Беседка помнит твои обещания

      Евстигнеев, стоявший за дверью, вынырнул так резко, что Светло и пискнуть не успел. Оказался прижатым спиной к шкафу, рот накрывала чужая татуированная ладонь, а внутри сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет. Поначалу Ванечка что-то невнятно мычал, даже дёргался, в попытках высвободиться из цепкой хватки, но потом понял, что сопротивляться бесполезно, и замолк. Обмяк в ванькиных руках, расслабился. Он знал, что тот ему зла не причинит.       По коже мурашки бегали, всё как в том сне, даже губы так же горели под чужой ладонью. Стыд-то какой.       Евстигнеев всем телом чувствовал, как его колотит. Ванечка то дышал рвано, то вообще не дышал. Глаза округлились, став размером с блюдца, зрачки расширились, будто боится чего. Ваня убрал руку от чужого лица, отстранился, но не сильно. Места едва для вдоха хватало.       Светло даже не шелохнулся, лишь присполз немного, так как на цыпочках стоял. Ещё ниже стал, маленький такой, хрупкий. Ваня улыбнулся. Хотелось обнять его, накормить мороженым и долго целоваться.       Рудбой нежно коснулся его подбородка пальцами и лёгким движением поднял чужое лицо вверх. Рана на подбородке почти зажила.       Внутри словно великий Римский пожар вспыхнул, когда Ваня губами едва коснулся ссадины. Светло всего передёргивает, но он не уходит, все так же стоит, только глаза прикрывает. Евстигнеев смотрит в упор на подрагивающие ресницы, облизывает губы и ладонью по торчащим в разные стороны волосам проводит, пытаясь нащупать черту дозволенности. Кончиком носа по линии скул скользит, делая шумный вдох. От Ванечки так пахнёт приятно: мылом цветочным и порошком «Миф». Рука обхватывает талию, на себя тянет, а Светло поддаётся, отчего Ваня становится ещё смелее и уже не стесняясь в шею целует. Каждую родинку, каждый сантиметр кожи, а Ванечка тает, как маслице на солнышке, и кажется, будто все обиды забываются в одно мгновение. Ваня закусывает его нижнюю губу, оттягивает, несильно, нежно и, наконец отстранившись, утыкается своим лбом в чужой, смотрит прямо, едва задевая кончик ванечкиного носа.       — Скажи что-нибудь…       Ванечка вцепляется в сильные руки, но и слова вымолвить не может. Колени подкашиваются, пульс учащается, внутри всё сворачивается в тугой узел и дышать не даёт.       Молчание.       Светло щекой к плечу льнёт, а Евстигнееву снова становится тошно, он эту тишину почти четыре года слушает.       Ваня смотрит прямо перед собой, в наушниках John Doe, автобус трясётся, шумит, будто мотор работает на последнем издыхании, но всё же довозит их до лагеря. Евстигнеев выходит, забирает вещи и не спеша шурует в административный корпус. Ему всё тут до истомы знакомо: лавочки, клумбы, качели-лодочки и беседка.       Ваня помнит, хорошо помнит.       Евстигнеев поднимается на нужный этаж. Там его уже Фёдоров встречает. Весь в делах, председатель молодёжного центра, важный гусь. Евстигнеев обнимает друга крепко, рад встрече, не поспоришь.       — Мирон, а ты уверен, что он будет в этой смене?       — Уверен. Я перепроверил и даже вас в один отряд записал.       Евстигнеев улыбается, снова друга обнимает, а внутри что-то трепыхается, как бабочка, бьётся под рёбрами. Чуть-чуть осталось.       Получив все необходимые документы, Ваня идёт заселяться, располагается, вещи аккуратно складывает, оставляя три полки для соседа и, прихватив сигареты, отправляется прогуляться.       Забавно, что его даже садовник местный помнит. За руку здоровается, услышав новость о том, что Ваня в институте учится — хвалит. Ведь тогда в него мало кто верил, только один человек здесь видел в нём хорошее.       Улыбка с лица сползает ровно в ту же секунду, как к воротам подъезжает автобус с пометкой на лобовом стекле — «Хабаровск».       Евстигнеев поспешно прощается и усаживается в беседке, в той самой, о которой почти четыре года вспоминал.       Закуривает, выжидает. Подростки какие-то, водитель вышел багаж раздать. Парень незнакомый, высокий, под два метра, ему помогает, новый вожатый скорее всего, думает Ваня, но спустя пару минут, когда тот наконец разворачивается к нему лицом, сразу становится всё понятно — тот самый Карелин.       