Эполет

Till Fresh Earth — William Ryan Fritch

Чонгук не мог отойти от смерти Со Хи. Стоило на мгновение прикрыть веки, как он снова оказывался в той комнате. Перед глазами, в точности как в замедленной съемке, по её щекам стекают слезы, она почти не моргает, только куда-то смотрит с таким обречённым взглядом, будто бы уже знает, что…скоро оборвётся её жизнь. А затем щелчок, и её тело мякнет на полу в огромной луже крови. Со Хи мертва. И теперь, чувствуя на разбитой губе солёный привкус и пульсирующую боль, ощущая себя «живее всех живых», Чонгук даже не знал, как будет смотреть в глаза Тэхёну. Он не знал, какое слово сможет его оправдать. Ведь такое предательство своей трусостью или бессилием не прощается.… Дорога с кочками заняла больше двух часов езды. Чонгук даже представить не мог куда его везут, и когда они остановились у входа в главное здание, он успел прочитать заглавные буквы на дверях:

«ГОСУДАРСТВЕННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН»

Его провели внутрь, через коридор, спустили в подвал, а затем завели в допросную. Свет из-под лампочки оказался таким ярким, что слепил глаза, и Чонгук поморщился, прикрывая лицо ладонью. Один из военных указал ему на стул по правую сторону стола, и не имея ни смысла, ни сил сопротивляться, он послушно сел на него. Чонгук чувствовал себя ужасно. Иначе и не скажешь. Ему хотелось просто разорвать себя на куски, исчезнуть, и больше никогда не появляться. Он ненавидел себя за бессилие, за то, что не смог сохранить жизнь Со Хи. Ведь, если бы этой ночью рядом с ними оказался Тэхён, он уверен, военные бы не осмелились ворваться в их дом, они бы и пальцем её не коснулись. Чонгук потер глаза. Он чувствовал, как с каждой минутой нарастала усталость, и мысли в голове превращались в один сплошной беспорядок. Он в допросной. В зданий государственной безопасности с большей степенью вероятности по приказу Лидера… Означает ли это, что правда об его дезертирстве всплыла наружу и теперь его ждет смертельная казнь? Означает ли это, что подполковника Кима обвинили в сокрытии преступника и объявили его семью врагами народа? Означает ли это, что им всем пришёл… Чонгук даже думать об этом не хотел, но мысли сами лезли в голову. В памяти всплыли последние письма. Он так глупо отложил их на потом, прочитав только одно из них, а теперь и вовсе лишился шанса вскрыть остальные. Горечь в груди так и расползалась по всему телу, но погрузиться в отчаяние с головой ему не позволил шум снаружи. Кто-то громко спорил, через минуту голоса стихли и дверь наконец раскрылась с противным скрипом. — Ну здравствуй, Чонгук, — послышался знакомый голос, заставив сердце в груди пропустить удар. Чонгук растерянно посмотрел на вошедшего мужчину, и его взгляд замер на военном мундире. Это был капитан Ким. Вернее, если верить блестящей нагрудной нашивке, теперь перед ним стоял майор Ким Сокджин. С их последней встречи он изменился до неузнаваемости: волосы стали чуть длиннее, в плечах прибавилось мышечной массы, и в целом он выглядел куда лучше, чем всё то время, что Чонгук рисовал в своём воображении. — Тебе не стоило убивать лейтенанта Кана, — произнёс Сокджин, проходя вглубь комнаты. — Ты и так у них не на хорошем счету. — Что вы здесь делаете? — Чонгук так быстро вскочил с места, что стульчик позади него упал на пол. Он уже думал, что никогда с ним не увидится. — Работаю, — отрезал Сокджин, и в его голосе не было ни капли той теплоты, на которую Чонгук втайне надеялся. — Смог перевестись сюда только в прошлом месяце. Даже и не думал, что слухи о твоей смерти оказались выдумкой. — О чём вы? — спросил Чонгук, но Ким уже опустился на свободный стул поблизости, сохраняя между ними дистанцию. — Неважно, — Сокджин наконец поднял на него взгляд. — Лучше расскажи мне что ты делал в доме Тэхёна? Он удерживал тебя с момента закрытия Гамбита? Чонгук медленно поднял опрокинутый стул и, стараясь не смотреть Сокджину в глаза, сел на место. Должен ли он сказать, что Сокджин больше не казался таким доброжелательным как раньше? За то время, что они не виделись, он сильно изменился. Почти не улыбался, и ни разу не спросил, как Чонгук себя чувствует, не предложил элементарной помощи, хотя раньше забросал бы его вопросами и настоял на осмотре врачом. Чонгук никогда бы не подумал, что люди могут так сильно измениться за такой короткий промежуток времени. Но сам то он тоже изменился… — Он хотел, чтобы я восстановился, — только и сказал парень, боясь, что одно лишнее слово может создать подполковнику много проблем. — Я должен был вернуться в казарму сразу же после его возвращения из ДМЗ. Его в чём-то обвиняют? И почему военные ворвались в наш дом и уб… — Чонгук, это не твой дом, — резко перебил его Сокджин. — И ты никак не должен связывать себя с этим человеком, это понятно? — Но почему? Он ничего не сделал! Да и госпожа Ким не заслужила такой смерти, она носила в себе ребенка, а те мужчины избили её как скотину! Вас просто там не было, если бы вы только видели это… — Это был приказ Лидера, и он не обсуждается, — снова перебил его Ким, подаваясь вперёд. — А теперь слушай меня внимательно, если хочешь выжить. Ты обвиняешься в дезертирстве, и пока тебя не отправили на расстрел, напиши докладную на этого ублюдка. Скажи, что никакой попытки побега не было, он силой удерживал тебя и вынудил подыграть. Я смогу вытащить тебя отсюда в ту же минуту, как ты подпишешь документы. Чонгук почти его не узнавал. Он не мог поверить, что капитан Ким, которым он так искренне гордился, на самом деле оказался гнусным и расчётливым человеком. — Я не стану ничего подписывать, — тут же отрезал он, выпрямляя спину. — Пусть казнят, если хотят, но я не стану клеветать его имя. — Ты совершаешь ошибку. — Я уверен, что впервые за всю свою жизнь поступаю правильно. — Чонгук, ты должен подписать это. — Я не стану, это убьёт его! — закричал Чонгук, теряя последние остатки терпения. Сокджин на секунду застыл. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на горькое сочувствие, и он, помедлив, осторожно накрыл ладонью его пальцы. — Он уже мёртв, Чонгук, — прошептал он, обрывая всё на корню. — Что? — с диким недоумением переспросил Чонгук. — Разве он… Разве он сейчас не в ДМЗ? — Лидер вынес приговор, — ответил Сокджин и почти ласково сжал его пальцы. — Сегодня на рассвете по его приказу… Он был застрелен. Чонгука будто бы разом ошпарили кипятком. Сердце пронзила острая боль. Несколько секунд он так и сидел, смотря на Сокджина остекленевшим взглядом, не в силах даже моргнуть. Как это был застрелен? Разве они не должны были увидеться? Разве Тэхён не сказал что вернётся? Разве… — Его семья обвиняется в попытке государственного переворота. Люди Лидера уже казнили их, — между тем бессердечно продолжал Сокджин. — А госпожа Ким, как ты её называешь, несколько месяцев назад была уличена в шпионаже. Муж и жена — одна сатана. Она была вся в Тэхёна. Именно поэтому военные её и убили. Глаза Чонгука расширились, и он почувствовал, как в комнате резко стало не хватать воздуха. — Жена? — переспросил он. — Ты прожил там около месяца, неужели не знал, что Ким Со Хи была его женой? — Сокджин посмотрел на него с каким-то недоумением. Чонгук замер. Эта правда была настолько нелепой и запоздалой, что он мог бы только поздравить себя за «догадливость». Но какой теперь в этом толк? Какой смысл имела эта ревность или это открытие, если все они, включая самого Тэхёна, теперь были мертвы? Ещё вчера Чонгуку казалось, что хуже уже быть не может, что он достиг самого дна своего отчаяния. А теперь… Теперь внутри него что-то надломилось окончательно. Он попытался сделать вдох, но грудная клетка просто не послушалась. Внутри стало слишком тесно, слишком больно для того, чтобы впустить в себя хотя бы глоток жизни. А жизни без Тэхёна Чонгук себе даже вообразить не мог. Тэхён… Застрелен. На рассвете. Он пытался сложить эту фразу так, чтобы она звучала по-настоящему. Чтобы мозг наконец позволил её переварить, но что-то внутри упрямо сопротивлялось, отказывалось, цеплялось до последнего. Как будто пока он не примет это, Тэхён будет продолжать существовать где-то рядом: только стоит добежать, только стоит попросить прощения, только стоит ещё раз встретиться с ним взглядом. Но взглядов уже не будет. Чонгук больше никогда его не увидит. Никогда его не услышит. И это беспощадное слово «никогда» вдруг осело в его груди всей тяжестью. Мир вокруг перестал иметь значения. Свет над головой вспыхнул с новой силой, и Чонгуку на мгновение показалось, что он ослеп. К горлу подступила тошнота, глаза наполнились влагой, и он опустил голову, потому что выдержать прямой взгляд Сокджина показалось ему непосильным. И вовсе не потому что стыдно, или страшно…а потому что смотреть на живого человека, когда Тэхён был убит, казалось ему самым настоящим адом. Тэхён был единственным, кто смог его полюбить. Единственным, кто смог его защитить. Единственным, кто принял его со всеми изъянами. И теперь… Если он действительно мёртв, Чонгуку больше некуда было идти. Всё, что когда-то имело значение: его мечты, его страхи, глупые надежды на спасение, всё это рассыпалось в прах под тяжестью короткого слова «застрелен». И всё же… Если подумать, в глубине души он так сильно мечтал об этом… А теперь, когда Тэхёна взаправду убили военные… Означает ли это, что он по-настоящему стал свободным? Но тогда почему эта свобода сродни поражению? Неужто Чонгук умер вместе с ним, просто его сердце по какой-то нелепой ошибке всё ещё продолжает биться? Сокджин смотрел на него с каким-то странным, почти болезненным недоумением, будто такая реакция была последним, чего он ожидал от «спасённого» дезертира. В допросной повисло тяжёлое молчание. А затем, когда все пазлы в его голове наконец сложились в одну жуткую картину, он медленно, почти осторожно сжал руку Чонгука в своей. — Чонгук, — прошептал он с нежностью, прямо как в те старые дни. — Неужели между вами… что-то было? Чонгуку не пришлось даже отвечать. Всё было написано на его лице. Он только всхлипнул и с силой вырвал свои руки. Одна только мысль о том, что Тэхёна больше нет, что его тело сейчас где-то остывает в безымянной могиле, наводила на него первобытный ужас. Дыхание сперло, и он больше не мог дышать, нет, он больше никогда не сможет дышать. — Тише, — прошептал ему Сокджин в ухо, в точности так же, как когда-то шептал Тэхён, от этого Чонгука едва не вывернуло наизнанку. Он никогда не сможет заменить ему Тэхёна. Никто во всём этом проклятом мире не сможет. Зарывшись лицом в дрожащие пальцы, Чонгук разрыдался пуще прежнего, и эти слёзы обжигали кожу. Ему хотелось умереть прямо здесь. И он был готов убить себя любым доступным способом, только бы встретиться с ним ещё раз, если это возможно. Чонгук никогда не думал, что Тэхён успел так глубоко пустить в него свои корни, они намертво вросли в самую кость, переплелись с нервами и так крепко вросли в него, что вырвать их не предстаёт возможным. — Я… я л-люблю е-его, — отрывисто, давясь собственной болью, выдавил он. А ведь Тэхён так и не услышал от него этих слов. Чонгук так глупо упрямился, так отчаянно цеплялся за свою гордость и стеснение, что за всё время ни разу не признался ему в своих чувствах. Если бы он только знал, что всё так обернётся. Если бы только знал, что время — это роскошь, которой у них никогда не было… то повторял бы их каждое утро, и обед, и вечер, он напоминал бы ему об этом каждый день, вплоть до самого последнего вздоха, только бы Тэхён ушёл, зная, что не был один. — Я люблю его, — снова прошептал он. — Так сильно, как никого прежде. В нём вся моя жизнь. — Чонгук, ты ведь понимаешь, что всё это неправильно? — Сокджин намеренно выделил последнее слово. — Вы ничего о нем не знаете, — огрызнулся Чонгук, впрочем он и сам мало что знает. — Подполковник Ким спас меня. Дважды. — Он использовал тебя. Ты слишком наивен, чтобы понять это сейчас, но когда повзрослеешь, ты поймешь, что я пытаюсь тебя спасти… — Говорите, что он меня «использовал», а сами? Разве вы сейчас не делаете то же самое? — Чонгук кивнул на бумаги, лежащие на столе. — Вам нужен не я, а моя подпись, чтобы окончательно растоптать его имя. Чтобы оправдать то, что вы сделали с ним! — Чонгук, следи за языком! — повысил голос Сокджин. — Иначе… — Иначе, что? — перебил его Чонгук. Он совсем не испытывал страха. Ему было плевать на свою жизнь. Плевать на дезертирство и расстрел. Если Тэхёна больше нет, то этот мир превратился в одну большую, бессмысленную каторгу из которой он только мечтал поскорее освободиться. — Я ничего не подпишу, — повторил он. — Я лучше умру, чем сделаю это! Сокджин резко выдохнул, и его лицо исказилось в гневе. Он медленно поднялся с места. — Твоя верность мертвецу тебя погубит, — холодно произнёс Ким, забирая бумаги со стола. — У тебя есть время до утра. Подумай об этом. Завтра на рассвете за тобой придут, и тогда уже ни я, ни память о твоём подполковнике тебе не помогут. Дверь за ним захлопнулась с громким хлопком. Чонгук остался один. В мертвой тишине подвала он медленно опустил голову на стол, закрыл глаза и представил перед собой Тэхёна. Если он действительно был застрелен на рассвете, то Чонгук умрёт завтра в это же время. И, пожалуй, впервые за всю свою жизнь, он не боится смерти. Он её ждёт.

