Сквозь узкое горлышко песочных часов

Нанаба сидела, словно тем самым бревном пришибленная, и смотрела, смотрела на этого человека во все глаза. Обычный мужик, как богатырь из сказки, простое лицо с крупными, грубоватыми чертами, внушительный нос, умные глаза, усы и бородка темнее, чем выгоревшие русые волосы. Обычный. Обычный такой элдиец. Не может быть. — Ты?.. — Мы, — поправил он. — Долго всё это было, налаживали каналы, их раскрывали, налаживали новые. И так пять лет. Нанаба знала, что восстание, а следом короткая, но кровопролитная война началась именно там, на материке. Ходили слухи, будто бы это инициатива марлийской верхушки, и всё подстроено так, чтобы предприятие заранее обречено было на провал. Превентивная мера: не дожидаться, пока элдийцы и в самом деле додумаются восстать, а бросить им кость, спровоцировать, поймать сопротивление в самом разгаре и подавить, чтоб ещё сто лет неповадно было. Войны шли одна за другой, Марли требовалось пушечное мясо, элдийские солдаты, и возможное восстание в тылу, на полуострове, в период военных действий стало бы огромной проблемой, а тогда как раз подписали очередное перемирие с Западом и только точили зубы на Север. — Всё было подготовлено, — продолжал Майк, — и всё пошло прахом в первые же недели. Официальная история Элдии, записанная в учебниках марлийских издательств, которые и есть база начального и среднего образования, насчитывает чуть более трехсот лет. Варвары-завоеватели, утопившие в крови половину континента, проиграли в непримиримой борьбе героическим марлийским воинам: отступали, теряли солдат и кровавых тиранов, стоявших во главе армии, отступали снова, пока не оказались на клочке земли, с трех сторон охваченной морем, и тогда только, взяв под контроль перешеек, марлийские воины пощадили выживших побежденных. Вот как велико марлийское благородство! На материке, в Либерио, говорят, учителя зачитывали главы учебника слово в слово. Элдийские учителя элдийским детям. За триста лет многое изменилось, но полуостров, подписанный на картах как Парадиз, так и остался землей элдийцев, но Марли нуждались в дешевой рабочей силе, в бесплатных солдатах, в проститутках, в конце концов, и за последние сто лет число элдийцев на материке выросло едва ли не вполовину. И все они оставались существами второго сорта. Потомками варваров, обязанные выплачивать кровавые долги прадедов. На полуострове занимались по тем же учебникам, и в школе Нанаба лично сдавала экзамен по истории, отвечая по написанному о неискупимом кровавом прошлом своего народа, но здесь, дальше от повсеместного марлийского контроля, самые смелые школьные учителя говорили и о другом. И родители рассказывали своим детям совсем другое. Что история народа Элдии простирается вглубь времен на тысячу лет. Что технический и культурный вклад его в развитие человечества нельзя переоценить, и что именно мягкость и гуманность прежних вождей привели три сотни лет тому к нынешнему рабскому положению. На полуострове тут и там энтузиасты открывали подпольные издательства. Печатали и перепечатывали исторические документы, брошюры, учебники — и сказки! Народные элдийские сказки, которые бабушки рассказывали внукам на ночь. Приезжали марлийские службы, увозили печатников, конфискованные экземпляры сжигали тут же, на глазах горожан. Нанаба росла на севере, на маленькой ферме в дне пути от перешейка, и всё равно ей однажды не повезло наблюдать результаты марлийской проверки. Отец взял её с собой на воскресную ярмарку, они привезли домашних уток на продажу, распродались до обеда и отправились погулять в город. Нанаба хотела заглянуть в булочную и книжный магазин: два главных развлечения, о которых мечтала всю неделю. В булочной папа всегда покупал ей леденец из жженого сахара, и Нанаба прятала его, завернув в бумажку, чтобы потом, в середине недели, сидя на крыльце их дома в косых закатных лучах, достать и подумать, что скоро снова воскресенье, а значит ранний подъем, дорога через поле и лес, и шумная ярмарка, и городские улицы, и книжный, а в витрине энциклопедии в твердых обложках, по одной на каждую