Эполет

/ Time to Leave This World — Peter Gundry /

1

Забившись в угол тесной комнаты, Чонгук не мог отвести взгляда от своих израненных рук. Врач, присланный Тэхёном, уже закончил обрабатывать рваные раны и теперь накладывал повязку. Чонгук видел, как слой за слоем белоснежная марля скрывает изуродованную кожу, но алые пятна всё равно упрямо проступали на поверхности, расплываясь уродливыми кляксами. Он дышал тяжело, с хрипом, из последних сил подавляя рвущиеся наружу всхлипы. И нет. Не от физической боли, а от той пустоты, что разверзлась внутри. Чонгук всегда ненавидел пианино. Он не мог заставить себя даже смотреть на эти клавиши, и всё же… оно было единственным, в чем он был по-настоящему хорош. Единственным, что связывало его с памятью о матери. Теперь это всё было разрушено. Благодаря Тэхёну. Чонгук лишился своего дара, последней памяти. От этой мысли становилось невыносимо, до тошноты больно. Ведь Тэхён знал. Он не мог не знать, что музыка для Чонгука была всем. И всё же он нарочно причинил ему боль, и теперь, глядя на свои неподвижные забинтованные руки, Чонгук точно знал, что больше никогда не сможет коснуться клавиш так, как прежде. Тэхён хотел, чтобы он не смог от него уйти. Что ж, теперь Чонгук никуда не уйдет. Но он больше никогда не сможет смотреть на него прежними глазами. Резкий щелчок замков на чемоданчике вывел парня из оцепенения. Пожилой мужчина в белом халате наконец поднял взгляд, но смотрел он не в глаза, а куда-то в область плеча Чонгука, словно намеренно не хотел запоминать его лицо. — Раны глубокие, но жизненно важные артерии не задеты, — произнёс он сухим, прокуренным голосом. — Я наложил фиксирующие лонгеты. Не пытайтесь их снять или даже ослабить. В ближайшие две недели — никаких движений. На случай, если будет совсем невыносимо, оставлю на тумбе обезболивающее. Но лучше ими не злоупотреблять. Чонгук лишь слабо кивнул. — Я смогу играть на пианино? — спросил он, когда мужчина уже начал подниматься. — Когда-нибудь… в будущем? Врач на мгновение замолчал, убирая ручку в карман, и его взгляд всё же на секунду задержался на забинтованных руках парня. Он тяжело выдохнул. — Вы профессионал? — Играю с шести лет, — едва слышно выдавил Чонгук. Они, наконец, встретились взглядом. — О мелкой моторике в ближайшие полгода можно забыть, — мужчина едва заметно качнул головой. — Даже после снятия швов останутся контрактуры… сухожилия стянуты слишком сильно. Полного восстановления функций кисти можно и не ждать. — Я всё понял, — прошептал Чонгук. — Вот и славно, — мужчина кивнул и направился к выходу. У самой двери он на мгновение задержался. — Думаю, вы и сами уже почувствовали… Состояние господина Кима сейчас крайне нестабильно. Ему пришлось пережить смерть всей семьи и долгожданного ребёнка. Постарайтесь его не расстраивать. Дверь за ним захлопнулась с глухим щелчком и Чонгук, наконец, остался один. «Не расстраивать его». Где-то в груди заклокотал горький смех, но он лишь судорожно выдохнул. Весь мир словно сговорился против него, опекая чувства Тэхёна. Человека, не знавшего сочувствия, отнявшего сотни невинных жизней в угоду своей утехе. Прислуга, военные и даже этот врач: все они видели в подполковнике лишь жертву, сломленного трагедией человека, чьё горе оправдывало любую жестокость. Они берегли его покой, пока он методично уничтожал чужой. Но Чонгук знал правду. И то, что Тэхён не был таким уж добрым, тоже знал. И всё же самым страшным было не то, что Ким оказался монстром. Самым страшным было то, что Чонгук попался на его удочку. Он так просто поверил ему. Позволил себе разглядеть «одиночество» в глазах убийцы, почувствовать «тепло» в его касаниях. Он влюбился в него так отчаянно и слепо, что даже после всего пережитого: после смерти, крови и ужаса, продолжал за него переживать. Тосковал по нему в разлуке, как по самому близкому человеку, пока этот «близкий человек» методично разрушал его жизнь. Бесспорно. Тэхён лишился семьи, и это тяжело. Для всех тяжело. Он потерял ребёнка, «долгожданного», как выделил это врач. И теперь он калечил Чонгука, словно пытался уравнять чаши весов в своём личном аду. Он убил его мать тогда, а сегодня убил последнюю живую память о ней, превратив его руки в бесполезный кусок забинтованного мяса. Вопреки всем ожиданиям, Тэхён в ту ночь так и не появился. За окном окончательно стемнело, но Чонгук даже не шевельнулся. Так и продолжал сидеть на краю кровати, боясь двинуть забинтованными руками. Без обезболивающего, которое осталось лежать нетронутым на тумбочке, раны, казалось, выворачивали душу наизнанку. Каждое, пусть и случайное, движение отдавалось жгучей болью. Чонгук даже не знал, сколько это будет продолжаться. Заживут ли они к концу месяца? Сможет ли он удержать в руках хоть что-либо? Но больше всего он думал о Тэхёне. Точнее о том, что между ними произошло и что будет дальше. Станет ли он добрее из-за жалости или, наоборот, еще жестче, потому что теперь Чонгук полностью от него зависит? Чонгук пытался вспомнить момент, когда всё пошло не так. Если бы он не согласился на план Сокджина, если бы не пошел к этому трапу… Сидел бы он сейчас здесь? Может быть тогда Тэхён бы не разозлился? Или он всё равно нашел бы повод отыграться на нем? «Он ведь знал, что делает», — билось в голове у Чонгука. — «Знал, и всё равно…!» И что теперь делать? Начать умолять о прощении, когда он войдет? Сделать вид, что он всё осознал и больше никогда не попытается убежать? Но ведь это будет ложью. А Тэхён ложь чувствует за версту. Значит, нужно как-то по-настоящему заставить себя смириться. Стать таким, каким Тэхён хочет его видеть: тихим и послушным. А если Тэхён вообще не придет? Если он решил, что сломанный Чонгук ему больше не интересен? От этой мысли по спине прошел холод. Оказаться брошенным в таком состоянии было даже страшнее, чем снова встретиться с его гневом. Не найдя себе места, Чонгук смотрел на дверь, вслушиваясь в каждый шорох за стеной. Он прокручивал в голове сценарии: что он скажет первым делом? Будет ли плакать? Или промолчит, глядя в пол? Ему нужно было решить, как себя вести, чтобы выжить. