старые сказки призраков

Dead can dance — Black opium Dead can dance — Return Of The She-King Ночь принесла долгожданную прохладу и ветер, прозрачный до хрустальности. Мягкость воздуха, обволакивающего обнажённые плечи, дурманила - казалось, стоит зачерпнуть ладонью и обязательно выхватишь кусочек воздушного полотна. Старый сад спал, источая цветочный запах своих снов, смешанных с грёзами уходящего лета. Я остановилась, чтобы оглядеться. Старые виноградники, всё ещё увешанные сочащимися гроздями, утопали в цветах, которым там было совсем не место, но сад, словно обезумевший, казалось, вознамерился поглотить всю территорию. Живые изгороди продвигались всё дальше и дальше, игнорируя моё недавнее предупреждение выстричь всё до последней веточки. Но этот негодник, очевидно, решил потягаться со мной, будучи полным уверенности, что мне не хватит духу осуществить свою угрозу. Вечная борьба сада и виноградника порядком измотала меня, и напрасно я надеялась, что за то время, когда меня не было, что-либо изменится. Однажды я проснулась от звука, будто что-то падает на пол и раскатывается. Взглянув на своё окно, я обнаружила, что виноградные лозы оплели балкон и оконные рамы, и теперь забрасывали мою комнату крупными виноградинами. Я потратила весь день на то, чтобы освободить свою комнату от невоспитанного захватчика, и пригрозила выполоть все растения до последнего, если эта глупая вражда не прекратится. Целых две весны ни сад, ни виноградник не цвели, игнорируя любые мои уговоры и заявления. Я подобралась к каменной стене, полностью оплетённой момордикой, на ощупь нашла выступ и с его помощью забралась на стену, сбив несколько цветков. Сердце забилось сильнее, будто стало больше в один момент. Отсюда открывался невероятный вид, захватывающий дух, когда хотелось только сидеть на этой вершине мира и смотреть, бесконечно смотреть, проживая сотни жизней, до которых никогда не дотянуться. Сладко потянуло миндалём и базиликом — странный, кружевной аромат, от которого вспоминалось всё хорошее, эти воспоминания всегда были окрашены золотистым светом, будто кто-то на киноплёнку памяти пролил кленовый сироп. — Ты сегодня не собиралась приходить сюда, — прозвучало у меня за спиной. А затем я почувствовала совсем близко холод, это чувство вернуло мне мысль о том, что я действительно дома. — Как видишь, сегодня я неверна своему слову, — боковым зрением я заметила серебристое мерцание, от которого мне всегда становилось спокойнее, словно всё дурное отступало на задний план, испугавшись этого мерцания. Он поравнялся со мной, следуя взглядом за моим. — Она знает, что ты за ней наблюдаешь. — А я знаю, что она знает, — я повернулась к нему, усмехнувшись, и Невилл неопределённо качнул головой, как делал всегда, говоря, что я самая причудливая девчонка в мире. Его мягкое свечение разбивало мрак вокруг нас. И благодаря этому отблеску я струилась подобно его свечению. Я посмотрела на его профиль, задумавшись о том, что же на самом деле он испытывает сейчас. — И вообще, — склонив к нему голову, я снова устремила взгляд вперёд, — я наблюдаю не за ней, а за домом. — Разумеется, — согласился он тем своим тоном, какой использовал, когда манеры и воспитание не позволяли ему спорить с дамой. В то время как всем своим видом он выражал насмешку над моими заверениями. А я не могла ответить честно даже самой себе, действительно ли дело только в старом доме. Невилл покосился на меня, когда я тихо выдохнула. Машинально я погладила большим пальцем чуть выше запястья, что также не ускользнуло от проницательного взора моего призрачного друга. Слова, выведенные у меня под кожей, иногда давали о себе знать странным покалыванием, которому я никогда не могла дать определения. Но это чувство временами пронизывало меня подобно лучам уходящего солнца, наполняя теплом и тоской, какую мне никогда не удавалось побороть или просто пережить. Она захватывала меня там, на другом конце мира, рисуя в воображении, как