тему: география, биология, военная техника и много чего ещё. Ей дарят по одной на праздники, уже приличная коллекция собралась. Так вот, отец свернул с боковой улочки на главную площадь, Нанаба за ним, и оба оказались за спинами бурлящей толпы. В центре площади, у фонтана, горел высокий костер, дрова трещали, и что-то трещало ещё, и шипело, и будто взрывалось. Нанаба узнала потом, с таким звуком ломаются в огне те самые твердые переплеты. Толпа загородила всё, кроме верхних языков пламени, и Нанаба, тогда невысокая, взялась за папино плечо и подтянулась, чтоб посмотреть, что же там происходит, а папа сказал: «пойдем отсюда, Нанаба», взял её за локоть и повел назад, на боковую улочку, пахнувшую содержимым ночных горшков и выставленными на окна петуньями. Всё, что успела она увидеть: книги, книги, горы книг, огонь, головы в шляпах и платках, а среди шляп и платков фуражки с блестящими козырьками. Оказалось, в подвале книжного магазина действовала подпольная типография. Книги уничтожили, типографов увезли на материк. Потом, много позже, когда Нанаба уже выросла, переехала в город и жила в одной комнатке с тремя девушками, с которыми училась на медицинских курсах, один из них вернулся. Ей рассказала подруга, когда они спешили задними улочками в анатомичку, и показала на седого тощего человека, сидевшего возле узеньких дверей кирпичного дома. Одну руку он держал в кармане, пальцы другой, без крайних фаланг, лежали на криво выпирающем под мешковатыми брюками колене. Сказки в их краях больше не печатали, а элдийские дети их всё равно знали. Официальная история утверждала, что триста лет элдийцы живут на полуострове Парадиз и зависят от милости народа Марли. История подпольная рассказывала всем желающим слушать, что за эти три сотни лет минимум четырежды вспыхивали массовые восстания. Последнее — сто лет назад. Предпоследнее. Майк говорил, увлекшись, так, словно давно хотел кому-нибудь рассказать, Нанаба слушала, вороша в костре длинной палочкой. Хронику она и так знала, следила, как все, за вдруг развернувшейся во время войны прессой. Не подпольной, а настоящей, поставляющей вести с фронта, с самого перешейка и дальше, когда элдийское сопротивление стало стремительно наступать и продвигалось вглубь материка с такой скоростью, что марлийские командиры, кажется, просто поверить не могли, что это возможно и потому чуть ли не бездействовали, отправляя на подавление бунта слишком маленькие отряды и слишком слабовольных офицеров. И далеко не сразу сообразило исключить из этих отрядов солдат-элдийцев. Что это была за война! Так борется утопающий за глоток воздуха, так слепец ловит отблески солнца затянутыми бельмом глазами. Так истекающий кровью зажимает пульсирующую рану, а кровь убывает, убывает… Разве могло даже поддерживаемое с материка элдийское сопротивление противостоять обученной, хорошо вооруженной армии. Отрезанные от материка войной, прижатые к перешейку, они сперва сдали завоеванные позиции, а потом, шаг за шагом, сползали вглубь полуострова, как человек, толкающий валун в гору, но слишком уставший, чтобы продолжать. В те месяцы, когда Майк и его товарищи поднимали отряды Либерио, Нанаба записалась доброволицей в военный госпиталь, и уже через неделю их, с палатками, раскладными кушетками и цистернами спирта, перебросили к перешейку. О ситуации на фронте госпитальные врачи и сестры стали узнавать раньше, чем газетчики: по числу ампутированных конечностей, зашитых животов и растущей на заднем дворе горе тел. Их не успевали вывозить, в крематории не хватало топлива, и тогда мертвых везли дальше, вглубь полуострова, чтобы сжечь уже там. Что это были за процессии! Обозы трупов, накрытые парусиной, а по пятам своры бродячих псов. Когда отряды Майка заходили марлийцам в тыл, Нанаба засыпала с надеждой, что она и, может быть, её дети, если она решится когда-то родить детей, будет жить в свободной Элдии. Спала она в перевязочной, на каталке, в запахе антисептиков и, засыпая, стискивала медальон в кулаке и думала: жаль бабушка не дожила. А потом, уже за гранью сна, приходила новая мысль, о которой