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее путались мысли. Боль в руках мешала сосредоточиться, вытягивая все силы, и в какой-то момент он поймал себя на том, что просто ждет. Ждет его, как единственного человека, который может либо продлить эти мучения, либо закончить их раз и навсегда. Под утро Чонгук всё-таки забылся тяжёлым сном, привалившись плечом к холодной стене. Но стоило в замке повернуться ключу, как он мгновенно открыл глаза. Тело затекло, и руки при резком движении отозвались такой простреливающей болью, что он едва сдержал стон. Дверь медленно открылась. На пороге стоял Тэхён. Как и всегда, в своём чёрном мундире, он выглядел безупречно. В руках он держал поднос, от которого шёл пар. Чонгук замер, вжавшись в кровать. Он посмотрел на поднос, потом на мужчину, и внутри всё сжалось от странной смеси ужаса и невольного облегчения. Ужаса от того, насколько предсказуемым он стал, и облегчения от того, что подполковник всё-таки вернулся. Тэхён молча прошёл вглубь комнаты, поставил еду на тумбочку рядом с нетронутыми лекарствами и придвинул стул. — Почему не выпил таблетки? — сухо спросил он. Чонгук гулко сглотнул. И это всё, что его интересовало? — Доктор сказал не злоупотреблять…ими, — выдавил он из себя. Тэхён тяжело выдохнул. — Сядь поближе, — усталым голосом произнёс он. Чонгук тут же подчинился. Ноги после сна в неудобной позе затекли; он с трудом пересел на край кровати, стараясь держать забинтованные руки на коленях. В нос ударил запах горячего бульона, заставляя желудок болезненно сжаться, но Чонгук даже не потянулся к ложке. Он просто не мог. Тэхён проследил за его взглядом, опустив глаза на повязки. Секунду в комнате стояла такая тишина, что было слышно их дыхание. Затем Тэхён спокойно взял ложку, зачерпнул немного бульона и поднёс к губам парня. — Тебе нужно поесть. Чонгук вздрогнул. Сама мысль о том, что Тэхён, человек, который вчера сломал ему пальцы, теперь будет кормить его с ложечки, казалась ему безумием. В его стиле: сначала превратить человека в калеку, а потом милостиво не дать ему умереть с голоду. Он медленно приоткрыл рот, принимая еду. Бульон был обжигающим, но Чонгук почти не чувствовал вкуса. Его трясло. От злости, горечи и боли. — Почему вы не пришли ночью? — прошептал он, едва проглотив первую порцию. Тэхён зачерпнул ещё, аккуратно обдувая ложку, прежде чем снова протянуть её парню. — Предположил, что ты не захочешь меня видеть, — ответил он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — И, судя по всему, был прав. Чонгук горько усмехнулся. «Не захочешь меня видеть». Как будто у него был выбор. Как будто в этом мире вообще осталось что-то, что зависело от его «хочу»… — Звучит так, будто бы для вас это важно, — сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить. Рука Тэхёна с ложкой на мгновение замерла в воздухе. Взгляд его стал ещё острее, прошивая Чонгука насквозь. Он не разозлился. По крайней мере, внешне. — Разумеется, важно, — спокойно возразил он, снова поднося ложку к его рту. — Ты вёл себя непочтительно по отношению ко мне. Я бы даже сказал — отвратительно. Ешь, Чонгук. Чонгук снова послушно принял еду. Глотать было больно. Он посмотрел на свои забинтованные руки, лежащие на коленях, и чувствовал себя так, будто его заставляют участвовать в каком-то жутком спектакле. — Врач сказал… — Чонгук запнулся. — Он сказал, что я больше не смогу играть. Что пальцы не будут слушаться. Тэхён даже не вздрогнул. Он методично продолжал кормить его. — Насколько я помню, тебе не нравилось играть на пианино. Чонгук замер. Ложка коснулась его губ, но он не открыл рот. В ушах зазвенело. — Вы прекрасно знаете, почему мне это «не нравилось», — резче, чем ожидалось ответил он. — В тот день вы были там. Я не видел лица, но запомнил ваш голос. Вы были тем, кто отдал приказ, и вы смотрели, как ломали пальцы моей матери. Вы видели, как она кричала. Тэхён медленно опустил ложку обратно в тарелку. — Я годами не мог играть. Эти воспоминания преследовали меня всюду, — продолжал Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает удушающая горечь. — А когда я наконец… когда благодаря вам я поверил, что этот страх можно победить… когда я начал играть снова… Он запнулся, глядя на свои изуродованные кисти. — Вы просто повторили это. Один в один. Чонгук наконец поднял на него глаза, полные не слёз, а ненависти. — Это было подло. Даже для вас. — Подло? — переспросил Тэхён. — Возможно. Но зато теперь ты никогда не забудешь этот урок. Я дал тебе шанс на новую жизнь рядом со мной, Чонгук. Но раз ты решил использовать свои руки, чтобы сбежать, мне пришлось сделать так, чтобы они больше никогда тебе не пригодились. Он снова зачерпнул бульон, на этот раз настойчивее прижимая край ложки к губам парня. — Открой рот. Не заставляй меня злиться снова. Ты и так вчера перешёл все границы. Чонгук подчинился. Глоток за глотком он поглощал эту «заботу», чувствуя, как внутри него всё ломается. Искривляется. Сжимается. Он наивно думал, что ему станет легче, когда они поговорят. Что слова, какими бы тяжелыми они ни были, принесут какую-то определенность, поставят точку в этой ночной пытке ожиданием. Но стало только хуже. — Со временем ты поймешь… — вдруг произнёс Тэхён, когда тарелка опустела наполовину. Он подался вперёд, сокращая расстояние между их лицами до нескольких сантиметров. — …что в этом мире выживают только те, кто умеет вовремя замолчать и принять руку, которая их кормит. Даже если эта рука по локоть в крови. Тэхён на мгновение замолчал, вглядываясь в расширенные зрачки парня. — Как ты и сказал, твоя семья мертва, Чонгук. У тебя больше никого нет. Но зато есть я. Я здесь. Живой. И я единственное, что у тебя осталось. Впрочем… как и ты у меня. Он поднялся, поправил мундир и бросил короткий взгляд на нетронутые таблетки. — Выпей лекарство. Я не хочу, чтобы вечером у тебя поднялась температура. Дверь за ним закрылась. И только теперь, в этой удушающей пустоте комнаты, Чонгука пронзила пугающая ясность. Он ошибался, считая точкой невозврата тот миг, когда ему сломали пальцы. Настоящий финал случился прямо сейчас. В ту секунду, когда он понял, что говорить с Тэхёном больше не о чем.