всё могло быть и как было на самом деле, а случалось и так, что я не могла отличить одно от другого. В окнах дома, стоящего поодаль от моего сада, на который были устремлены наши взгляды, зажглось слабое мерцание, какое бывает от свечи. Я подумала о человеке, живущем за этими окнами: о руках, держащих свечу вместо того, чтобы щёлкнуть выключателем или взмахнуть палочкой; о причине, прервавшей тонкое полотно сна в такую ночь; и моё сердце болезненно дёрнулось, разогнав по всему телу ощущение неизбежного падения. Когда сияние исчезло, погрузив огромный особняк в пучину сонного мрака, я снова вздохнула. За прошедшие пять лет дом ни капли не изменился, разве что стал темнее, несмотря на невероятное количество цветов, скрывающих его стены и окна, словно мой собственный сад добрался и туда. Один его вид в былые времена наводил ужас на каждого, кто отваживался взглянуть в его сторону, однако я не помнила времени, когда не испытывала желания на него посмотреть, прикоснуться к его стенам, скрывающим множество тайн, поговорить с его призраками, хранящими вековую память обо всём, что когда-либо видели. Это их жизни не давали мне покоя, их голоса обещали мне тысячи историй, но ни разу в своей жизни мне не удалось поговорить хотя бы с одним. Мне было тринадцать, и я отчаянно желала стать своей среди общества, презирающего мой вид. Пэнси Паркинсон предложила доказать, что я достойна быть среди них. Для этого мне нужно было сорвать ветку лимонного деревца, стоявшего на балконе старого дома, куда никто не стал бы соваться просто так, не то что с вандалистическими намерениями. — Давай, покажи нам, что можешь, — заговорщически шепнула Пэнси, подмигивая мне. Сгущавшиеся подобно сливкам, сумерки сгладили любые подозрения, которые на тот момент у меня ещё оставались. До сих пор я не помню, как сумела пробраться за кованые ворота, но помню, как умопомрачительно пахла бугенвиллия, благодаря которой я почти смогла добраться до балкона, где стояло множество комнатных растений. Запутавшись, я дёрнулась и соскользнула вниз, да так стремительно, что ещё несколько мгновений не могла понять, куда делся весь воздух и почему так странно стянуто внутри, словно на живот навалился весь мир или хотя бы небо, распластавшееся у меня перед глазами и иронично подмигивающее своими звёздами. Мне даже показалось, что это конец, и смерть явится в тот же миг, но вместо старухи с косой надо мной стояла профессор Блэк, чей вид обещал мне, что я пожалею о том, что не разбилась насмерть. — Так-так, — протянула она с видимым наслаждением, всё ещё стоя надо мной, — в мой сад пробрался вредитель. Её лицо, освещённое луной, выражало и гнев, и довольство разом. Внутри у меня всё похолодело, и если до того момента я могла дышать, то, глядя на неё в тот миг, поняла, что воздух из лёгких вновь куда-то исчез, оставив меня беспомощную перед оскалившейся пастью чудовища. — Ты сломала мои пионы, маленький сквиб, — низко проговорила она. Это слово давно не вызывало у меня досады, но, сказанное ею, оно ужалило в самое сердце, навылет. Я почувствовала холод в груди через сквозное отверстие. Сказанное ею, оно делало меня беззащитной и хрупкой. Затем наклонилась, схватила меня за руку, ставя на ноги так, словно я ничего не весила и была всего лишь пустотой в человеческой оболочке.  — А я очень люблю свои пионы. Она улыбнулась так, что мне показалось, от этой улыбки у меня останутся порезы или любые другие следы, не менее болезненные. Они и остались. Я почувствовала, что улыбаюсь, выныривая из воспоминаний. Пальцами я всё ещё водила по шраму чуть выше запястья, очерчивая лёгкую выпуклость, и казалось, что слова пульсируют теплом. Профессор заставила меня писать строчки прямо на уничтоженном кусте. Особенность её проклятого пера была в том, что оно выводило написанное отнюдь не на бумаге. Сколько бы раз я ни написала эту фразу, она врезалась мне под кожу запястья исключительно в одном месте. В школе подобные