Нанаба почти не помнила в бодрствовании: как Элдия станет свободной без своего спасителя? Где он? Почему нигде о нем не говорят? По пробуждении от этой тревоги ничего уже не оставалось. Нанабиного участия требовали новые, срочные, реальные и вонявшие гноем беды. Когда марлийская армия смела отряды сопротивления с перешейка, Нанабин госпиталь пытались перевезти, отодвинуть в тыл. Она как раз сгребала инструменты в потертый кожаный саквояж доктора, когда удар приклада распахнул дверь и солдат, появившийся на пороге, усатый, в заляпанной кровью куртке, ударил её тем же прикладом раньше, чем она его зажатым в кулаке скальпелем. — Как это вышло? — спросила Нанаба, бросив свою, совсем уж пообгоревшую веточку, в костер. Майк снял котелок с огня, заварил им ещё по кружке чаю сахаром. Нанаба жалела, что спросила так прямо. Зачем? Никто не любит вспоминать о таких вещах, как поражение, а что хотел — он рассказал ей сам. — У нас кончились патроны, — сказал Майк, снова усевшись с кружкой. — Снабженцев не было. В смысле, уже не было, так что я отправил пару солдат на склад. Два парня и девчонка, все из Либерио, родились там и выросли, а они, знаешь ли, ещё крепче патриоты, чем мы. Не знаю, почему так: кто родины не видел никогда, тот её больше любит. Они на нас наседали, как дети на сказочников, выспрашивали всё, как тут, что, действительно ли рай. Эрвин отвечал, что действительно. Так вот, они пошли, и всё нет их и нет, мы остатками достреляли и отступать начали, а сзади уже марлийцы. Окружили. Почти. Но у нас был лаз. — Подкоп? — Да, в стороне от склада. Говорю же, всё продумано было. Правда, ни черта это не помогло. Но вот тогда часть наших смогли уйти. Ханджи. Она умище, наша Ханджи, придумала бездымный динамит, мы рецептуру передали на полуостров, и нашим отрядам эти шашки хорошо помогли. Нанаба знала. Этим динамитом подрывали мосты, раскурочивали дороги. На Парадизе была всего одна железнодорожная линия, элдийцы уничтожили железнодорожный мост, соединяющий её с материком, и ни один бронепоезд не смог попасть на территорию, пока марлийцы сами не восстановили его, отогнав элдийцев достаточно далеко. — Мы прикрывали отход, я и ещё несколько ребят. Получилось разоружить пару марлийцев, забрали их патронташи. Майк замолчал, и только потрескивали в огне ветки, да снова разухалась ночная птица, на этот раз ближе, прямо над их головами. С моря тянуло солью. Нанаба ждала. Захочет — договорит. Ответ на свой вопрос она, считай, получила. — Когда я понял, что сами уйти не успеем, приказал завалить вход в тоннель. Там нас и взяли. Они попали в лагерь почти одновременно, подсчитала Нанаба. Таким стремительным было марлийское контрнаступление. С той большой разницей, что она была на территории Парадиза, а он — на материке. В лагере военнопленных. Когда становилось невыносимо, болел и гноился выжженный в теле шрам, сводило желудок от скудной пищи и несло от грязной воды, Нанаба утешала себя, что она зато не на материке. До них долетали слухи, слухи были страшные. Говорили, из материковых лагерей возвращаются только калеки, и не верить было нельзя, но вот перед ней сидел Майк, живой, с целыми руками и ногами, в здравом рассудке, а значит, неправда, так? Преувеличивали? Майк улыбнулся, будто прочитав её мысли, и сказал: — Было тяжело, но я был моложе и крепче. И вообще по жизни везучий. — Звезда, — сказала Нанаба охрипшим голосом. — У тебя звезда на лопатке. У всех, кого я оттуда видела, на плече. Клеймили всех. Каждого. Своеобразный пропуск в лагерь и экзамен на выживание. Как конвейер: один, другой, третий. Запах паленого мяса, вопль, плач. Следующий. — Буйствовал, — ответил Майк. — Прижгли так, чтобы сам обработать не мог. Наверное, так. На самом деле не знаю, был без сознания. И улыбнулся вдруг широко, как Нанаба ещё от него не видела. Тогда она поставила свою кружку и поднялась. Он следил за ней внимательными глазами. Дернул кончиком носа, когда она взялась за пуговицу штанов. Нанаба боялась какой-нибудь пошлой шутки. Тогда, наверное, застегнулась бы мигом назад и молчала до самого возвращения, но он не