/ You Dream of China — Emily Wells /

2

Рана на животе, оставшаяся от сквозной пули, отозвалась резкой болью. Тэхён на мгновение задержал дыхание, бросив короткий взгляд на свою чёрную рубашку. Крови не было. По крайней мере, свежей. Но липкий жар под повязкой напоминал о том, что его собственная жизнь сейчас держится на честном слове и нескольких швах. Он поднял глаза на семейный портрет, висевший над камином. С пожелтевшего полотна на него смотрели люди, которых больше не существовало. В груди расползалась горечь. Пора бы отсюда уходить. Старый дом перестал быть крепостью в ту секунду, когда он переступил его порог с Чонгуком. Военные не идиоты. Пхеньянские ищейки уже наверняка роют землю, проверяя списки выживших. Нужно забрать содержимое отцовского сейфа. Все документы, которые копились там на протяжении нескольких лет. Компроматы, способные пустить под откос карьеру половины генералитета, а может, если повезет и самого… — Лидер заигрался, — негромко произнёс Мин, обрывая бесконечный поток его мыслей. — Южане и японцы уже вцепились друг другу в глотки. Если Лидер введет сейчас войска, под предлогом «защиты интересов», даже боюсь представить, что станет с нашей страной. Тэхён медленно обернулся. — Кто бы в этом сомневался, — произнёс он, потянувшись в карман за портсигаром. — Его никогда не волновала сохранность земель, Юнги. Он старик, который боится забвения больше, чем смерти. Ему нужна эта война, чтобы списать на неё свои ошибки и заставить нас умирать за его величие. Впрочем, ты и сам об этом знаешь… Есть идеи как его остановить? — Мы можем перехватить приказ о мобилизации, — немного неуверенно предложил Юнги. — Но если выступим против него сейчас, нас объявят предателями родины ещё до того, как дойдём до резиденции. Я даже не представляю, как вы планируете его устранить, если все думают, что вы мертвы… — Чем меньше людей знают о том, что я жив, тем лучше. Прежде всего я планирую лишить его веры народа и, что важнее, верности тех, кто его охраняет. Сокджин теперь его «правая рука», верно? — Так точно, — ответил Мин. Он помолчал, а затем бросил короткий взгляд в сторону закрытой двери, за которой, в глубине дома, находился Чонгук. — А мальчишка? Он станет для нас обузой, когда начнется заваруха. Лидер знает, что он был вашей слабостью. Если он поймёт, что вы живы, Чонгук станет первой мишенью, чтобы выманить вас…и тогда… Тэхён медленно затянулся. — Он не будет обузой, — перебил он его. — Чонгук станет тем, кто заставит Сокджина совершить ошибку. Насколько я знаю, тот без ума от парнишки. Юнги на мгновение замер, переваривая услышанное. — Неужели вы собираетесь использовать его как приманку? Сокджин не глуп. Если он заподозрит, что вы выставляете Чонгука специально, он не попадется на нашу уловку. Тэхён медленно выдохнул дым. — Сокджин всегда был слишком эмоциональным, — утрировал он. — Лидер ценит в нем преданность, но уж мне то известна его истинная натура. Когда он узнает, что Чонгук у меня, и что я… — он сделал паузу, — …не совсем бережно с ним обращаюсь, его хваленая выдержка даст трещину. Он придет за ним. — Вы играете с огнем, — тихо заметил Мин. — Я играю на его слабостях, — сухо отрезал Тэхён. — Сокджин считает себя героем, а герои всегда совершают одну и ту же глупость. Они идут на зов о помощи. Пусть верит, что успеет вытащить Чонгука… Ведь, чем ярче будет гореть его надежда, тем болезненнее будет его падение… Он затушил сигарету прямо о край антикварного стола, не заботясь о дорогой древесине. — Свободен.