наказания были запрещены, но на её территории я не могла избежать ответственности и за то, что влезла к ней посреди ночи, и за то, что сделала с её цветами. Но в ту ночь меня беспокоило совсем не вспоротое запястье, а то, какими тёплыми были кончики её пальцев, когда она приподняла мою голову за подбородок, чтобы мимолётно осмотреть разбитые губы. Я всё никак не могла понять, как кто-то такой ужасающий и смертоносный может быть таким тёплым. Больше она ничего не сделала. Она знала, что я забралась к ней не по своей воле, я поняла это по тому, как она озиралась, вглядываясь куда-то за ворота, когда я писала в темноте по шершавому пергаменту, знала, но ничего не сказала. Кивнув в сторону ворот, она забрала у меня перо и пергамент, а затем оставила сидящей на земле с кровоточащим запястьем и разбитым лицом. «Я никогда не должна ломать пионы профессора Блэк» Первая часть исчезла без следа, зажила, оставив только «пионы профессора Блэк» как странное напоминание о чём-то любимом и болезненном. Любимом для неё и болезненном, разумеется, для меня. Я помню, как брела домой, зажимая свежую рану на руке, под небом, усеянным звёздами, и думала о том, что некоторые люди должны оставаться неприступными даже для мыслей. В ту ночь я перешла черту, вторглась в личное пространство своего профессора, женщины, которая презирала меня больше, чем маглов. Дотронувшись до чьего-то мира, нельзя остаться равнодушным, какими бы ни были чувства, возникшие при соприкосновении. Быть привязанным к кому-то, кто тебя ненавидит — ужасное бремя, особенно, когда нет никакой возможности понять, откуда взялась эта связь. Всё необъяснимое пугало меня в равной степени, как и завораживало. Профессор Блэк, легендарная тёмная ведьма, сделавшая правильный выбор в решающий час и освободившая волшебный мир от тирана, завораживала меня с самого первого мгновения, когда я о ней услышала. В детстве я не понимала истинного отношения людей ко мне, потому, когда кто-то глядел на меня, шепча о чём-то, я думала, что всё это потому, что я имею какую-то особенную важность. И когда кто-то колдовал, а я с восторгом хлопала в ладоши и люди смеялись, то не знала, что смеются надо мной. Над девочкой сквибом, которая даже не осознавала, что она сквиб. Мне было семь, когда Беллатрикс Блэк отказалась принять от меня цветы. Той весной я видела её впервые и была поражена, что человек может быть таким. Тогда я не понимала значения и определения красоты, мне было доступно только восприятие, чувства, и, взглянув на неё, я почувствовала, что такое настоящая весна. Словно мир преобразился за считанные мгновения, всё имело смысл: неуёмное цветение, шелест листвы, скрип веток, смех, рвущийся из груди, как последнее выражение счастья. Мне казалось, что я наполнена чем-то тёплым, цветущим, чем-то, что никогда не закончится. Её встречали на площади во время праздника как героя, вернувшегося домой - таковой она и была. За тёмным каскадом волос, залитых солнечным светом, скрывалось сияющее лицо. Она кому-то улыбалась, и это не было по-настоящему, но люди вокруг верили. А я вдруг подумала, есть ли в этом мире что-то такое, что могло бы заставить её смеяться по-настоящему. Помню томящее ощущение в груди, как будто в одно мгновение я переживала сотни прощаний с кем-то дорогим и ничего не могла сделать, чтобы задержать в своей жизни кого-то важного. Я отпустила мамину руку и, ничего не замечая вокруг, побрела вперёд, ведомая будто на привязи. Что-то неумолимо влекло меня, тянуло. Стебли роз в моих руках стали невыносимо тёплыми, шипы впивались в пальцы, но я не чувствовала боли: тоска, окружившая моё сердце и смешавшаяся с непередаваемым теплом, притупляла физическую боль, делала её менее значимой. Я не замечала, что музыка стихла, люди умолкли, застигнутые предвкушением, голос мамы у меня за спиной оборвался на полуслове, когда Беллатрикс Блэк обернулась и взглянула на меня. Взгляд чёрных, ошеломительных глаз, полоснул меня, казалось, по