говорил ничего, смотрел, как она стягивает брюки на бедра, поворачивается боком, чтобы костер осветил бледную кожу и светлые волоски, выбившиеся сбоку из-под белья, и, наконец, спиной. Майк сказал: м-да, и ничего больше. Нанаба знала, смотрится плохо, в таком-то месте. На бедре, но не по центру, а немного вбок, ко внутренней стороне, светилась багровым шрамом звезда, уходя верхним лучом под ягодичную складку. — Пару месяцев не сидела, — сообщила она. Майк спросил: — Можно? Нанаба кивнула, и он потянулся, тронул кончиками пальцев, ласково, будто гладил ребенка, и ещё раз вздохнул: м-да-а. — Почему? — Буйствовала. Так ей сказали. Если бы она помнила, может, сказала бы поточней, но те минуты будто бы выдрали из полотна памяти раскаленными клещами, а края спеклись так, что уже не расправить. Именно тогда, а не по дороге сюда, в приморский поселок, случился с ней первый провал в памяти. Она отлично помнит, как мелькал по левой стороне высокий забор, когда их — её и других пленных — гнали бегом, к воротам. Помнит топот ног, пыль, забившуюся в ноздри и глотку, палящее солнце. Марлийских солдат с винтовками и штыками, а впереди, дальше, шипение раскаленного металла, шипение мяса и крики, крики. С ней рядом была Рене, сестра из их госпиталя, с которой Нанаба не одни сутки провела возле коек раненных, с которой делила неудобную каталку в перевязочной — и вот Рене потащили первой. Она завизжала, забилась. Её схватили за волосы, втиснули щекой в металлическую сетку, а раскаленная добела звезда на длинном шесте остановилась в миллиметре от её голого, обожженного солнцем плеча, а потом в него вплавилась… …Очнулась Нанаба в бараке. Тело было чужое, не её. Не тело, а сплошная ссадина. А на ноге, начиная от задницы и ниже, по ощущениям до самой щиколотки, не было кожи, а было паленое мясо, которое начали жарить, но не понравился запах, и его выбросили. Только мясо это почему-то привязано к ней. Так она чувствовала всё это. Болеутоляющих, конечно, не было. Была холодная вода, за которой ходили в конец длинного, как пенал, двора, и процеживали через сложенную рубашку. Ни антисептиков, ни бинтов. Потом, возвращаясь в памяти к тем дням, Нанаба так и не сумела понять: как выжили-то? Как она сама, в мареве красной боли и запахе паленого мяса, выжила? Повезло. Молодой организм справился, потому что очень хотел жить. Отлеживаться не позволили, уже через два дня погнали на работы в цеха. Военным нужно было обмундирование, палатки, продовольствие. Всё это далеко и сложно поставлять с материка, зато очень удобно использовать снятую с трупов форму. Этим Нанаба с другими и занималась первые две недели: распарывали швы, обеззараживали, сшивали обратно. Она считала, что ей ещё повезло, Рене попала в бригаду, отряженную на поля. Стоял жаркий июль, не проходило дня, чтобы кто-нибудь не свалился с солнечным ударом и не получил за это прикладом в ребра, а ночью Рене, горячая, как печка, металась на занозистой лежанке и плакала от бессилия. Нанабе тоже хотелось плакать, но она сжимала в кулаке медальон и засыпала с мыслями, что всё, конечно, пошло не так, но лишь потому, что спаситель ещё не с ними. А может быть потому, что она ещё не нашла его? И даже не представляет, кто он? Что если он ещё не родился и это восстание всего лишь очередное, а никак не последнее? Потому что тогда, именно в те месяцы, спасения ждать было неоткуда. Сопротивление было разбито марлийскими войсками. Рене и Нанабу через две недели забрали на работу в лазарет. Как заключенных, само собой, но марлийцам нужны были медики. Медики всегда нужны. — Повезло, — сказал Майк. — Я серьезно, — в голосе его не было ни тени зависти, он правда порадовался, что ей удалось устроиться и не торчать в пыльном швейном цеху, вытряхивая яйца вшей из застроченных швов. Сам Майк работал наряду с остальными. Как раб. Совсем недолго, не больше месяца, на полях, а потом на оборонном заводе. Марли требовалось оружие. Много оружия. Приближалась ожидаемая война. Помимо оружия стране требовались солдаты, но кто рискнул бы вооружить тех, кто уже поднимал винтовки против своих