/Beat of the Sea — Infinite Stream /

3

Боль в руках усилилась. Было так нестерпимо, что Чонгук стискивал зубы. Пить обезболивающие? Нет. Для него это было равносильно провалу. Принять таблетку из рук Тэхёна, значит признать свое поражение. Ведь за одной последует вторая, затем третья, и вот он уже на крючке. Ему придётся каждый раз идти к нему, смотреть в эти пустые глаза, склонять голову и просить… просить… просить. А такого унижения он больше не переживёт. Не сможет. «Думай, Чонгук, думай…» — приказал он себе, пытаясь отвлечься от жжения в бинтах. Почему они здесь? Если Тэхён привез его сюда, значит, он больше не подчиняется приказам Лидера. А после случившегося и вовсе не станет. Итак, официально он мертв: об этом кричали все сводки после зачистки. Но в реальности он жив. Сидит в кабинете этажом выше, курит свой дорогой табак и чертит карты. Ослепленный временным облегчением, тем коротким мигом, когда Тэхён вырвался из рук смерти, Чонгук раньше даже не задавался этим вопросом. Но сейчас, в этой удушающей тишине, когда всё, что он мог — это думать, в голове бесконечно крутился один и тот же вопрос: как он выжил? Неужто успел подкупить кого-то сверху? Или… или Лидер сам позволил ему исчезнуть? Нет, Лидер не отпускает своих псов просто так, особенно тех, кто служил в государственной безопасности. Значит, Тэхён обманул его. Он подготовил этот побег заранее. Он знал, что придет день, когда ему придется сжечь все мосты и скрылся. Но тогда, догадывался ли он, что вместе с ним, Лидер примет решение истребить всю его семью? Цепочка мыслей вела в тупик. Суставы стянуло, и не выдержав, Чонгук зажмурился. Лидер. Нужно думать. Лидер. Тэхён. Между ними есть связь. Если Тэхён пошел против Лидера, то этот дом, как в принципе и все остальные дома принадлежащие его семье, теперь считались имуществом государства. А раз так, то в любую секунду здесь могли появиться военные. Любой дурак поймёт, что здесь небезопасно. Нужно было бежать. Сейчас. Чонгук посмотрел на свои забинтованные руки. Без пальцев он не сможет даже открыть засов на дубовой двери, не говоря уже о том, чтобы преодолеть километры через заминированные леса. Он тяжело выдохнул. Бежать сейчас, значит просто выбрать другой способ самоубийства. Ему нужно ждать. Юг теперь казался детской мечтой, сказкой, которую рассказывают перед сном тем детям, в душе которых теплилась надежда. Но в этом доме надежды не было. Здесь его никто не услышит, если он закричит, и никто не придет на помощь, если Тэхён решит закончить то, что начал вчера… Чонгук так глубоко ушел в эти мысли, что не сразу заметил, как скрипнул в коридоре пол. Дверь открылась без стука. На пороге появился Тэхён. Без своего парадного мундира, в одной лишь черной рубашке с небрежно закатанными рукавами, он казался еще более пугающим. В руках он сжимал большую кожаную папку, изрядно потертую по углам. — Ты их не выпил, — задерживая тяжелый взгляд на нетронутых таблетках, констатировал он. Парень инстинктивно сжался. Тэхён прошел в комнату, и запах сигарет мгновенно пропитал воздух. — Решил поиграть в мученика, Чонгук? — он остановился у края кровати, нависая над ним своей массивной фигурой и перекрывая единственный источник света в комнате. В этой внезапной темноте Чонгук почувствовал себя загнанным в угол. Он не ответил, лишь сильнее сжал челюсти, до боли, чувствуя, как от этого усилия по виску скатывается капля холодного пота. Он даже не понимал, почему так сильно его боится. Казалось бы, самое страшное уже произошло: руки изувечены, мосты сожжены и всё же… Тяжёлый взгляд Тэхёна пригвоздил его к подушке, и Чонгук на мгновение забыл, как дышать. — Здесь опасно, — наконец выдавил он первое, что пришло в голову. — И вы знаете это не хуже меня. Тэхён медленно наклонился, упираясь ладонью в матрас совсем рядом с его бедром. Запах сигарет стал удушающим. — Просвети меня, — прошептал он прямо в ухо. — С каких пор ты стал экспертом в вопросах государственной безопасности? Чонгук медленно перевел взгляд на потолок, где по облупившейся лепнине змеились трещины, а затем снова в упор посмотрел на Тэхёна. — Для этого не нужно быть экспертом. По всем сводкам вы официально мертвы. Но раз уж вы всё ещё живы, значит, вы такой же дезертир, каким был я. Иронично, не находите? — слабо улыбнулся он. — Лидер будет искать вас. И как только первый патруль заметит дым из этой трубы или свет в окне, мы станем мишенью, — он понизил голос до шепота. — Вы притащили меня сюда не для того, чтобы проучить и залечить мои раны. Вы сидите здесь, только потому, что ждете кого-то. Или чего-то… Так чего же вы ждете? — Твой статус не предполагает наличия собственного мнения, Чонгук, — отрезал Тэхён. Он наклонился ниже, хватая парня за подбородок и с силой задирая его голову вверх. Кожа под его пальцами побелела. — Проясним одну вещь: ты дышишь только потому, что мне нравится, как ты стонешь под моим весом, — процедил он. — Вся твоя полезность ограничивается твоей способностью раздвигать ноги и покорно удовлетворять хозяина. Твой мозг мне не нужен, Чонгук. Твои мысли, тем более. Если я захочу узнать чье-то мнение, я спрошу у своих лейтенантов. У тебя я буду брать только то, для чего ты был предназначен. Тэхён разжал пальцы так же резко, как и схватил. Голова Чонгука по инерции