2

Чонгук просидел в камере трое суток, прежде чем Сокджину удалось вытащить его на свободу. Он не спрашивал, какой ценой это было сделано и через чьи головы пришлось переступить. Ему было плевать. Если его не собирались убивать прямо сейчас, то выбраться из допросной казалось единственным правильным решением, хотя радости это не принесло. С момента нападения и вплоть до сегодняшнего дня Чонгук не съел ни крошки. Он отказывался от воды, не произносил ни слова и ни к чему не прикасался, только послушно садился и послушно вставал, когда приказывали, в точности как дрессированная собака, у которой выбили волю вместе с зубами. Утром, когда его наконец выпустили из камеры, Сокджин любезно забрал его к себе в дом, и выделил для него гостевую комнату. Слуг у него в отличии от дома Тэхёна почти не было. Разве что старая кухарка да молчаливый управляющий. Несколько минут они пытались выйти с ним на контакт, ещё несколько часов уговаривали съесть хоть ложку бульона, и поняв, что ничего не добьются, к обеду оставили его в покое. Чонгук почти всё время сидел на краю кровати и долго смотрел в одну точку. Он просидел так до самых сумерек, ни разу не сменив позы, даже когда затекли мышцы. В памяти, как на заезженной пленке, всплывал образ Тэхёна: как он входил в комнату, как замирал в дверях, как убирал с его лба выпавшую прядь волос… Боже, каким же беспощадным был этот Бог, если он действительно где-то существовал и позволял этому происходить. Чонгук снова всхлипнул. Сердце в груди сжималось так сильно, ныло так нестерпимо, что каждый вдох превращался в пытку. Странно… С тех пор как Тэхёна не стало, ему всё время не хватало воздуха. Наверное, именно так чувствуют себя рыбы, выброшенные штормом на берег. Они открывают рот, их жабры судорожно трепещут… но спасения нет.

***

И без того серые, выцветшие дни теперь ощущались совсем безвкусными. Чонгук бездумно, словно по инерции, выполнял любые просьбы, а точнее приказы Сокджина. Повышенный в звании до майора, Ким хотел, чтобы он продолжал жить, и по этой же причине каждое утро оставлял в его комнате чашку с супом. От горячей жидкости поднимался пар, но Чонгук, как ни странно, совсем не чувствовал запаха. Вкуса тоже. Зачерпнув ложкой бульон, он сделал глоток, и кипяток тут же обжог язык. Но эта боль, обычно свидетельствующая о жизни, сейчас только всё усугубляла. Она раздражала своей неуместностью, своей наглой попыткой напомнить ему о том, что он всё ещё жив, и злясь на себя из собственного бессилия, Чонгук с силой швырнул ложку на пол. Одна только мысль, что Тэхён был расстрелян наводила на него ужас. С того рассвета прошло уже чуть больше недели, но Чонгук так и не смог сдвинуться с места. Он всё ещё застрял в той проклятой ночи, в том мгновении, когда военные с грохотом прорвались в дом. Часть Чонгука умерла там же, на том залитом кровью полу. Остальное же медленно догорало здесь, в чужом доме, под надзором человека, которого он больше не мог назвать ни другом, ни товарищем. — Если ты продолжишь морить себя голодом, мне придётся вызвать врача и кормить тебя насильно, через зонд, — пригрозил ему Сокджин и у Чонгука по коже поползли неприятные мурашки. — Поешь хотя бы каши. Ты слишком молод, чтобы тратить свою жизнь на бесполезную скорбь. — Почему вы его так ненавидите? — Чонгук нахмурился. — Если ты успел забыть, то я напомню: он погубил мою семью. По его прихоти я годами был вынужден унижаться перед безродными чиновниками, выпрашивая крупицы того, что принадлежало нам по праву, — Сокджин сделал паузу, и его лицо на мгновение смягчилось. — По правде говоря, ты мне нравился, Чонгук, но чтобы не ранить тебя, я всегда старался скрывать это. Если бы я только знал, что всё так обернется… — Подполковник Ким спас нам жизнь, — перебил его парень. — В тот день, когда вы решили прикрыть меня, вы сами выбрали свой путь. Это было вашим решением! И если бы он тогда не вмешался, нас бы уже давно не было в живых… — Чонгук, мой отец никогда бы не позволил мне умереть. Ты мало о нем знаешь. То, что тебе кажется актом милосердия на самом деле не больше, чем простая фальшь. Его репутация давно кричит сама за себя. Взять хотя бы тот факт, что ты даже не догадывался о его жене. Нормальный человек никогда не поселил бы своего любовника под одной крышей с законной супругой. — Не говорите так! — Я называю вещи своими именами. Ты его любовник и между вами была интрижка. Иначе это никак не назовёшь. Ты хоть раз задумывался, сколько таких, как ты, проходило через его спальню? Чонгуку хотелось бы верить, что ни одного. Хотелось бы закричать, что он был особенным, что Тэхён смотрел на него так, как не смотрел на других. Но Сокджин был прав: репутация Тэхёна никогда не блестела здравомыслием или верностью, и всё же… — Вы совсем его не знаете, — возразил он. — Вы просто завидуете ему! Завидуете, потому что он был в тысячу раз смелее вас и никогда не прятался за спинами влиятельных отцов. — Смелее? — улыбнулся Сокджин. — Ты принимаешь его безумие за смелость? Он был психопатом! Он держал тебя в золотой клетке, заставляя верить, что ты ему нужен, пока сам играл в свои грязные политические игры. — Нет, это неправда. Он защищал меня. Он… он заботился обо мне… — Он видел твою слабость и пользовался ей! Ты защищаешь человека, который даже не соизволил сказать тебе, что женат. Открой глаза, Чонгук! Посмотри на себя. Во что он тебя превратил?! — Всё не так. Вы ничего не понимаете. Совсем ничего… В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чонгука. Сокджин неверяще усмехнулся. — Я смотрю, он знатно обработал тебе мозги, — Чонгук поднял голову и встретился с ним взглядом. — Слушаю тебя и всё никак не могу понять: как из того смышлёного парня, которым ты был, ты умудрился превратиться в послушную потаскуху? Всего год назад ты был готов пожертвовать жизнью, лишь бы вырваться отсюда, лишь бы сбежать на Юг… А теперь тебе и этого не нужно. Услышанные слова почему-то задели за самое живое, но возразить Чонгук не мог. Он больше не хотел сбегать на юг, та светлая картинка свободы, которую он рисовал себе в казармах, выцвела и рассыпалась. Всё, чего ему хотелось теперь, так это вернуться в тот проклятый дом, остаться здесь, в этой серой реальности… но только с подполковником Кимом. С человеком, которого теперь больше не было в живых. И от этого становилось ещё больнее. Чонгук замер, не в силах проронить ни слова. Он чувствовал себя полностью опустошённым. — Молчишь значит, — стукнув пальцем по столу, заключил Сокджин. — Мне нечего сказать, — лишь выдавил из себя парень. Хотелось поскорее убраться в комнату. Они снова замолчали и в этой мертвой тишине, Чонгук услышал как передвигаются стрелки часов на стене. Секунда, другая, ещё одна, и вот уже ровно шесть часов вечера. — Ты ещё играешь на пианино? — вдруг спросил у него Сокджин, и Чонгук вдруг почувствовал подступившую к горлу тошноту. Мысли снова зацепились за Тэхёна. О том, как много раз он спрашивал: «сыграешь для меня?», как