командиров, против самого правительства? — Если бы не азиаты, — сказал Майк и поболтал чаем в кружке, — нас всех расстреляли бы. Тех, кто к тому времени выжил. — Азиаты? — переспросила Нанаба. — Да, международное наблюдение. Марли активно косило под цивилизованную страну, а азиаты как раз были союзниками в войне против Севера. Однажды на завод приехала делегация. Горстка невысоких черноволосых людей, с ними генерал, переводчики, высокопоставленные офицеры. Начальник лагеря шагал рядом пунцовый от напряжения и исподтишка грозил бригадирам потным кулаком. Возглавляла делегацию гостей женщина, немолодая, гладко причесанная, с аккуратными чертами лица. За ней неотступно следовал застегнутый на все пуговицы телохранитель. Женщина в своих мягких туфлях на низеньких, почти отсутствующих каблуках, обошла два цеха — дальше собирали ручные пистолеты и туда уже пленных не допускали, они только вытачивали детали — остановилась, внимательно оглядела Майка, который продолжал работать напильником, как ни в чем не бывало, пока не подбежал побелевший бригадир и тычком в ребра не приказал ему прекратить. Она поглядела и на других и спросила у марлийского генерала: — Это наши будущие солдаты? — Нет, — ответил генерал, — этим людям нельзя доверять. — Значит, после победы они вернутся к себе домой? — Только полностью искупив вину и восстановив доверие марлийского народа. — Но тогда, — настояла она, — вернутся? Генерал задержал дыхание, Майк видел, как на шее у него вздулась жила. — Да, — ответил он, наконец, — после нашей победы над Севером они отправятся на Парадиз. Майк, как и Нанаба, не мог не думать годы спустя, что было бы, если бы альянс марлийцев и восточного народа тогда уступил противнику? Как знать, может, всё кончилось бы иначе, но марлийцы в той войне выиграли, новая пока не планировалась, содержать оборонные заводы в таком количестве больше не было смысла, и Майк Закариас, бывший солдат, предатель, военнопленный и черт знает кто ещё, вернулся домой. — Ну, домой — это сильно сказано, — Майк эдак насмешливо приподнял уголок рта. Смеялся, конечно, не над Нанабой. В родной Хлорбе жить стало невозможно. Остался родительским дом, но там жила сестра со своей семьей. Майку отдали комнату с выходом на чердак, и пока он искал работу, стало ясно, что остаться там он не сможет. Не то чтобы он ждал, что таких, как он, встречают словно героев, но что встречают, словно врагов… Виновных во всем случившемся, в том, что повлекло за собой массовое вторжение марлийских военных на Парадиз. Не обвиняли в восстании, обвиняли в том, что проиграли. Двухметровому хмурому Майку ни разу не сказали это в лицо, но он видел это во взглядах, в каменеющих лицах, в стиснутых кулаках. Измученные марлийской оккупацией элдийцы, как о золотом веке вспоминали о временах, когда достаточно было жить тихо и не высовываться, когда всего-то и бед было, что непомерные налоги, обязательная военная служба да жизнь в гетто, если вздумаешь высунуться на материк (так не высовывайся, живи на своей земле и будь доволен тем, что есть, учись и учи детей по марлийским книжкам). Тогда-то и пришло письмо, подписанное неким Робертом Давартсом. В те дни, когда Майк уже отчаялся, потому что не брали его даже грузчиком на рыночные ряды. Кому нужны эти проблемы, рабочий из пленных, да не из местных, а тех, материковых. Пусть отпущенный на свободу, но все же понимают, какие длинные марлийские поводки: как отпустили, так и дернут назад, а следом потянут всех, кто хоть как-то с ним связан. Нанаба, освобожденная на целый год раньше, ни с чем таким не сталкивалась. Она не была, по большому счету, военной, не покидала полуострова даже в самые горячие дни наступления, лечила раненых, отбыла свое в лагере, и когда их, спустя два года, наконец-то стало невыгодно содержать (потому что вообще невыгодно кого-либо содержать, когда львиную долю бюджета страны откусывает война), вернулась домой, в Нидли, где училась, куда девочкой ездила с папой на ярмарки. В её настоящем доме, на ферме, жил брат, у него уже родились дети. Брат почти ничего не спрашивал, только застала ли Нанаба