дернулась назад, и он едва не ударился затылком об стену. Мужчина подошел к шкафу и рывком достал оттуда тяжелое черное пальто, бросив его прямо на ноги парня. Чонгук с трудом сдержал себя от того, чтобы бросить ему в ответ какую-нибудь колкость. Внутри всё жгло от стыда. Его охватила такая бессильная ярость, что на мгновение потемнело в глазах. Хотелось вскочить, сорвать это чертово пальто и швырнуть его Тэхёну в лицо, проорать, что он не вещь, не мебель, не шлюха…и что Тэхён не имеет права так с ним поступать… Но правда заключалась в том, что он как раз имел на это право. Как он и сказал: «он владеет им и Чонгук принадлежит ему по праву». Так было и будет продолжаться, пока ему не удастся освободиться от его оков. Чонгук сглотнул вязкий ком в горле, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы. Но он не дал им скатиться. Тэхён уже развернулся, чтобы уйти, когда он, наконец, пересилил себя. — Я не справлюсь сам, — вылетело из его уст. Мужчина замер на пороге. Он медленно обернулся, и когда их взгляды встретились, Чонгук едва заметно кивнул на свои забинтованные кисти, а затем на пальто. — Я не могу ими шевелить, — напомнил он, каждое слово давалось с большим трудом. — И таблетки… я их не выпил, потому что не смог даже стакан поднять. В груди защемило. Чонгук замер, в ожидании очередной порции унижения. Он даже не удивится, если Тэхён сейчас просто развернется и уйдет, бросив через плечо, чтобы он выметался в таком виде. Обуза. Никчёмный мальчишка. Совсем бесполезный. Чонгук слишком привык к такому отношению, чтобы ждать чего-то другого. Он уже приготовил себя к холоду, к унижению, к тому, что придется идти к машине в одной тонкой кофте, если потребуется. Но Тэхён не ушел. Он медленно двинулся обратно к кровати. По застывшему взгляду на своих повязках, Чонгук уловил в его глазах некоторое сожаление. Но как только мужчина опустился на матрас, он тут же смахнул эту мысль. Ведь, он почти уверен, что такие слова как: сожаление, совесть или жалость в жизни Тэхёна не имели абсолютно никакого значения. Взяв со столика стакан, Ким коснулся его тыльной стороной ладони, проверяя температуру воды, а затем вытряхнул две таблетки из блистера прямо себе на ладонь. — Выпей. Он поднес таблетки к губам Чонгука, дожидаясь, пока тот их примет, а затем приставил стакан к его зубам, придерживая парня за затылок, чтобы тот не захлебнулся. Чонгук судорожно начал пить, чувствуя, как вода остужает пересохшее горло. Всё же зависеть от воли чужого человека ему казалось самым изощренным видом пытки. Чонгук ненавидел себя. Свою беспомощность, если быть точнее. Стакан вернулся обратно на тумбу, но рука Тэхёна, так и осталась лежать на его затылке. Пальцы слегка запутались в отросших прядях волос. Ещё секунду, и казалось, что он либо притянет его к себе для поцелуя… либо с силой толкнет прочь. Кто знает? Может, и то и другое сразу, ведь Тэхён всегда был пугающе непредсказуемым. Он мог причинить сильную боль, а затем внезапно стать ласковым, или, напротив, долго проявлять терпение, а потом резко озвереть из-за какой-нибудь мелочи. Чонгук так и не научился улавливать эту тонкую грань. Даже сейчас, чувствуя на себе его прикосновения, он впервые всерьез задумался: а любил ли его Тэхён на самом деле? Или эта «любовь» была лишь формой одержимости? Как любят дорогую вещь, которую не хочется делить ни с кем другим, или редкое животное, которое запирают в золотой клетке. Ему стало страшно от одной только мысли, что вся их история по факту оказалась лишь сплошным затянувшимся актом обладания, что он для Тэхёна ничто иное как трофей. В голове всё путалось. Было слишком тяжело ненавидеть человека, кормившего тебя с ложки, и ещё тяжелее признавать, что без этой грубой заботы он бы просто не выжил. Тэхён был его палачом, но нужно отдать ему должное, он же был и его единственным шансом прожить еще хотя бы час. — Зря вы меня опекаете, — вдруг вылетело из его уст. — Это выйдет вам боком. Как только я смогу снова шевелить пальцами, я использую их только для того, чтобы вцепиться вам в глотку. Я уничтожу вас. Медленно. Как вы уничтожили мою жизнь. Они встретились взглядом. Глаза Тэхёна, казалось, горели странным азартом, словно угроза Чонгука только его раззадорила. Он медленно отпустил затылок парня, позволяя пальцам напоследок скользнуть по волосам, и взял тяжелое пальто. — Амбициозно для того, кто не может даже самостоятельно одеться, — он помог Чонгуку подняться с кровати и с осторожностью просунул его забинтованные кисти в рукава. — Но если твоя месть — это то, что заставляет твое сердце биться, Чонгук… тогда живи ею, — застегивая пуговицы, снисходительно произнёс он. Чонгук вздрогнул, когда Тэхён обхватил его за талию и внезапно прижал к себе ближе. Сопротивляться было бессмысленно. Измученное болью тело, почти его не слушалось. У него просто не было сил, чтобы оттолкнуть эти крепкие руки или хотя бы попытаться отстраниться. Да и куда бы он делся? С неживыми кистями и подкашивающимися ногами он рухнет на пол в ту же секунду, стоит Тэхёну его отпустить. Он почувствовал, как подполковник на мгновение замер, уткнувшись носом в его макушку. Сердце в груди тут же пропустило удар. — Я буду твоим персональным дьяволом, Чонгук, — прошептал Ким, оставив обжигающий поцелуй на его виске.

