знают. — Майк дожевал бутерброд и вытер усы от крошек. — Как там тебя зовут? — Нанаба Бенар. — Майк Закариас. — Спасибо, что согласился помочь. — Я ещё ничего не нашел. — Всё равно. Тем более я уверена, что найдешь. Так должно быть. — Тебе так нужен этот медальон? — Да. Он не спросил «почему», хотя она готова была ответить. Не всю правду, конечно же, но хоть что-то, нельзя же оставить единственного отозвавшегося на её мольбы человека с неудовлетворенным любопытством. А любопытства как будто не было. Майк нырял ещё несколько раз, пропадая на минуту, на две, и только-только ушел под воду снова, как Нанаба заметила: что-то творится с морем. Вот только что было чистое небо и ровная во все стороны вода, и вдруг за считанные секунды погода переменилась. Порыв злого ветра едва не сорвал панаму с Нанабиной головы. Солнце уже не пекло, спряталось за наметенными ветром тучами, а ветер на глазах превратился в ураган, и погнал такие волны, что даже здесь, между скалами и островом, в узком месте, лодку зашатало и, спустя секунду, поволокло по воде. Нанаба схватилась за весла. Майк вынырнул, и то ли лодку успело отнести дальше, чем показалось, то ли он потерялся из-за этих волн, но расстояние между ними теперь было приличное. Нанаба попыталась грести — вода едва не вывернула весла из уключин. — Сейчас подплыву! — крикнула она, но ветер понес слова к берегу. Новая волна ударила Майку в спину и на долю секунды погребла под собой. Он сам догнал лодку, вспарывая волны мощными гребками, море позади него пенилось. На дно потекли щедрые ручейки, когда он наконец-то перевалился через борт, отнял весла и, налегая раз за разом, рывками повел лодку к острову. Навстречу им летели отломки веток и сорванная листва. Прибрежные волны сопротивлялись, отшвыривали вторженцев назад, но Майк настаивал, бросал посудину вперед, и через пару минут им удалось-таки добраться до относительной мели. Майк нырнул в мутную от поднятого песка воду, нащупал дно и потащил лодку вручную. Ближе к берегу, намочив до бедер штаны, выбралась и Нанаба. Да, в общем, было уже неважно: хлынул дождь, и пока они вытащили лодку и добрались до ближайших деревьев, она вымокла до нитки. — Что это, черт побери?! — Буря. Майк ответил так буднично, словно бы переживал по три бури на дню. Лодку он затащил под деревья, налег на борт и перевернул, собранная на дне вода выплеснулась на траву. Поднял брошенную тут же сумку, свою вымокшую одежду скомкал в руках и так остался стоять, в белье, глядя на стену дождя, отрезавшую их от остального мира. Стену такую плотную, словно бы и не было за ней никакого моря. И пахло теперь не морем, а пресной водой. — Поэтому мне никто помогать не хотел? Такое здесь постоянно? — И поэтому тоже, — ответил Майк. Подхватил сумку на плечо и пошел, Нанаба, оглядываясь, поплелась следом. Шли недолго, каких-нибудь полминуты, а когда вышли в просвет между деревьями, Нанаба не удержала присвиста. — Ничего себе. Это что, база? — Ага, рыбацкая. Если занесло морем и до берега добраться не можешь. Между деревьями, будто тоже из земли вырос, стоял шалаш. Добротный, из крепких веток, накрытый куском коричневого брезента. Перед шалашом выложенное камнями кострище. Майк бросил сумку на лежащее около кострища бревно, отряхнул налипшие на стопы песок и листья, обул плетеные сандалии: обычная рыбацкая обувь, если не учитывать, что материала для одной пары Майковой обуви хватило бы на две пары для Нанабы, а если пересчитать на обувку детскую, то и на все четыре! Не дожидаясь команды, Нанаба метнулась собирать хворост, пока ливень не пробил сплошную крону, закрывавшую землю, как купол, и не вымочил весь горючий материал. Когда она вернулась с охапкой в руках, Майк, набрав мелких