в живых бабушку, потому что сам он о её смерти узнал слишком поздно, чтобы куда-либо ехать. — Нет, — ответила Нанаба и показала медальон. — Только забрала вещи. Всё сгорело, осталось это. Брат взял медальон в руку, положил на пальцы, черные от забившейся в кожу земли, вздохнул и сказал: — Эти её сказки… Ты до сих пор веришь? Нанаба сжала губы. Брат сморгнул слезы. — Верь. Верь, Нанабушка, если так тебе легче. Но на чем ты носишь его, бог мой? И дал ей цепочку, которая сперва натирала шею, но потом Нанаба привыкла. А когда Майк получил письмо, подписанное незнакомым именем, уже целый год работала в восстановленной после пожара больнице. Имени-то этого Майк не знал, а вот почерк!.. О, этот почерк он не забыл бы и спустя сотню лет. Почерк Эрвина Смита. — Ты не знал, что он выжил? — удивилась Нанаба. — Не знал! А он выжил. И он, и Леви, ещё один из наших, и Ханджи! Правда, она каким-то чертом умудрилась попасть здесь в лагерь, но те двое сумели уйти. «Сумели уйти» — в двух словах все те километры в огне и печеной крови, которые они проползли на животах, повернув ремни назад пряжками. Без еды, без воды, с горстью патронов на всех. Патронов хватило, но больше — воли к жизни. Кто как, а Эрвин Смит, один из зачинщиков этого ада не мог умереть вот так, там, на линии фронта, в километре от взорванного моста. Умереть и бросить будущее Элдии на следующего смелого, который родится, может, через сто лет. Не все добрались, но кого смог, Эрвин Смит вытащил. Про Майка они долго ничего не знали. Не знали, что Моблит, который остался с ним тогда прикрывать отход и заваливать тоннель, погиб от осколка гранаты в голову. Он не мучился. Майк хотел оттащить его подальше, чтобы не затоптали, но не успел. И все годы в лагере, живя с надеждой, что Ханджи, дорогая его подруга, выжила, думал, как расскажет ей, что не уберег. — Они были близки? — спросила Нанаба. Майк поглядел на неё поверх кружки: — Очень. Я думал, она со мной не захочет и говорить. Но Ханджи была умной, Ханджи знала, что виноват тут не Майк, а виновата война. — В письме, — рассказывал дальше Майк, — были координаты. Самое побережье, юг. Терять было нечего, взял да приехал. Не так много осталось от сопротивления на полуострове Парадиз, но что-то осталось, и выжившим удалось сделать новые документы. Чтобы жить, чтобы не существовало больше Эрвина Смита, Леви Аккермана и остальных, кому повезло уберечься от лагерного клейма. Буквально через несколько лет шагнула вперед фотография, и оставалось только благодарить небеса, что всё, что осталось у марлийского правительства — это описание внешности, а человек может измениться: стареет, толстеет, худеет, стрижется или наоборот, отращивает бороду. Словом, если и подозревали, что остались выжившие, которые пробрались из Либерио назад, и если искали их, то в глухие рыбацкие поселки у самого моря не добрались. — Я приехал, — повторил Майк, — и с тех пор живу здесь. Вот уже третий год. — А здесь лучше? — она показала себе за плечо, на спину, имея в виду звезду. — Здесь, — сказал Майк, — много таких. Огонь затухал, Нанаба подбросила веток, задрала голову и попыталась разглядеть сквозь кроны луну. Луна была высоко, время подбиралось к полуночи. Долго же они сидят, а время как на коньках по льду проскользило. Майк повертелся на бревне, размял затекшую спину, рубашка натянулась, на секунду оголив крепкий живот, и у Нанабы дрожь пробежала по бедрам. — С детьми возиться не планировал, — сказал Майк, потерев усы пальцем. — Они как-то сами. Кому-то был нужен присмотр, Микаса, например, родственница Леви, а родителей нет, убили. Причем не марлийцы. Нанаба зачем-то покивала, мол, понимаю. Как и в любой войне, во время любого потрясения точно земля разверзается, перемешивается общество, и всякая грязь и гниль, до того прижатая к ногтю закона, лезет наружу. Мародеры в первую очередь. — Про Жана с Эреном уже говорил. Вторая девчонка, Саша, у нас не рыбачка, а охотница. Жила в горах с охотничьим кланом. Про мать не знаю, а отец жив, может, сможет когда-нибудь забрать её, она ждет. Конни, который лысый, без семьи. Была