4

В ту ночь никто не сомкнул глаз. Японская делегация прибыла в Пхеньян около шести часов утра, а потому все главные дороги в столице перекрыли еще с полуночи. Перебраться незамеченными оказалось слишком сложно. На каждом шагу патрули с овчарками, всюду развешаны красные флаги, у главных ворот блокпосты. В глазах Чонгука всё размывалось в сплошные пятна. Обезболивающие здорово клонили в сон. По телу накатывала такая слабость, что ему требовались огромные усилия, чтобы просто не вырубиться и держать себя в руках. Тэхён сидел поблизости. В черном пальто поверх мундира, он неторопливо копошился в документах, перекладывая листы в папке. Чонгук незаметно скользнул взглядом по его лицу. Оно было всё таким же бесстрастным. Тэхён нисколько не суетился. Судя по всему, он вообще не боялся быть пойманным. И совсем не выглядел как беглец. «Какая же между нами пропасть», — горько подумал парень, привалившись виском к холодному стеклу. Он невольно вспомнил свою первую и, как оказалось, последнюю попытку побега на Юг. Во время ночных вылазок Чонгук всегда знал, что все спят, но всё равно дрожал от страха быть пойманным. И не только этого. Больше всего ему было страшно наткнуться на одну из мин в поле. Ведь наступи он на одну из них… и всё. Короткая вспышка, боль, которую он даже не успеет осознать, и его тело разбросает по этой проклятой нейтральной полосе. Бессмысленная и бесславная смерть в грязи. Так погибают только те, о ком некому вспомнить. Чонгук снова посмотрел на Тэхёна, потерявшего за одну ночь всё семейство… только по одной прихоти Лидера. Интересно, чувствовал ли он боль, когда узнал об этом? А умеет ли он чувствовать боль? Для этой страны их больше не существовало. Но если Чонгук уже давно привык к мысли, что он никто, то Тэхён потерял всё в один момент. Весь свой мир, статус, дом. У него не осталось никого, кто мог бы его ждать. И если сейчас на этом блокпосту что-то пойдет не так, если его расстреляют прямо здесь, у этого шлагбаума, никто не станет оплакивать его смерть. О нем не напишут в газетах, его имя вычеркнут из списков, а тело сбросят в ту же канаву, что и тело любого другого предателя. Чонгук ощутил странный укол где-то под ребрами. Нет. Ему не было его жаль. Чонгук никогда не станет его жалеть, он всё еще слишком сильно его ненавидел. Если бы только тогда он не нарвался на взбучку, если бы Тэхён не сломал ему руки… всё могло быть иначе. В тусклом свете подполковник Ким отложил несколько листов в сторону, и Чонгук опустил на них свой взгляд, разглядывая выцветшие, почти стертые буквы. — Перестань сверлить её взглядом, — внезапно раздался голос Тэхёна. Он даже не повернулся, но парень вздрогнул, словно его поймали на воровстве. — В этой папке нет ничего, что принесло бы тебе пользу, — добавил он, наконец захлопнув её с глухим звуком. — Кроме смерти. Тэхён повернул голову и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Вы боитесь, что я её украду? — хрипло спросил парень, едва шевеля пересохшими губами. От собственного голоса в горле стало больно. Вдобавок ко всему его сильно знобило. Или таблетки так действовали, или в салоне оказалось слишком холодно. Чонгук и сам не знал. Он ждал, что Тэхён разозлится или снова унизит его, но тот лишь коротко улыбнулся. — Ты не посмеешь, — спокойно ответил он. Мужчина на мгновение задержал на нем взгляд, а затем, словно закрывая тему, накинул на него свое тяжелое пальто. В нос сразу же ударил запах табака. — Спи, Чонгук. Нам еще долго ехать.