он жадно, не отрываясь, смотрел на его пальцы, как трепетно слушал его. Играть сейчас для кого-то было равносильно предательству. Чонгук больше ни для кого не сыграет. — Разучился, — солгал он, надеясь, что Сокджин не станет на него давить. — Тогда тебе стоит научиться заново, и как можно быстрее. Спонсоры из Южной Кореи сейчас активно поддерживают талантливых беженцев. Если ты хотя бы раз сыграешь для нужных людей, они помогут тебе с гражданством и жильем. Этого Чонгук точно не ожидал. — Вы собираетесь отправить меня на юг? — спросил он. — Видишь ли, Лидер отдал приказ о твоей ликвидации. Ты слишком много видел, слишком много знаешь о том, что происходило в доме подполковника. Здесь я тебя оставить не могу, а убить рука не поднимается. Единственным безопасным решением остается отправить тебя на юг. Я уже всё устроил, поэтому сегодня ты отправишься к восточному порту. Для тебя это будет прекрасной возможностью обрести свободу. — А как же вы? — Чонгук подался вперед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Если кто-то узнает, что вы меня отпустили… Вас расстреляют на месте. — Никто ничего не узнает, — отрезал Ким. — Для Лидера ты уже казнен, отчеты подписаны. К тому же люди на таможне задолжали нашей семье слишком много, чтобы задавать лишние вопросы. Они будут только рады отплатить мне, пропустив тебя на тот берег. Чонгук замер, не зная, что ответить. Он столько лет прожил с этой навязчивой мечтой пересечь границу, а теперь, когда предоставился шанс, всё это перестало иметь значения. Сокджин между тем продолжил: — Тэхён погиб, Чонгук. Тебе больше нет никакого смысла здесь оставаться. Без него тебе будет лучше, поверь мне. Только посмотри на себя: ты почти ничего не ешь, ни с кем не говоришь, из комнаты не выходишь. Если бы твоя мать увидела тебя таким, она бы только разочаровалась. Забудь о нём, — Сокджин понизил голос до вкрадчивого шёпота. — Подумай о ней и о себе. Чонгук только сильнее стиснул зубы, пытаясь не выдать дрожь в руках. Думать об этом: о матери, о будущем, о жизни не хотелось. Как он мог просто развернуться и уехать, когда всё его сердце осталось здесь, среди снега, на этой проклятой границе, рядом с тем, кого он потерял? Его захлестнуло чувство вины. Он чувствовал себя маленьким, жалким и бесконечно грязным. Разве у него было право жить, когда он точно знал, что Тэхён мёртв? Разве он мог поступить с ним так подло, сбежать на юг и оставить его гнить в холодной земле? Про Тэхёна он никогда не забудет. И про то, что между ними было… про каждый взгляд, каждое грубое или нежное касание тоже. Такое не забывается. Чонгук лучше умрёт, чем предаст его, покинув границу. — Я никуда не поеду, — тщетно произнёс он. Сокджин неверяще улыбнулся. — Нет, Чонгук, ты поедешь, — отрезал он, окончательно расставляя все точки над «и». — Поедешь, потому что рисковать ради тебя в третий раз я не стану. Мой лимит милосердия исчерпан. На кону теперь моя голова и жизнь моей семьи. Если ты забыл, Лидер в любой момент может нанести мне визит. И когда он обнаружит в гостевой комнате «казнённого» дезертира… поверь, ничего путного из этого не выйдет ни для меня, ни для тебя. Чонгуку хотелось возразить, закричать до хрипоты, напомнить, что у него, в конце концов, тоже есть голос, своя воля и право на желания. Ему хотелось заявить, что он не обязан подчиняться, но Сокджин был прав. На кону стояла его жизнь. И он не должен подвергать её опасности только из-за прихоти Чонгука, прихоти сломленного восемнадцатилетнего парня. «Подстилки Тэхёна», как он его прозвал. Чонгук тяжело вздохнул, плечи его опустились, и воспользовавшись этой заминкой, Сокджин, не дав ему ни секунды на протест, схватил его за плечи и без права на отказ, оповестил, что их уже ждёт машина, что все документы сфабрикованы, а корабль отходит ровно в полночь, и что если Чонгук попытается сбежать, то он сам сдаст его Лидеру, и тогда уже не поздоровится никому. Дорога до восточного порта тянулась мучительно долго, хотя на деле не заняла и трёх часов. Машина на ветру раскачивалась. Чонгук сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к мутному, покрытому инеем окну. За стеклом проносились бесконечные, снежные поля. Всё это казалось таким нереальным, ещё недавно он пытался перебежать на юг, ненавидел Тэхёна, участвовал в Гамбите, и снова ненавидел Тэхёна, проклинал его, и желал ему смерти, а затем ловил себя на той мысли, что на самом деле он его любит, и что любовь его неправильная. А теперь, Тэхёна больше нет в живых, и Чонгук снова, как по какому-то кругу ада, пытается бежать на юг. Он бросает землю, которая впитала кровь Тэхёна, бросает о нём память, бросает всё, что их связывало… Уж лучше бы он умер, в ту же ночь, когда погибла Со Хи. Может быть, это было бы единственным правильным поступком по отношению к Тэхёну? Сокджин впереди что-то громко доказывал по телефону, то и дело срываясь на резкий, командный тон, но Чонгук почти его не слушал. Только смотрел на море, чьи волны катились одна на другую, и было в них что-то такое притягательное, манящее, что у него невольно перехватывало дыхание. Если бы он просто открыл дверь на ходу… если бы прыгнул вниз, прямо в эту чёрную глубину… никто бы не успел его спасти… Он представил, как смыкается над головой ледяная вода, как забирает его к себе тьма, как всё это наконец заканчивается, и от этой картины вдруг чувствует странное облегчение. Чонгук мог бы поклясться, если бы не заблокированные двери…он точно попытался выпрыгнуть из машины. Ещё через пятнадцать минут они наконец въехали в порт, у причала уже стоял огромный корабль, и при виде него Чонгука накрыло паникой. Он почти был готов расплакаться, упасть на колени, чтобы вызвать у Сокджина жалость, сделать всё, чтобы здесь остаться. Но мужчина даже не позволил сказать ему ни слова. Он рывком открыл дверцу, вытащил Чонгука наружу так резко, что парень пошатнулся, едва удержавшись на ногах, и настойчиво подтолкнул его к трапу, не позволяя обернуться. — Тебе нужно поторопиться. — Но… — Если ты испытываешь хоть каплю благодарности, то сделаешь, как я тебе советую. Чонгук пристыженно опустил взгляд. Развернувшись, он сделал несколько шагов вперёд. Шёл так медленно, будто идёт на казнь. С каждой ступенью ноги тяжелели. Руки дрожали. Сердце стучало. Он поднялся на палубу, и морской ветер тут же ударил его по лицу, выбивая из лёгких остатки воздуха. Сокджин тем временем уже сел в машину. Прозвучала сирена, и нанятый им человек, поторапливая, чуть подтолкнул Чонгука в спину. Они прошли в узкий коридор, воздух вдруг стал плотнее, и Чонгук, почти задыхаясь от нехватки кислорода, на долю секунды закрыл глаза. Все эти дни он почти ничего не ел, голова сильно кружилась. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы просто взять себя в руки и не рухнуть на пол прямо посреди коридора. Незнакомый мужчина тем временем кивнул сопровождающему, и тот, не теряя времени, схватил парня за руки и протолкнул в одну из кают.