веточек, успел их поджечь и держал над ними руки, словно бы хотел спрятать огонек от холодного воздуха. Когда стемнело окончательно, и Майк в очередной раз вернулся от берега — что уж он там хотел высмотреть, Нанаба не знала — он объявил: — Заночуем здесь. Море не утихало, Майк говорил, что короткие бури здесь, когда вдруг налетает ветер, и волны опрокидывают лодку, обычное дело, на то и море, стихия с характером, но вот такая погода — редкость. В том смысле, что приметы не предвещали. — Унесет теперь твой медальон в море. Нанаба повесила голову и принялась перебирать угольки в костре длинной палочкой. Бабушкин медальон. Как она могла посеять его вот так глупо? Ну ка-а-ак? Если всё же есть Небеса, и бабушка сейчас смотрит с них на нерадивую внучку, она в справедливом гневе. Но и она вряд ли злится сильнее, чем Нанаба сама на себя. Это вышло случайно и как-то дурацки, если уж честно рассказывать. Хотела выкупаться, вода была такая приятная, манила, а Нанаба так давно не купалась в море, в последний раз ещё до войны. Ну и не за тем ли она приехала, чтобы выкупаться? Если бы помнить. Она не помнила. Обнаружила себя на въезде в поселок, на дороге, спускающейся с холма. Послонялась по округе, выяснила, что это за место, сняла комнату. Зачем? Так надо, наверное. У бабушки такое бывало, у самой Нанабы с тех пор, как ей достался фамильный медальон — тоже. Бабушку за её способности уважали, Нанаба старалась их не афишировать. Сложно афишировать то, что сама не до конца понимаешь. У бабушки была слава прорицательницы, Нанаба за собой, помимо провалов в памяти, странностей не замечала. Если не считать того случая. Но опять же, трудно что-то «считать», если не помнишь сама, а только другие рассказывали. Но что всё это связано с медальоном — в этом Нанаба не сомневалась. И дар ли это, проклятие ли, она должна нести его, как несло до неё не одно поколение их семьи. Бабушка, может, и рассказала бы, да не успела. Ни записки не оставила, ничего, только коробку с личными вещами Нанабе отдали. Может, имело смысл искать тех, с кем бабушка могла говорить в госпитале, кому могла хоть оговорками, хоть полунамеками доверить фамильную тайну, но возможности не было. Война тогда едва началась, Нанаба нужна была Элдии, и она забрала коробку с шелковой лентой, бабушкиным платком, последним письмом её сына, Нанабиного отца, которое та хранила так трепетно, и медальон. Медальон Нанаба повесила на шею, остальное сгорело во время пожара в госпитале. Совсем другом, на севере полуострова, где Нанаба служила медицинской сестрой. Сохранила последнее наследство даже в плену, удивительное дело. Когда забирали все украшения, даже крохотные сережки у девочек из ушей, Нанабин медальон марлийские солдаты будто не видели. А если видели, то словно боялись тронуть. Будто бы внутренне тоже знали, что это — символ свободной Элдии, её будущее, которое Нанаба однажды передаст избранному, тому, кто освободит и саму Элдию, и её многострадальный народ. Уберегла медальон в марлийском лагере, а в элдийской воде — потеряла. Ну не комедия ли? Просто побоялась оставить его в кармане. Серебряный всё-таки. Тем более, это кольцо в воде можно потерять, сосуды сузятся, соскользнет с руки и всё, а у медальона цепочка не такая уж длинная, вечно за уши цепляется, через голову не соскользнет. Соскользнула? Черт знает! Нырнула, вынырнула — уже без него. Долго шарила руками по дну, наловила целые горсти ракушек и даже пару раков-отшельников, а вещь свою бесценную — нет. Как в воду канула. Ну, буквально. — Ещё чай будешь? — спросил Майк, высунувшись из шалаша. Они просушили одежду, развесив её у костра на рогатках из веток, и Майк вел себя, как джентльмен, не пялился на голые Нанабины ноги, торчащие