самому сердцу. Я протянула ей цветы, она странно дёрнулась, будто по ней прошла волна, а потом отвернулась и пошла вперёд, словно меня там никогда не было. А люди вокруг смеялись. В тот день я плакала впервые за всю свою сознательную жизнь. Потому что, наконец, узнала, что значит быть сквибом. Я снова выдохнула. Порой я думаю о том, что из моих выдохов можно соткать полотно и накрыть им весь город. — Скоро рассвет, — вдруг заговорил Невилл, о чьём присутствии напоминало лишь мерное сияние и запах миндаля. Стало холоднее, — мне нужно успеть кое-куда. — Какие у тебя могут быть дела? — спросила я и вздрогнула от внезапного порыва ветра, лизнувшего обнажённые плечи. Я всегда спрашивала его об этом, а он всегда отвечал одно и то же. — То, что я мёртв, не значит, что у меня нет личной жизни, — голос его звучал терпеливо и деликатно, и весь он выпрямился, соскользнув с обратной стороны стены. И, зависнув над землёй, как-то тоскливо взглянул в сторону дома. Меня всегда завораживала его лёгкость и всегда печалил тот факт, что он давно мёртв. — Не сиди слишком долго, нужно хотя бы иногда спать. Она и завтра будет на месте. — Я думала, мы уже определились, что профессор Блэк не имеет к этому никакого отношения. — Я говорил о стене, дорогая, — он усмехнулся в неподражаемой манере, это всегда одновременно злило и забавляло, — она никуда не денется. Это ты — непостоянная величина. Прежде, чем я успела что-нибудь ему ответить, он исчез. Ему пришлось нелегко после моего отъезда, но иначе я не могла, слишком много всего произошло, слишком много было боли, чтобы я хотя бы смела подумать, что вынесу. Он никогда не винил меня, изредка появляясь в отражениях или скользнув тенью по потолку. Призракам нельзя уходить далеко от своих могил, иначе они могут потеряться и больше никогда не узнать, что такое покой. Я покачала головой, глубоко вдыхая сладковатый, словно наполненный опиумом воздух, и почувствовала, как внутри разгорается привычное чувство восторга, какое возникает только перед рассветом. Когда, просидев всю ночь в саду и наблюдая за окружающим миром, погружённым в блаженный сумрак, собираешься отправиться в тёплую постель, чтобы забыться снами, пропитанными запахами ночных трав и цветов. Что-то шлёпнуло меня по голове, а затем опустилось рядом, шурша опаленными краями. Вверх взметнулась птица, оставившая для меня записку, ещё тлеющую, а потому тёплую. — Ты мешаешь мне спать. По телу прошла дрожь, как если бы после долгого пребывания в горячей воде меня вдруг окунули в снег. Под ребрами стало до одури горячо, и из-за этого контраста температур я не заметила, как сорвалась на частое дыхание. Меня затапливал восторг, подобный лёгкому прикосновению к первым розовым бутонам, и одновременно возникло натянутое чувство напряжения и печали, той особой печали, какая бывает, когда провожаешь кого-то, кого, точно знаешь, что потеряешь. Её почерк я не спутала бы с никаким другим. Записка из жёлтого пергамента, палёная по краям, источала запах диких роз и гари от тлеющих углей с каплей мяты и лимона, в то время как пламя было истинной её стихией, в моём восприятии этот запах всегда делал её холодной и дикой. Её запах. Я бросила последний взгляд в сторону дома Блэк и спустилась со стены, снова сбив несколько цветков, за что, вероятно, завтра обнаружу кучу листьев и веток на полу своей комнаты. Мой стеклянный купол, надёжно сберегающий меня от прошлого, и который ещё несколько часов назад казался мне крепким, дал сразу несколько трещин, и прежде чем взойдёт солнце, я знала, он рассыплется целиком. И подобно сахарному туману — семейной сладости — осколки заблестят внутри меня, а обнажённая сердцевина даст сок. Я только улыбнулась грядущей фатальности, которая означала, что это никогда не заканчивалось. Когда я уходила, сад что-то печально шелестел на свой цветочный лад, ветер кружил тонкие ленты печали, увивающиеся мне вослед. Я вернулась домой. Беллатрикс Блэк об этом знала.