Ambient Paganini — Codec

Чонгук даже не успел понять, как оказался внутри. Дверь за спиной захлопнулась с глухим щелчком. Он машинально замер у входа, не веря собственным глазам. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что это не сон и не предсмертный бред истощенного разума, потому что прямо перед ним, на узкой кровати, сидел Тэхён. Совершенно живой. Чонгук от неожиданности замер. Несколько секунд он просто стоял, не понимая, что происходит и в какой реальности он находится. Руки онемели, колени подкосились, под кожу вонзилось жгучее ощущение вины, да так сильно, что хотелось согнуться пополам от боли. Тэхён между тем не сдвинулся с места, продолжая смотреть на него с таким безразличием, что у Чонгука перехватило дыхание. Приглядевшись, он заметил, что на лице мужчины не было ни радости, ни облегчения, ни даже злости, только сплошное разочарование. — Вот как, — произнёс Тэхён так тихо, что по спине прошёлся холод. — Так ты действительно решил уехать. У Чонгука перехватило дыхание. Его будто бы ошпарили кипятком. — Я… Я думал, что вас убили, командир Ким сказал, что вас расстреляли, — промямлил он, всё ещё не понимая что происходит. — Я…я… не с-собирался… Он хотел было сказать, что не хотел уезжать, что его заставили, что он… что он бы никогда…не оставил его. Он хотел броситься к нему, упасть перед ним на колени, схватить за руки, за одежду, за что угодно, лишь бы доказать, что он его не предавал, что он не хотел уходить, что он бы умер там, в доме, если бы только знал, что Тэхён жив. Но подполковник Ким смотрел на него как на пустое место, и опустив голову, слабо усмехнулся. — Не собирался, — повторил он его слова, медленно поднимаясь с койки. — Но всё же ты здесь. Тэхён сделал шаг навстречу, и Чонгук вспомнив каким страшным тот может быть в гневе, невольно вжался спиной в закрытую дверь каюты. Он ведь действительно думал, что потерял его… И сюда не собирался ехать… — Командир Ким вын… — он не успел договорить, как одним грубым движением Тэхён сжал его челюсть, до боли впиваясь пальцами в кожу и заставил посмотреть прямо на себя. Чонгук вскрикнул. — Твой командир много на себя берёт, — процедил он. — Клянусь, если бы мы встретились не на порту, я бы уже давно пристрелил тебя, Чонгук. Прямо на месте. Потому что теперь твоя жизнь и гроша ломаного не стоит. Тэхён навис над ним и их лица оказались так близко, что Чонгук почувствовал на своих губах его горячее дыхание. Ему катастрофически не хватало воздуха. Он никогда не видел его таким злым. — Но я правда не собирался сбегать, — хотел сказать всю правду он, но Тэхён даже слушать его не стал. Только сжал пальцы еще сильнее и от острой боли в глазах Чонгука сильно потемнело. — Больше ни слова! — выплюнул он, а затем отпустил его так резко, что парень пошатнулся, едва не ударившись головой о железный косяк. Тэхён молча прошёл к небольшому столу в углу каюты, подобрал кожаные перчатки и, медленно натянув их на руки, направился к выходу. Чонгук, не в силах даже шевельнуться, так и остался стоять на месте. И тогда Тэхён, кажется, разозлился ещё больше. Он посмотрел на него со всем презрением. — Идти не собираешься? — спросил он укоризненно. — Или ты настолько грезил своим югом, что моё возвращение с того света вызывает у тебя лишь отвращение? Чонгук только судорожно покачал головой, а когда Тэхён, с лицом, на котором не было абсолютно никаких эмоций, распахнул перед ним дверь, он сразу же шагнул наружу. В горле стоял ком. Он совершенно не понимал, в чём именно провинился перед Тэхёном: злится ли Ким сильнее всего из-за смерти Со Хи и их ещё не родившегося ребёнка, или, может быть, его разозлило то, что Чонгук снова виделся с Сокджином, а может быть, самое ужасное, он злился потому, что нашёл Чонгука в порту, при так называемой попытке побега на юг. Он шагнул вслед за ним и едва ли поспевал за ритмом Тэхёна. Мужчина шёл так быстро, что парню приходилось почти бежать. Казалось, отстань он хоть на долю секунды, сверни не в тот коридор и Тэхён исчезнет снова, оставив его одного. Когда они вышли наружу, Чонгук сразу увидел, что от машины Сокджина не осталось и следа, но вместо неё стояла огромная, чёрного цвета иномарка, которая, очевидно, принадлежала самому Тэхёну, и тот, не говоря ни слова, открыл заднюю дверь и тут же опустился на кресло. Чонгук, чувствуя себя пристыженным, будто он совершил ужасное преступление в своей жизни, поспешно запрыгнул вслед за ним. Руки так сильно дрожали, что ему пришлось с силой зажать их между коленями. Ему нестерпимо, до боли в глазах хотелось взглянуть на Тэхёна ещё раз, но он не смел. Он до ужаса боялся снова встретиться с ним взглядом и увидеть там всё то же абсолютно вымороженное безразличие. Безразличие, которое убивает гораздо больнее, чем любая ненависть, потому что гнев или злость — это хотя бы какое-то, пусть и болезненное, подтверждение того, что ты всё ещё значим, но вот эта ледяная пустота означала, что он просто стёрт из его жизни. Навсегда. Машина тронулась с места, и Чонгук не выдержав гнетущего молчания, заговорил, выпуская наружу весь спектр своих эмоции. — Я… я даже не знаю, что сказать, — он отчаянно надеялся, что Тэхён позволит ему закончить. — Хотя бы послушайте меня. Когда командир Ким сказал, что вас расстреляли на рассвете, я… я действительно поверил ему, и эта новость просто уничтожила меня. Я больше не мог дышать, и я так сильно хотел умереть, потому что жизнь без вас не имела для меня абсолютно никакого смысла. Нет, не так, — Чонгук резко сбился. — Всё началось в ту ночь, когда в наш дом ворвались военные. Нам Гиль пытался прогнать меня, но я его не послушал. Не мог же я оставить её одну. Я попытался защитить её, даже выстрелил в одного из военных, чтобы дать ей шанс, но у меня ничего не вышло, и я видел, как они били её ногами по животу, зная, что она беременна, видел как ей прострелили голову… Чонгук тут же замолк и посмотрел на лицо Тэхёна, которое всё так же ничего не выражало. И он продолжил, но