из-под пледа. Несколько пледов нашлись в шалаше. Это, похоже, и правда была рыбацкая база, с запасом консервов, чая и спичек. Просто так не наткнешься, тем более на остров этот просто так и не попадешь. Майк сказал, что периодически сюда заплывают специально, подкидывают тушенку, новую кружку взамен продырявленной, старое одеяло. — Бывает, — пояснил он, — просто заносит сюда волнами, и ничего ты не сделаешь. Бывает, что уже и без лодки. — И что тогда? — Надо ждать. Море утихнет — приплывут, заберут. Поселок маленький, никто не пропадет, чтоб этого не заметили. — А бывает, что тонут? Майк поглядел исподлобья. — Давно не было. Тучи разошлись, но море беспокоилось долго, словно хозяйка, приметившая в своей кухне мышь. Пахло снова не пресной водой, а солью. Майк вскипятил ещё воды в котелке, кинул по щепотке заварки в кружки, залил и отставил на лежавший тут же кирпич. — К рассвету успокоится, тогда вернемся. — А как же завтрашняя рыбалка? — спросила Нанаба. — Никак. Один раз пропустим. — Прости. Это из-за меня. Майк взглянул на неё и пожал плечами: — Так бывает, что пропускаем, не всегда спокойное море, а со мной ходят мелкие, опасно. Бывает, лучше пропустить один день. — Как они переночуют без тебя? В кронах ухнула птица, ей ответила ещё одна, с другой стороны. Майк взял свою кружку за ручку, Нанаба пока не решалась, слишком горячие, у рыбака-то вон ручищи какие, мозолистые, он поди и не чувствует, что горячо. — Переночуют, — ответил Майк, — они смышленые и их много. — Переживать будут. Майк усмехнулся: — Не все. Девчонки будут, а те, которые лодку для тебя упереть хотели, приключений мне каких-нибудь напридумывают, расстроятся, что просто на острове пересидел. Говорил он о них с теплотой, как-то даже будто бы помягчел, и в глазах появилось что-то знакомое, Нанаба не сразу поняла — что, но скоро вспомнила — папа смотрел на неё вот так. Давно это было, но такое не забывается. — Много их у тебя. Майк поднял глаза, будто не понял о чем это она, и рассмеялся. — Они не родные. Нанаба надулась. — Это я поняла. Что не все. — Нет, — покачал головой Майк и отпил из кружки, сдув чайный пар. — Никто. — А… Армин? Армин, светлоглазый блондин, уж точно родной, не может быть, чтобы нет. — И Армин тоже. Но Армин, — сказал Майк с довольной улыбкой, — похож, что правда, то правда. Умный малый. Здесь одна школа, а он, похоже, знает больше учителя. Эрвин, это мой друг, — уточнил Майк невнятно, под нос, будто сболтнул лишнего, — привозил ему книжки и всякое такое. Отправить бы его в место получше. Может, со временем. — Особенный мальчик, — согласилась Нанаба, — очень воспитанный. А эти двое, Эрен и… Жан, да? Они не братья? Майк рассмеялся, словно услышал ну о-очень удачную шутку. — Не-ет. Жан отбился от матери при эвакуации, искали её, искали, пока без толку. Ездили в Трост, но там дом разрушен. Что дом — вся улица, и спросить не у кого даже, возвращалась та мать или нет. А Эрен — сын нашего врача. Мать погибла во время бомбардировки. — А врач? — А черт его знает! Пропал. Может, жив, может, нет, поди найди теперь-то. Эрена нашел один человек, привез сюда, с тех пор живет. С Жаном они дружат, если так можно выразиться. Нанаба не спрашивала, откуда остальные дети, понятно и так — война. Другое дело, что Майк не похож был на воспитателя и в целом на человека, который добровольно и с удовольствием будет возиться с сиротами. — Ты один с ними? — Почему один? С Ханджи. — А Ханджи — это жена, — вопросительной интонации Нанаба почти не добавила. — Ханджи — это подруга. Нанаба хмыкнула было, но осеклась, такой у Майка стал строгий взгляд. Подруга так подруга, её какое дело. Майк сказал сам: — Она сейчас в отъезде, как раз должна вернуться на днях. Деревья