/ On the Nature of Daylight — Piano Version /

5

Хорошая новость заключалась в том, что Чонгуку наконец сняли повязку. Он мог шевелить пальцами, правда, не так свободно и быстро, как раньше. Ему всё ещё было тяжело есть, он всё ещё не мог самостоятельно застегивать пуговицы на рубашке или крепко сжать в кулаке даже зубную щетку. Но это было лучше, чем беспомощные повязки. Плохая новость была куда масштабнее. Из обрывков разговоров и старого радиоприемника, который Тэхён иногда оставлял включенным в коридоре, Чонгук понял, что в стране творится настоящий бедлам. Было неясно, поддержал ли Север Японию в этой новой войне или просто выжидал момента, чтобы ударить по Югу. Но самое страшное: из Пхеньяна доходили слухи, что Лидер привел ядерные объекты в полную боевую готовность. Шла вторая неделя их добровольного заточения в новом доме. Чонгук быстро сбился бы со счета, если бы не привычка спрашивать у Тэхёна какой сегодня день. Он целыми днями сидел у окна, наблюдая за узкой полоской дороги. Военных становилось больше с каждым днем. Если в первую неделю патрульная машина проезжала мимо дома от силы раз в сутки, то теперь Чонгук насчитывал по три-четыре за один только полдень. Всё становилось слишком серьезным. Среди знакомых лиц он увидел бывшего генерала Пака, майора Ына и бывшего министра юстиции Че. Видеть их здесь, в этой глуши, было равносильно прогулке по минному полю. Ведь сейчас, когда страна напоминала пороховую бочку, достаточно одного косого взгляда, одного шепота в коридоре, чтобы их семьи стерли в порошок до третьего колена, а их самих расстреляли на заднем дворе министерства. В Северной Корее предательство всегда каралось смертью, но сейчас, на грани войны, это была смерть в квадрате. Так почему же они пошли на такой риск? Что их связывало? Общие преступления, которые подполковник Ким заботливо задокументировал в своей папке? Или красивые обещания о жизни в новом мире, если они ему помогут? Чонгук не знал ответов, он мог только наблюдать. Так или иначе, весь этот заговор вращался вокруг Тэхёна, но сам подполковник за всю неделю едва ли удостоил его парой слов. Он приходил поздно, возвращаясь из другой комнаты с запахом удушливого табака на одежде. Чонгук ненавидел его привычку курить. С тех пор, как они говорили в последний раз, их встречи превратились в странный, изматывающий ритуал: день за днем Тэхён приносил ему еду, молча проверял, как заживают руки, и так же молча уходил. Чонгук старался не смотреть ему в глаза. Только наблюдал за каждым его движением: замечал, куда он кладет ключи от машины, где оставляет кобуру с пистолетом и, самое главное, пытался вычислить, где спрятана папка. Тэхён больше не оставлял её на виду. Но Чонгук знал, что она в доме. Совсем рядом. Вот бы вычислить что в ней… Скрип двери заставил его вздрогнуть, но он не обернулся. Только продолжал сидеть на самом краю подоконника, вцепившись едва зажившими пальцами в ткань рубашки. Окно было распахнуто нараспашку, впуская в комнату колючий воздух. Чонгука била крупная дрожь, зубы выстукивали рваный ритм, но он только сильнее выпрямлял спину, подставляя лицо ледяному ветру. Как же он скучал по старой свободе. Не включая свет, Тэхён подошел к нему вплотную. Чонгук даже с закрытыми глазами почувствовал его присутствие. В следующую же секунду мужчина захлопнул окно с глухим звуком, прерывая его маленькую попытку сбежать хотя бы мысленно. Тэхён всегда умел делать это лучше всего: не просто отнимать, а методично уничтожать всё, что дарило Чонгуку иллюзию облегчения. Будто ему было мало лишить его семьи и будущего. — Опять за старое? Чонгук ничего не ответил, и тогда Ким медленно положил ладонь ему на затылок, заставляя повернуть голову. Его пальцы оказались обжигающе горячими. — В последнее время я совсем тебя не узнаю, — произнес он, надавливая на него чуть сильнее, вынуждая спрыгнуть с подоконника. — Слезай. Чонгук подчинился. Ноги плохо слушались от холода, и он едва не пошатнулся, но Тэхён крепко придержал его за локоть. — Я просто хотел подышать, — хрипло выдавил он, глядя куда-то в район его подбородка. — Подышать можно и при закрытых окнах, — отпуская его, пояснил мужчина. — Я хочу наружу. Тэхён замер. В полумраке комнаты было видно, как он медленно склонил голову набок. — А я хочу тебя, — произнес он низким голосом, — но мы оба знаем, что не получим желаемого. Между ними повисла тишина. Чонгук почувствовал как дрогнули его руки. Осознание того, что человек, который держит в руках твою жизнь, так же глубоко несчастен в своей одержимости, как и ты в своем плену, вызвала в его груди горечь. — Госпожа Ким погибла не меньше месяца назад, — напомнил он прежде всего себе, чем ему. — И не только. Мой ребенок тоже. Я лишился всей семьи. — Должно быть вам тяжело, — вырвалось у Чонгука. — Ведь у вас не осталось никого, кроме калеки вроде меня, ждущего момента, чтобы вас предать. Тэхён сделал шаг вперед, сокращая расстояние так, что Чонгук почувствовал исходящий от него жар. А затем медленно протянул руку и, проигнорировав попытку парня отшатнуться, сжал его подбородок, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Осторожнее со словами, иначе… — Иначе что? — Ты знаешь, меня не стоит злить. — Всё, что можно было вы уже сделали. Руки сломали, родителей убили. Даже сейчас, когда погибла ваша жена, вы продолжаете удерживать меня в своем доме. Вам не совестно перед её памятью? Или вы так долго изменяли ей, что теперь это вошло в привычку? Тэхён на мгновение сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. — Твоя проблема в том, что ты пытаешься взывать к моей совести, — почти шепотом произнес он. — Но чтобы совесть работала, нужно чувствовать себя виноватым. Как считаешь, чувствую ли я вину? Чонгук покачал головой. Вопрос Тэхёна ударил в самое больное место, потому что сам он, в отличие от Кима, чувствовал вину каждой клеткой своего тела. В голове короткими вспышками замелькали кадры. Лицо Со Хи. То, как она протянула ему письма, как мило она ему улыбалась. Чонгук до мелочей помнил, как преображался этот угрюмый дом с её появлением, как искренне радовались ей слуги. Она любила Тэхёна вопреки всему. Она видела в нём то, чего Чонгук, как ни старался, разглядеть не мог. И он видел, как её не стало. Видел её лицо. Оно до сих пор преследовало его по пятам: во сне, в коридорах, в темном углу комнаты. Он ненавидел себя за то, что остался жив. — Она всего этого не заслужила. — Не делай вид, будто бы ты что-то о ней знаешь, — упрекнул его Ким. — Ну, то, что она была вашей женой, оказалось, знаю, — выплюнул Чонгук. Но ведь не думал же Тэхён, что он так быстро об этом забудет? — Женаты? — мужчина наклонился ближе. — Со Хи была дочерью «врага народа». Её ждала либо смерть в лагере, либо место в «отряде удовольствий». Я вытащил её оттуда только потому, что наши матери когда-то дружили, а мой статус позволял мне такую прихоть. То, что она решила поиграть в любовь и принести себя в жертву, её личный выбор, который я никогда не одобрял. И то, что в её чреве был мой ребенок, не делало её владелицей моей души. Чонгук почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Тэхён отпустил его так резко, что он качнулся на месте. — Поэтому не смей взывать к моему трауру. У меня его нет. Со Хи была долгом, который я выплатил сполна. А ты… — он резко замолчал, словно собирался сказать то, чего Чонгук слышать не должен был. На секунду повисла мертвая тишина. Чонгук напрягся. В глубине души он всё ещё надеялся услышать хоть что-то человеческое. Какое-то объяснение, которое оправдало бы всю эту жестокость, или простое признание в том, что ему тоже больно. Но Тэхён только плотнее сжал губы. — Ложись спать, — только и выдавил он из себя, направляясь к выходу. Дверь закрылась, и в замке привычно повернулся ключ. Чонгук медленно опустился на край кровати, глядя в пустоту. Он обхватил себя руками за плечи. Его больше не знобило от окна, но внутренний холод никуда не делся.