уже чуть тише. — И когда Сокджин вытащил меня оттуда, он сказал, что мне вынесли приговор. Сказал, что меня казнят, потому что я слишком много знаю о случившемся. Что мой побег — это единственный способ сохранить и мою, и его жизнь. Он буквально заставил меня сесть в ту машину. Он твердил, что не хочет рисковать своей семьёй из-за моей… прихоти и сказал, что спонсоры из Южной Кореи ищут талантливых беженцев, и если я сыграю для них, они дадут мне гражданство и полную свободу, и что это лучшее, что я могу сделать для себя, чтобы начать всё сначала. Он сказал, что это мой единственный шанс. Я знаю, что всё это выглядит как побег, но это не так. Я не хотел покидать страну. Уж лучше бы я вообще умер в том доме, вместе с госпожой Ким, чем поверил в вашу смерть и оказался здесь, потому что я никогда, никогда не оставил бы вас. Чонгук закончил говорить, руки всё ещё продолжали дрожать, и он смотрел на Тэхёна с тем же виноватым, затравленным взглядом, с каким сел в эту машину. Он всей душой надеялся, что раз уж Тэхён позволил выговориться ему, то значит и понять тоже сможет. Однако выражение лица мужчины оставалось всё таким же пугающе безразличным. Ни малейшего намёка на шок от известия об убийстве Со Хи, ни тени облегчения от искреннего признания Чонгука. И это молчание, это ожидание причиняло боль сильнее любого крика, окончательно подтверждая Чонгуку, что он провалил этот тест: его слова не имеют для него никакого веса. Прошло несколько мучительных, бесконечных секунд, после которых Тэхён медленно наклонил голову, и не повышая тона, произнёс каждое слово с искренним презрением: — Красивая сказка, — процедил он. — Жаль только, что я перестал верить в твою искренность ещё в ту ночь, когда ты позволил Сокджину увести себя под локоть. Я ведь предупреждал тебя, Чонгук. Одна ошибка и ты поплатишься. По спине Чонгука пробежал холод. С таким подполковником Кимом он ещё никогда не был знаком. И хотя Чонгук смутно помнил его прежнюю строгость в те первые дни знакомства, с тех пор прошло так много времени, что он успел обмануть себя, поверив, будто их отношения давно вышли за рамки службы и стали чем-то настоящим. Машина резко свернула с трассы, и когда за мутным стеклом начали появляться смутно знакомые очертания улиц Чонгук понял, что они едут прямо в тот дом, куда Тэхён привёз его перед началом Гамбита. Дорога заняла не более десяти минут, прежде чем автомобиль резко затормозил перед большим особняком. Тэхён вышел наружу первым, но Чонгук, не предвещая ничего хорошего, так и остался сидеть внутри. От внезапного страха он даже не решался шевельнуться. Тэхён, который за всё это время уже успел хорошо узнать все его привычки, медленно обошёл машину и, нависнув над автомобилем, с демонстративной неспешностью распахнул дверь. — Выходи, — сухо приказал он. Чонгук послушно вылез из машины. Он последовал за ним на крыльцо, чувствуя себя приговорённым. Они зашли внутрь, и когда Тэхён, остановившись посреди пустого холла, начал медленно снимать перчатки, Чонгук сжался от гнетущего напряжения. Внезапно его накрыла вся накопившаяся боль и несправедливость, превращаясь в самый настоящий обжигающий гнев. Он остановился как вкопанный, потому что ему вдруг стало невыносимо обидно: ведь это не он лгал и спал с молодым парнем, скрывая, что женат на прекрасной женщине, и это не он был источником всей этой боли. Но почему-то именно он сейчас стоял здесь, вжимая голову в плечи и ожидая расплаты, и именно это сказал ему Тэхён, требуя верности на фоне собственного, чудовищного лицемерия. — Вы не имеете права так со мной обращаться, — произнёс он. — Вы играли со мной, как с последней шлюхой, и прятали от меня свою жену. У меня даже не было выбора, потому что всё это время вы пользовались своей властью. Тэхён замер. Он медленно поднял взгляд, в котором промелькнуло удивление: — Повтори. — Вы требуете от меня покаяния, — между тем разбито продолжил Чонгук. — Но при этом ни разу не извинились за то, что сломали всю мою жизнь, за то, что убили моих родителей! А я ведь столько раз давал вам шанс рассказать всю правду. Думал, что когда-нибудь вы обязательно признаетесь… Тэхён только отбросил перчатки на комод, и тяжело выдохнув, подошёл к нему ближе. — В том, что ты оставался со мной, зная, что я убил твоих родителей, не моя вина, а исключительно твоя глупость, Чонгук, — произнёс он обыденно. — А самая большая твоя ошибка в том, что ты поверил, будто можешь требовать свободы или новой жизни, потому что до сих пор должен мне за то, что я спас тебе жизнь. Трижды. Чонгуку потребовалось усилие, чтобы переварить услышанное. В глазах Тэхёна не было никакого раскаяния, хуже всего, в них он видел лишь хладнокровное спокойствие, ни одного намёка на стыд или вину. Стоя напротив него, совершенно обездвиженный, он чувствовал как внутри всё трещало по швам, и вся та любовь, которую он к нему испытывал, все те чувства, плавно превращались в пустое, пугающее «ничего». Всё то тепло, которое он так наивно пытался найти в Тэхёне, оказалось обманом, а надежда на его искупление превратилось в самую большую и унизительную ошибку в его жизни. — Лучше бы мы никогда не встречались, — произнёс он, пытаясь причинить ему самую что ни есть сильную боль. Тэхён чуть склонил голову набок, и посмотрел на него тем взглядом, от которого становилось не по себе. — Это никак не изменит нашу реальность, — констатировал он слегка снисходительно. — Мы уже встретились, и ты снова здесь. Наш разговор окончен. Сейчас ты поднимешься наверх и приведёшь себя в порядок. Мы поговорим, когда ты перестанешь вести себя как ребёнок и научишься меня уважать. Тэхён отвернулся, демонстрируя, что эта тема закрыта и он не намерен поддаваться на провокацию. Но Чонгук даже не шелохнулся. — Я никуда не пойду, пока мы не обсудим всё, что я посчитаю нужным. Он почти приготовился к удару, ожидая от него всё что угодно, но Тэхён попросту кивнул головой и повернулся к нему лицом. — Хорошо, — на удивление спокойно ответил