Рудбой усмехается: «И как Мирон допустил его приезд вообще?»       Евстигнеев встаёт, закидывая ногу на железные перила, завидев темную взъерошенную макушку. Тонкий, невысокий, как и тогда, в полумраке от искрящегося неподалёку костра. Ваня голову задирает на мгновение, а на внутренней стороне крыши всё так же сердечко выцарапано. Евстигнеев снова присматривается сквозь чёрные стекла солнечных очков и краем глаза ромашки замечает, да будь они неладны.       Докуривает, бычок в урну — и следом за мальчиком с тёмными волосами. Ванечку узнать несложно, он почти не изменился. Постригся только, да подрос. Может, плечами возмужал, но относительно Вани, всё таким же хрупким кажется. А Евстигнеев вымахал чуть ли не на голову, весь татухами забился, серьги в уши вставил, волосы перекрасил раз… сто? Глаза только всё те же, наивные, добрые.       — Молодой человек, разрешите помочь, — говорит Ваня, перехватывая тяжелую сумку с вещами.       — Спасибо, но я… — Светло осекся на полуслове, —… я сам.       Ваня видит, что он его узнал.       Ванечка растерянный такой, стоит, смотрит в светлые глаза и ни слова не говорит. А Ваня ждёт, у Вани много вопросов.       — Ты… — срывается с губ.       — Я, — Ваня улыбается, чувствуя, как чужие руки обхватывают его плечи и сжимаются в замок за спиной.       — Я думал, что больше тебя не увижу…       — Я так скучал… а ты?       Но вопрос остался без ответа.       Недели летели, как шальные. Разговоры ночи напролёт, планерки, свечки и дискотеки. По ночам отобранное у школьников пиво, в карты на желание, и Ваня на полном серьёзе просит разговора. Всё заканчивается скандалом и уходом Ванечки из комнаты, но Евстигнееву нужны были ответы.       Подсовывать шоколадки по утрам в карманы стало традицией, курить одну на двоих молча, но Светло хотя бы в комнату вернулся.       — Хочешь, на пляж сходим?       — А что там?       — Просто красиво.       — Как я?       — Ты лучше.       И вроде бы все легко и просто, но за руку взять нельзя. Обнять тоже не даёт. Ваня тоскует, ищет проблему в себе, хочет стать лучшим, как это было тогда. Из кожи вон лезет, чтобы услышать хоть какую-то похвалу. А в ответ короткое:       — Молодец.       — Ты меня похвалил?       — Тебе показалось.       Всё окончательно рушится в момент, когда Ваня решает вернуться в спальный корпус пораньше и застаёт Светло, целующегося с девушкой из старшей группы в туалете после дискотеки. Внутри что-то кольнуло под рёбрами и будто оборвалось. Надежды все как-то в одночасье вспыхнули и по ветру пеплом развеялись, как напоминание о детской любви. Ваня, конечно, виду не подал, куда ему, такому серьёзному дяде? Вон в жилетку Фёдорову поплакался, да и забыл. Хрен с ним, с этим Светло. Было и было. Внутри, правда, всё выгорало гектарами, оставляя пустоту, но Ваня сильный, Ваня переживёт.       Евстигнеев был человеком обязательным, свою работу как вожатого выполнял в срок и качественно. С ребятами быстро общий язык находил, а идей в нём было столько, что едва ли кто-то, кроме Славки Карелина мог с ним посоревноваться. Тот тоже был ещё какой массовик-затейник. Вот Ваня и ушёл с головой во всё это. Дышать вроде стало легче, правда только пока Светло рядом нет.       Время шло…       Евстигнеев всё так же завтраки таскал, на планёрках за Ванечку сидел, да сигареты покупал на двоих, но взамен ничего не требовал.       «Мы же друзья, Ванечка? Мы же просто дружим».       Евстигнеев чувствовал, как отчаяние подбирается, буквально в затылок дышит, когда Светло с кем-то под руку из виду пропадал. Ваня пытался забыть его, пытался всё внутри перебороть и поглубже утрамбовать, даже с девчонками пофлиртовать уже был не прочь, только вот Ванечка так рьяно гонял их от него, что вопросы невольно возникали. Но теперь уже Ваня молчал, видел, как Светло злится, вот только на что, было не понятно. Да и спросить было страшно.       В комнате тишина. Стоит Ваня, смотрит в карие глаза напротив, а у самого душа стонет, возвращаясь в ту самую беседку, в которой ему шестнадцать. Рядом Ванечка — и нет ничего важнее. Тёплые губы по ладоням и жаркие поцелуи. Объятия крепкие, с надеждой на скорую встречу. В голове планы на будущее, а в сердце любовь. И всё ради чего? Чтобы вновь об этом помолчать.