шумели под лаской ветра. Шумело и море. У самого берега что-то тяжело плеснуло, забившись, и вернулось в пучину. Потрескивали ветки в костре. Нанаба взялась за свой чай. В рыбацких запасах на случай капризов моря даже сахар нашелся, и Майк щедрой хозяйской рукой швырнул в чай целых четыре куска, так что было сладко, несмотря на крепость заварки. Сколько же прошло лет с тех пор, как она сидела вот так, у моря. Папа ещё был жив, они выбрались всей семьей на целых три дня, с палатками, расположились прямо на пляже, засыпали и просыпались под шум волн, и варили похлебку на примусе. Рыбную, разумеется. И тогда же, наверное, в ранней юности, её последний раз накрывало чувство настолько плотной, почти непробиваемой защищенности. По уму, ей бояться бы прямо сейчас: остров в море, кругом ни души, кроме незнакомого мужика, который, если захочет вдруг, одолеет её одной левой. Кричи, не кричи. А не страшно. И так хорошо, будто ей снова тринадцать. Они никогда не встречались раньше, и это точно (ну, почти точно, сколько через её руки прошло людей), но общий опыт объединял их. Нанаба поняла это, увидев звезду, и тогда же поняла, куда простирались корни того смутного чувства, которое накатило, когда она впервые увидела Майка накануне. — Ты был в лагере, — сказала она, снова без вопроса в голосе, и всё-таки будто спрашивая. Майк поднял глаза и долго смотрел на неё, не кивал и не отвечал, потом опустил голову и как-то искоса, загородившись плечом, уставился на шалаш в костровых отсветах. Он был. Нанаба узнала об этом ещё днем, под полуденным солнцем, в секунду, когда он стряхнул рубашку, прежде чем броситься в море. Звезда. Её ни с чем не спутаешь. Звезда Элдии, которой клеймил своих пленных народ-победитель. Народ-угнетатель. Народ-враг. Символ, который не смоешь и от которого не избавишься. Нанаба видела её. Видела столько раз, что если бы ей вдруг ударило по макушке соскользнувшее с кладки бревно, то именно это всё равно не выветрилось бы из памяти: шипение раскаленного железа, шипение кожи, запах жареного мяса, такой сочный, что рот наполнялся слюной, и крик. Нечеловеческий, хотя кричали, конечно, люди. Элдийцы. Такие же, как она. — Я воевал, — ответил Майк, хотя прошло уже минут пятнадцать с Нанабиного вопроса. Нанаба спросила глазами: расскажешь? Майк поднялся, подхватил пустой котелок и ушел за водой. За шалашом, в двадцати шагах, бил из земли родник, так что потерпевший крушение рыбак, обеспеченный пресной водой, мог дожидаться помощи и неделю, если море штормило слишком неумолимо и слишком долго. Поистине рай, хотя Раем звалась, по сути, вся их земля, весь многострадальный элдийский полуостров, тоненьким перешейком соединенный с материком. Таким тонким, что на картах казалось: его можно перерубить в два удара. Маленькая Нанаба когда-то засыпала под мечты о том, как небывалой бурей оторвет их волшебную плодородную землю, напитанную солнцем, и отнесет подальше в океанские воды, где они будут жить, как самим вздумается, и никто их там не достанет. Позже, уже девушкой, думала, что, может быть, это и есть тот самый великий подвиг мифического спасителя Элдии: оторвать их от Марли в самом буквальном физическом смысле слова. Вернулся Майк, подбросил веток в огонь, поставил котелок, и холодная вода зашипела, затрещала в битве с пламенем. — Я не местный, — заговорил Майк, — из Хлорбы. Нанаба покивала головой: далеко, на самом востоке полуострова. — Служил по призыву на материке, потом там же остался, назревала война с Севером, нас просто не отпускали, мол, принесли присягу, служите. И что ты сделаешь? Расселили в Либерио. — Он потер шею раскрытой ладонью: — Это город-гетто. Ты знаешь. — Я знаю. — Там-то всё началось. — Что началось? — Восстание.