он. — Ты хочешь всё обсудить? Что ж, давай обсудим. Ты требуешь с меня извинений за то, что я лгал, в то время как сам не смог сохранить верность и дождаться моего возвращения. Единственное, о чём я просил тебя перед своим отъездом, так это дождаться меня, но, вернувшись, я узнаю, что вся моя семья мертва. Я был готов принять твой уход, понадеявшись, что ты сбежал отсюда, чтобы спасти себя… Но твоё поведение доказывает обратное. Ты, — взгляд Тэхёна прожигал его до дыр, — жил в доме у этого ублюдка, прекрасно зная, что я якобы «мёртв». Чонгук поверить не мог в происходящее. Вместо того, чтобы просить у него прощения на коленях, Тэхён отчитывает его как провинившегося школьника за недостаток верности. Он использует своё горе, чтобы вызвать в нем чувство вины. Тэхён, чьи руки были по локоть в крови его семьи, сейчас читает ему мораль о скорби… Это было настолько дико, что он невольно засмеялся. Он смеялся слишком долго, пока не свело скулы, а затем расплакался. И всё это было так на него не похоже. Ведь он всегда умел себя контролировать… А с Тэхёном… Весь контроль попросту куда-то исчезал, будто бы его и не было вовсе. — Вы говорите о мёртвой семье? — выдавил он. — Но тогда как быть с моей? Моя мать мертва, мой отец застрелен, а я стал вашей шлюхой… После всего что вы сотворили со мной, разве вы не считаете, что заслужили своё горе? — Я не заставлял тебя ложиться в мою постель, Чонгук, — ответил Тэхён. — Всё что между нами было — это последствия твоего сознательного выбора. И если уж мы говорим о долге, то как сын ты тоже не особо хорош. Ты знал, что я убил твоих родителей, и всё равно решил со мной остаться. Ты предал их память в тот самый момент, когда выбрал меня. Не выдержав, Чонгук рванул вперёд и, замахнувшись всем телом, нанёс Тэхёну удар в челюсть, какой только мог. Однако сил у него было так мало, что от толчка мужчина лишь повернул голову и на его губе выступила тонкая струйка крови. Тэхён медленно провёл языком по разбитой губе, слизывая кровь, а затем снова посмотрел на парня. И тогда Чонгук без раздумий нанёс ещё один удар, но уже в нос, который раздался хрустящим звуком. Разозлившись, Тэхён схватил его за запястье и резко дёрнул к себе, почти вплотную, а затем, не раздумывая, резко ударил Чонгука открытой ладонью по лицу. Щеку жгло, во рту появился металлический привкус крови. Оба замерли, и Чонгук, тяжело дыша, наконец поднял взгляд. — Лучше бы вы действительно были мертвы, — выдавил он сквозь затёкшую губу. — А я перебрался на юг и играл себе на пианино. Будто нас никогда не существовало. Тэхён вздрогнул и его рука, державшая Чонгука за запястье, мгновенно сжалась с такой силой, что затрещали кости. — Хочешь на юг, значит? — спросил он тем тоном, который не сулил ничего хорошего. Он не дал Чонгуку даже ответить. Рывком потащил его через холл, не обращая внимания на слабое сопротивление и боль в руке, прямо к закрытой двери в дальнем конце. А затем распахнул дверь, и Чонгук увидел в центре гостиной рояль. Тэхён затолкнул его внутрь, почти швырнув, и резко захлопнул за собой дверь. Он дотащил Чонгука до инструмента и толкнул его на банкетку. — Сядь, — приказал он. Чонгук бросил на него растерянный взгляд. Он едва держался на ногах, запястье горело от невыносимой боли. В груди ныло. Хотелось разрыдаться, но он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Совершенно медленно, словно в кошмаре, он опустился на банкетку, и уткнулся взглядом в белые клавиши. — Играй, — между тем приказал Тэхён. — Сыграй мне, Чонгук, и будет тебе юг. Сокджин ведь это тебе обещал? Но Чонгук даже пальцем не пошевелил. Он прекрасно знал чем всё это закончится. Не мог не знать. — Вы не поступите так со мной, — дрожащим голосом произнёс он. — Я поступлю так, как посчитаю нужным. Играй, Чонгук. — Нет, — сдавленно ответил парень, чувствуя как ускоряется его дыхание. — Я не хочу. Тэхён не стал ждать больше ни секунды. Удар пришёлся Чонгуку снова по лицу, но на этот раз с такой силой, что голова его откинулась назад, в ушах зазвенело, перед глазами всё поплыло. — Ты. Будешь. Играть, — тщетно произнёс мужчина. — Потому что если ты не сыграешь, я обещаю, что убью всех кто для тебе ценен. Сокджин умрёт первым. Голова после второго удара гудела, щёку жгло, и Чонгук посмотрев на него со всей ненавистью, наконец понял, что сопротивляться сейчас бессмысленно. Тэхён всё равно добьётся своего. Всегда добивался. Не выдержав, он громко всхлипнул, из глаз хлынули слёзы. И не найдя ничего лучше, он прошептал совсем тихо, в надежде, что Тэхён всё же над ним сжалится: — Пожалуйста… Не надо… Но Тэхён был неумолим. — Я жду. Чонгук сглотнул, и боль, и отчаяние, и страх за жизнь Сокджина превратили его в послушную, сломленную марионетку. Он поднял свои дрожащие пальцы и медленно положил их на холодные клавиши. А затем внутренне сжавшись, приступил к игре. Было так страшно, что он не сразу понял, что именно играет. То ли Шопена, то ли Бетховена, а может вообще бессмысленную мелодию, состоявшую из рванных, плохо состыкованных нот. Пальцы не слушались, иногда попадая не туда куда нужно и издавали нестройные, жалкие звуки. Тэхён не шевельнулся. Ни через секунду. Ни через минуту. Он стоял на том же месте, и в какой-то момент в голове Чонгука промелькнула наивная мысль, что может быть он не такой уж жестокий, и не поступит с ним так же, как поступил с его матерью. Но эта мысль оборвалась так же быстро, как появилась. В следующую секунду, Тэхён резко схватил тяжёлую крышку рояля, и прежде, чем Чонгук успел опомниться, двинуть хотя бы пальцем или попытаться отдёрнуть руки, резко захлопнул её с сокрушительной силой. Он ударил его прямо по тыльной стороне прижатых к клавишам пальцам. И от острой боли, пронзившей оба его запястья и все пальцы, Чонгук сдавленно вскрикнул. Так вот что чувствовала его мама? Наблюдая за его болезненной гримасой с абсолютным безразличием, Тэхён только вздохнул, а затем неторопливо откинул тяжелую крышку рояля ещё раз. И Чонгук