6

Тэхён позволил ему выходить на улицу. Полчаса утром и полчаса вечером. При условии, что он не будет отходить от крыльца дальше чем на десять метров и останется под пристальным взглядом охраны, которая теперь дежурила по всему периметру. Для Чонгука эти полчаса стали одновременно спасением и изощренной пыткой. Время, за которое можно было вспомнить, как пахнет свобода, но при этом отчетливо осознать, насколько ты от нее далек. Он медленно шагал по заснеженной лужайке, а когда от холода начали подрагивать пальцы, спрятал их в глубокие карманы пальто. После той ссоры о Со Хи всё изменилось. Тэхён перестал к нему приходить. Еду теперь приносил молчаливый солдат. Ставил поднос и тут же уходил. Они отдалялись. «Это плохой знак», — подумал Чонгук, глядя на серое небо. Ведь раньше он мечтал о том, чтобы Тэхён оставил его в покое, но теперь эта тишина пугала. Безмолвие подполковника не означало свободу, оно означало, что Чонгук перестал быть для него ценностью. А те, кто не представлял для него ценности, долго не задерживались. Если он хочет выжить и уж тем более если хочет сбежать, ему нужно вернуть его внимание. Чтобы добраться до папки, чтобы найти момент и ударить в ответ, ему нужно было быть рядом. Втереться в доверие, стать послушным, сделать так, чтобы Тэхён снова начал видеть в нем не просто пленного мальчишку, а единственного близкого человека. Но как это сделать, если тот даже не смотрит в его сторону? Чонгук ненавидел себя за эти мысли. Ненавидел за то, что по ночам, когда в доме становилось совсем тихо, он невольно прислушивался к шагам в коридоре. Это было мерзко и совсем неправильно. Он должен был ненавидеть подполковника за убитую мать, за сломанные пальцы, за цинизм по отношению к Со Хи. И в то же время он до ужаса боялся, что Тэхён действительно потеряет к нему интерес… Чонгук уже почти подходил к дому, когда услышал у ворот знакомый голос. Он замер на месте, не веря собственным ушам. У ворот стоял Чимин. Он молчаливо показал охране допуск, подтянул рюкзак на плече и, когда ворота открылись, зашёл внутрь. Вид у него был совсем понурый. Война не прошла для него бесследно. За всё то время, что они не виделись, Чимин заметно похудел, а взгляд его потускнел. Но больше всего Чонгука поразило другое. Чимин был коротко подстрижен: почти под ежик. Раньше он за эти свои отросшие волосы держался зубами, не давал себя стричь, постоянно спорил из-за этого с сержантами, а теперь… Теперь он выглядел как человек, которому стало абсолютно плевать на свой внешний вид. Чимин шел к дому, глядя себе под ноги, и не сразу заметил стоящего на крыльце Чонгука. Но когда он наконец поднял голову и их взгляды встретились, он замер. Рюкзак медленно сполз с плеча, упав на землю. — Чонгук? Охрана напряглась. Чонгук сделал шаг вперед, забыв о запретах и десяти метрах. — Чимин, — выдохнул он, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. Чимин тоже сорвался с места прежде, чем его успели перехватить. Он подлетел к Чонгуку и схватил его за плечи. — Нам сказали… Старший лейтенант Мин сказал, что ты погиб на «Гамбите», — произнес он, стискивая его в объятьях. — Все в казарме… все думали, что тебя в живых нет… И Хо Юль с Джун Хо тоже. Только пару дней назад Мин вызвал меня и сказал, что ты здесь. Сказал, что это секретно, и подполковник разрешил мне приехать, чтобы навестить тебя. Чонгук сглотнул ком, вставший поперек горла. Значит, Тэхён объявил его мертвым. Он похоронил его заживо, чтобы никто и никогда не вздумал его искать. А теперь позвал Чимина через старшего лейтенанта, просто чтобы «успокоить» его. Как будто это могло что-то исправить. — Я жив, Чимин, — хрипло выдавил он. — Меня спас подполковник Ким. «А теперь убивает. Методично», — добавил Чонгук про себя. — Мин сказал, что тебе очень плохо, — прошептал Чимин, не обращая внимания на охрану. — Сказал, что ты сильно пострадал на играх и подполковник пытался тебя залечить. — Да, — выдавил Чонгук, стараясь не смотреть на свои изуродованные кисти, спрятанные в карманах. — Без его помощи не обошлось… О том, как именно Ким его «лечил», он говорить не стал. — Ты совсем исхудал, — Чимин наконец отпустил его плечи и поправил лямку рюкзака, возвращаясь к своему понурому виду. — Почти не говоришь… Чонгук хотел было ответить, но дверь за его спиной открылась. И при виде появившегося на пороге Тэхёна, Чимин тут же встал по струнке, вскидывая руку к виску. — Товарищ подполковник! — громко отчеканил он, глядя прямо перед собой. — Вольно, рядовой Пак, — небрежно бросил мужчина. Чимин опустил руку, но расслабиться так и не смог. Тэхён подошел вплотную к Чонгуку. Не стесняясь чужих глаз, он положил руку на шею парня, чуть надавливая большим пальцем за ухом. — Надеюсь, этот визит пошел тебе на пользу, — негромко произнес он, игнорируя то, как Чонгук окаменел от его прикосновения. — Твой друг проделал долгий путь. Он наконец посмотрел на Чимина. — Проходи. Юнги покажет тебе твою комнату. Отдохни с дороги, а вечером мы все вместе поужинаем. Чонгуку не хватало хорошей компании. — Есть, товарищ подполковник, — Чимин подхватил рюкзак и, не поднимая глаз, быстро прошел мимо них в дом. Даже не оглянулся, чтобы не ставить своего друга в неловкое положение. Когда дверь за ним закрылась, Тэхён убрал руку и повернулся к Чонгуку лицом. — Не вижу радости, — констатировал он. Чонгук молчал. Горло сдавило. Действительно, никакой радости он и близко не испытывал. Ведь в этом доме ничего не происходило просто так, и появление Чимина не было актом милосердия. — Зачем вы его сюда привезли? Тэхён не ответил сразу. Он неспешно выудил из кармана портсигар. — Ты жаловался на одиночество и хотел «наружу». Я пригласил одного из твоих друзей и позволил тебе гулять по одному часу в день. Этого мало? — Вы знаете, что он — единственный, кто у меня остался, — Чонгук вынул руки из карманов. Забинтованные пальцы на холоде ныли, но сейчас эта боль казалась вторичной. — Единственный, ради кого я… — Ради кого ты готов сидеть смирно? — закончил за него фразу Тэхён. — Именно. Чонгук почувствовал, как внутри всё перевернулось. В голове вдруг стало пусто. Всё, что он чувствовал минуту назад — эта дурацкая надежда, это облегчение при виде друга оказалось ошибкой. Огромной, непоправимой ошибкой. Он сам подсказал Тэхёну, куда бить. Ему не нужно было произносить это вслух, не нужно было показывать, как дорог ему Чимин. Подполковник просто ждал, когда Чонгук сам подставит шею под новый поводок, и он это сделал. — Чего вы от меня хотите? — сдавленно произнес он. — Я хочу, чтобы ты перестал ненавидеть меня, — вдруг ответил Тэхён. — Как раньше ничего уже не будет. Мы оба наделали ошибок, Чонгук. Причинили друг другу столько боли, что ее хватило бы на несколько жизней. И я… я хочу положить этому конец, потому что люблю тебя. По-своему, как умею. И то, что я позволил Чимину приехать, лишь доказывает, как сильно я хочу, чтобы ты наконец меня принял. Понимаешь о чём я? Чонгук замер. Ему хотелось рассмеяться Тэхёну в лицо, закричать о том, что любовь не ломает пальцы и не хоронит заживо, объявляя мертвым перед всем миром. Но смех застрял в горле, превратившись в горький ком. Потому что самая страшная правда заключалась в том, что он не чувствовал только ненависти. Тэхён был прав: как раньше уже не будет. Год назад Чонгук бы просто оттолкнул его, но сейчас, после месяцев изоляции и тишины всё стало иначе. Как бы ему не хотелось признавать, но он… зависел от него. Это была та самая неправильная, уродливая любовь, о которой не пишут в книгах: когда ты хочешь перерезать человеку горло и одновременно сгораешь от желания, чтобы он никогда не уходил из твоей жизни. Тэхён никогда не идет на уступки. Тем не менее, он позволил ему выходить наружу, а теперь, чтобы добиться его милости, пригласил Чимина. Чонгук не был глуп. И не мог не воспользоваться единственным шансом. Если Тэхён действительно решил открыться, если он верит, что его чувства могут что-то исправить, значит, он может использовать это. — Я тоже этого хочу, — ему было физически тошно от собственного притворства, но он заставил себя сделать шаг навстречу. — И я солгал, когда сказал, что хотел вашей смерти. Всё это время… я просто пытался причинить вам боль… — он запнулся, подбирая слово, которое Тэхён больше всего хотел услышать. — Я не заслужил такого подарка после всего, что наговорил вам о госпоже Ким. Но то, что вы дали мне возможность увидеть Чимина… на самом деле это значит для меня больше, чем любые слова… Чонгук опустил голову, имитируя раскаяние, хотя на самом деле просто не мог больше вынести его пристального взгляда. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, — прошептал он. Это была самая опасная игра в его жизни. Чонгук чувствовал себя так, будто ступает по тонкому льду. Без сомнения, Тэхён знает, когда он лжёт. Он видит людей насквозь, он чувствует фальшь кожей. Чонгук ждал, что мужчина сейчас же разоблачит его. Ждал, что он больно схватит его за волосы, встряхнёт и заставит признаться в этой жалкой, неумелой лжи. Но Тэхён молчал. Он смотрел на Чонгука так долго и внимательно, что по телу пробежались мурашки. А когда Чонгук поднял голову, то заметил на его лице неуместную, снисходительную усмешку. Неужели догадался? Чонгук на секунду похолодел от этой мысли, но Ким лишь медленно выдохнул дым в сторону и чуть склонил голову. — Хорошо, — негромко произнес он. — Раз ты так говоришь, значит, так оно и есть. Тэхён будто специально сделал шаг назад, позволяя Чонгуку поверить, что его обман сработал. Он не стал выводить его на чистую воду, не стал ловить на фальши. Он просто… поддался. Словно эта ложь, произнесенная вслух, была ему нужнее и дороже, чем любая горькая правда. Ему было достаточно того, что Чонгук выбрал подойти ближе, пусть и с ножом за пазухой. Ведь после всего, что между ними произошло, иначе и не могло быть. — Иди в дом, пока не простудился, — он указал на дверь. — Чимин ждет. Чонгук кивнул, чувствуя, как по спине пробежал странный озноб. Он быстро развернулся и поспешил внутрь, стараясь не сорваться на бег. Оказавшись в тепле, Чонгук прислонился спиной к двери. Сердце колотилось с бешенной скоростью. Ловушка захлопнулась, но он был уверен, что в ней оказался не он, а Тэхён.