многодетная. Он пошел за водой на дальний родник, ближний засыпало, а пока ходил, пролетали бомбардировщики. С бомбами, понятное дело. Нанаба видела эти своими глазами. Если поступал сигнал, что где-то в центре производят оружие и бомбы для сопротивления, посылали авиацию и всё быстро кончалось. Оправдан сигнал, не оправдан — это уж дело десятое. — Я не воспитатель, не педагог, навел среди них военную дисциплину, но ласки им маловато. — Ну, несчастными они не выглядят, — засмеялась Нанаба. — Ханджи додает ласки? Тут уже рассмеялся Майк: — Нет. Надо не знать Ханджи, чтоб такое подумать, она не такая… Знаешь, словом, не мать. Но они её обожают! Что-то поменялось в его лице, когда он заговорил о своих подопечных. Не появилось умиления, как у родителя над колыбелью, но прорезались в голосе сквозь знакомую уже теплоту, нотки гордости. Словно бы всё это были на самом деле его дети, и все их успехи были его успехами. Оно и понятно, подумала Нанаба, сжимая бедра, чтобы прогнать новую волну дрожи, если он с ними живет, утешает их беды по сто раз на дню, разрешает конфликты, наказывает и поощряет. Они ему не чужие, он хочет для них добра. Она подняла голову и столкнулась глазами с глазами Майка. Он улыбался, и истома разлилась Нанабе внизу живота. Да что с тобой, смутилась она и опустила голову. Уймись. Он хорош, но не думать же о нем так сейчас, когда он рассказывает о детях. — Я бы хотел, — сказал Майк, глядя всё так же прямо, — чтобы они жили хорошо и чтобы увидели мир. Я сам мало видел, и всё-таки был хотя бы на материке, по Парадизу поездил тоже, бывал в горах. Здорово было бы, если б они могли выбраться дальше, чтобы их не останавливали границы, чтоб их не отгоняли назад, как собак, просто за то, что родились не там и не у тех родителей. Так посмотреть, у нас огромный кусок земли. Глянуть по карте — побольше некоторых стран будет. И всё у нас есть: море, горы, плодородная земля, но мы тут как в клетке. Мы тут, потому что так проще нас контролировать. Даже корабли построить не можем, чтобы сообщаться морем. Я хочу, чтоб когда дети выросли, у них уже всё было не так. У Нанабы вдруг защипало в глазах. Она сама не ждала, просто стало горячо под веками, а в груди стиснуло, и она сказала: — Так будет. Обязательно. — Если бы. — Правда! Будет, когда вернется спаситель. Майк даже отшатнулся. — Кто? Рука сама нырнула за ворот рубашки, но медальона, конечно же, не нащупала. Нанаба скрипнула зубами. — Мой медальон, — сказала она. — Я его потеряла, дура, но должна найти. Понимаешь? Должна! Он для спасителя Элдии. Майк смотрел на неё так странно, словно вдруг испугался, но всё-таки снова подался вперед. — Ты о сказке? Есть такая сказка, мне мама рассказывала, но это же как… Я не знаю. Тебе лет сколько? — Много, — ответила Нанаба и рассказала ему о бабушке, о медальоне и о вере, с которой он передавался из поколения в поколение в их семье. Слова лились сами. Майк слушал, водя пальцами по колену, словно бы оно ныло, а потом признался: — Не верю я в это. Если б был где-то этот спаситель, разве случилось бы с нами всё это? Нет. Ты хорошая, это видно, и вовсе не дура, но это… Если тебе так жить легче, то конечно же верь, а я не могу поверить. Есть крепкая рука и есть оружие, а больше ничего нет, высшего, мистического, иначе оно вмешалось бы и спасло нас. Он сидел перед ней, прямой, серьезный, сложив руки на разведенных коленях, и после этого разговора, после его рассказа и после всего, что она сама рассказала ему, хотя никогда никому не рассказывала, казалось, что знакомы они тысячу лет и никогда за эту тысячу лет не ссорились, а тут вдруг. — Зачем ты рассказал мне всё это? — спросила она, когда молчание затянулось. Сначала она спросила об этом себя, и стало вдруг страшновато. В самом деле, зачем? Она ведь запомнила имена. Имена людей, которые давно живут с поддельными документами. — Захотел, — ответил Майк, будто не сознавая своей наивности. — И нет, не боюсь, что сдашь. Ты наш человек, я это сразу увидел. — Если увидел, — насупилась она, — что ж не помог? Он приподнял уголок губ, дескать, кто знает, а потом поднялся