мог увидеть свои окровавленные, сломанные пальцы, которые тут же рухнули на клавиши, издавая тошнотворный на слух звук. — Играй, — коротко приказал он. Чонгук громко всхлипнул, даже не зная, что хуже: что он был влюблён в него, или что Тэхён оказался самым настоящим дьяволом. Он ведь прекрасно знал об этом. Знал о его жестокости, и всё равно… всё равно позволил ему сломать себя самым болезненным и необратимым способом. Он боялся. Чонгук даже не знает, чего именно. Он медленно поднял свои сломанные, искалеченные руки, и осторожно положил их обратно на клавиши. Он попытался заставить пальцы двигаться, но они не слушались, издавая лишь смазанные звуки. Тэхён хотел проучить его. И у него это вышло, потому что они оба знают, что Чонгук никогда больше не сыграет так, как прежде. От осознания своей беспомощности перед ним, он снова всхлипнул. Но не произнёс ни слова мольбы или прощения. И тогда Тэхён медленно наклонился к нему. Так близко, что по телу Чонгука прошлась дрожь. — Вот так лучше, — произнёс он удовлетворённо. — Если я ещё раз услышу о юге, поверь мне, я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не смог передвигаться сам. Всю оставшуюся жизнь ты будешь зависеть только от моей милости. Тебе понятно? Чонгук лишь кивнул, едва дыша, и вздрогнул всем телом, когда пальцы Тэхёна коснулись его волос. Мужчина с силой потянул его на себя, заставляя болезненно выгнуться в спине и поднять лицо навстречу своему взгляду. — А теперь, раз уж ты сам выбрал для себя роль моей шлюхи, будь добр, — тщетно произнёс он. — Встань на колени и обслужи меня. Чонгук судорожно опустил взгляд вниз. Боль в руках была просто невыносимой: раздробленные кости пальцев пульсировали в такт бешеному сердцебиению. — Мне больно, — он поднял на Тэхёна глаза, застланные пеленой слез, пытаясь отыскать в его лице хоть крошечную крупицу жалости. В глубине души Чонгук всё ещё надеялся, что вид его изуродованных рук заставит мужчину опомниться. — Пожалуйста… Но Тэхён даже не дрогнул. Он скользнул по окровавленным пальцам с таким безразличием, с каким обычно смотрят на ненужную вещь. — Моё терпение на исходе. Чонгук на секунду замер. Сопротивляться больше не было сил. Закусив губу до металлического привкуса крови, чтобы не закричать от невыносимой пульсации в пальцах, он начал медленно опускаться вниз. В горле стоял горький ком. Он смотрел на свои искалеченные руки, которые беспомощно висели вдоль тела, и, подчиняясь неизбежному, подался вперёд. Тэхён тем временем действовал с пугающей неспешностью. Он медленно расстегнул ширинку, освободил пряжку ремня и спустил брюки, обнажая перед ним свой член. При виде него из груди Чонгука вырвался надрывный всхлип. Всё это было настолько неправильным, настолько чудовищно несправедливым, что он отказывался принимать происходящее. Он с трудом поднял голову, пытаясь найти в лице Тэхёна хоть искру раскаяния, но как только их взгляды встретились, мужчина жестко прижал его затылок к своему паху, лишая последней возможности отстраниться. Чонгук приоткрыл рот, судорожно глотая воздух. Он попытался сосредоточиться, подавить подступающую к горлу тошноту и ослепляющую боль в руках, но всё было тщетно. Стоило ему лишь коснуться губами горячей плоти, как пальцы, невольно дернувшиеся от неосторожного движения тут же пронзила острая боль. Не сдержавшись, он громко вскрикнул. Губы дрожали и с них то и дело срывались бессвязные всхлипы. Он снова подался вперёд, отчаянно пытаясь выполнить приказ, но руки, которые он инстинктивно хотел поднять, чтобы помочь себе, не слушались. Ничего не получалось. Он задыхался, давился собственной слюной и слезами, то и дело задевая член Тэхёна зубами из-за неконтролируемой дрожи в челюсти. И тогда, сдавшись окончательно, Чонгук уткнулся лбом в колени Тэхёна, содрогаясь от крупной дрожи. Ведь, чем покорнее он будет себя вести, тем мягче с ним будут обращаться. Первый и самый важный урок Тэхёна, о котором он по глупости предпочел забыть. — Я ошибся, — сдавленно прошептал он. — Я всё понял… Я больше так не буду… Пожалуйста… Простите меня, вы ведь это хотели услышать? В гостиной воцарилась тяжелая тишина. Тэхён неторопливо привёл свою одежду в порядок, а затем заставил его смотреть прямо на себя. — Что ты понял, Чонгук? — почти ласково спросил он. — Скажи мне. Чего ты больше никогда не будешь делать? Чонгук сглотнул, чувствуя, как слёзы снова застилают глаза. — Я… я больше никогда не буду пытаться уйти, — выдохнул он, едва шевеля разбитыми губами. — Никогда не буду вам лгать. — И? — надавил на него мужчина. — И я… я принадлежу только вам, — закончил Чонгук, окончательно опуская плечи, признавая своё полное поражение. Тэхён удовлетворённо улыбнулся, а затем неторопливо опустился на пол прямо перед ним. Он сел на пятки, и когда Чонгук, не выдержав, снова разрыдался, закрыв лицо своими искалеченными, окровавленными руками, Тэхён потянулся к нему ближе. Он притянул парня к себе вплотную и в его крепких объятьях, Чонгук содрогнулся. Он захлёбывался слезами и той невыносимой, обжигающей болью, что пульсировала в пальцах, но в то же время чувствовал пугающее облегчение. — Хороший мальчик, — прошептал Тэхён, и его рука снова скользнула по спине Чонгука. — Запомни эти слова. Потому что если ты нарушишь их ещё раз, я не стану ломать тебе пальцы. Я просто убью тебя, Чонгук. Чонгук лишь беспомощно зарылся лицом в его одежду и всхлипнул ещё сильнее. Он ненавидел эту зависимость, ненавидел свою слабость, но ничего не мог с собой поделать. Руки Тэхёна казались ему единственным безопасным местом во всём мире, хотя именно они только что разрушили его жизнь. Он чувствовал, как крепко держит его Тэхён, не давая упасть, и в этом объятии было столько же нежности, сколько и смерти. Больше никакого пианино. Никакого юга. Теперь его жизнь сузилась до размеров этой комнаты и воли одного человека. Чонгук наконец-то сдался. И это падение в бездну, где больше не нужно было бороться, ощущалось почти как долгожданный покой.