и ушел за шалаш. Тут Нанабе и самой подступило чуть ли не к горлу. Чая-то сколько выдула, ч-черт! От костра до шалаша было всего пару шагов. Нанаба сделала их и остановилась, дожидаясь, когда вернется Майк. Глаза после долгого мелькания огненных языков к темноте ещё не привыкли, и она вдруг представила с непристойной детальностью, как Майк заворачивает за угол шалаша, расставляет для устойчивости ноги, расстегивает пуговицу на брюках. Пальцы лезут в ширинку. — Кхм-кхм, — раздалось над головой. Нанаба вздрогнула слишком явно, оба рассмеялись, и неловкость, повисшая между ними возле костра, развеялась. Когда Нанаба вернулась, Майк стоял у истока тропинки, ведущей к морю. Оттуда, если встать так, чтобы глядеть ровно в просвет между деревьями, виднелось море. — Красиво сегодня, — сказал он. — Лунная дорога. Хорошая ночь, подумала Нанаба. Такая должна запомниться. Когда она взяла его за руку, он ничего не сказал и руки не отнял. Когда она обняла его, он положил ладони сперва ей на плечи, а потом спустился к лопаткам и накрыл спину всю целиком. Когда она встала на цыпочки, он уже наклонился и ждал её. Всё было просто. В шалаше, на расстеленном покрывале. У неё дрожали бедра от одного только взгляда на его широкую шею, богатый нос и длинные крепкие ноги, ему она тоже понравилась. И всё-таки казалось это чем-то гораздо большим. И дело вовсе не в том, как давно не было у Нанабы мужчины. Майк так долго её целовал, что у неё терпение кончилось, но подталкиваниям и намекам тела он не поддавался, выцеловывал шею и мочки ушей, маленькую Нанабину грудь, напряженный до звона живот, и когда он щекотал ей бородкой кожу, Нанаба, не сдержавшись, засмеялась в ладонь: — Ты что, меня нюхаешь? Как утром на пляже. Она не забыла, нет. — Да, — признался он без тени смущения. — Мне нравится, как ты пахнешь. Ты хорошо пахнешь. Я знаю, что ты за человек. Она не нашлась, что ответить на это заявление, да и требовался ли ответ, когда он спустился между её влажных от желания бедер и прижался к ней губами и языком. Первый раз она кончила прямо так, второй — когда он двигался в ней. Большой, больше, чем она ожидала, ощупав его рукой, хотя и тогда выдохнула: ого. Стоило думать, большой мужчина везде должен быть большим. Майк спрашивал, не больно ли ей, она отвечала: нет, но потом уложила его и села сверху, как ей удобно, а он положил руку там, где сходились их пахнущие потом и солью тела, и смотрел на неё неотрывно, будто всё видел в темноте шалаша. Когда Нанаба нырнула в море, чтобы смыть с себя его удовольствие, он был рядом. Ночная вода оказалась куда теплее, чем воздух, так что на берегу они сразу снова прильнули друг к другу, мокрые, голые и настолько счастливые, что Нанаба наверняка знала, что творится там, в груди этого человека. То же, что у неё. И оба не думали, что останется от этого утром. Проснулась Нанаба с сухим ртом и диким желанием сбегать за шалаш. Тело ныло. И щеки ныли, и Нанаба, смутившись, подумала, что вроде бы не от чего, а потом дошло: от улыбки. Она и спала с улыбкой, и проснулась с ней же. Как дурочка. Уже совсем рассвело. Майк возился у костра спиной к шалашу с банкой тушеной с фасолью говядины. На бревне, на расстеленном платке лежали какие-то ягодки, лесные орешки и что-то блестящее. Нанаба не разглядела, юркнула за шалаш, а назад выглянула уже затаив дыхание от догадки. Нет, ну не может быть. Как же?.. Медальон, блестящий, чисто вымытый мелким песком, лежал между ягодками ежевики. Цепочка свесилась и грозила утянуть его за собой в траву. Вырезанные крылья темнели на светлом металле. Нанаба подскочила, не помня себя, дернула цепочку и прижала находку к сердцу, не замечая, как обожгло холодом разгоряченную кожу. — Как? — выпалила она. — Откуда? Если медальон всё это время был у него, то… Твою ж мать, вот дура-то, а! Бывают ещё на свете такие дуры? Майк отставил банку. Лицо его, спокойное и загорелое, улыбалось. — Нырял с утра. Там, — он показал рукой на юг, — деревья прямо возле воды, бывает, что предметы цепляются, если сети унесет или ещё что-нибудь. Просто хотел проверить и повезло. Он? — Он.