старые сказки призраков

Утренняя прохлада заволокла пространство подобно прозрачному покрывалу. Молодой солнечный свет, залитый прямо под ноги, выхватил небольшую площадку на полу, где, конечно же, лежала кучка листьев и несколько виноградных лоз, пробравшихся через открытое окно. Я проснулась с ощущением восторга, который с каждой минутой становился всё призрачнее, уступая место печали и сожалению о не случившемся. Воспоминания о сне стерли улыбку с моего лица, заменив её гримасой боли. Так бывало всегда. Вторжение реальности, где всё отличалось от того, что виделось мне во сне, вызывало томление от потери. Странно горевать о том, чего у меня никогда не было. Мне снилась профессор Блэк, смотревшая на меня и видевшая кого–то значимого. Снилось тепло рук в моих руках. И подсолнухи, развёрнутые к растекающемуся между небом и землёй солнцу. Словно обрывки прошлого, которого не было. Я не видела этих снов так давно, что даже выходя из ванной после бодрящего душа, испытывала ошеломление, словно застряла в оболочке сна, срослась с ней кожей. Но, по счастью, долго этот эффект не продлился, и уже к обеду, успев убрать настырные лозы из дома, я ловко орудовала в саду, приводя в порядок разросшиеся кустарники, разбирая цветочную путаницу. Солнце стояло высоко и изливалось жаром, припекая голову. После отъезда семьи из дома, за ним приглядывала пожилая соседка, миссис Фигг, которой заботиться о саде и винограднике было тяжело из–за возраста, но, возвращая мне ключи, она клялась, что делала всё, что могла. Ветки фруктовых деревьев ломились от плодов, едва не касаясь земли, и я потратила несколько мучительных часов, пытаясь облегчить их ношу. Больше всего пришлось повозиться с апельсиновыми деревьями, которых в саду было больше всего, несмотря на то, что некоторые из них были довольно старыми и больше даже не цвели. Мне вспомнилось, как однажды профессор Блэк заколдовала мои апельсиновые деревья, и к утру следующего дня вся земля, принадлежащая Грейнджерам, была усыпана апельсинами, уборка которых заняла довольно много времени, потому что деревья не переставали плодоносить, пока проклятье не выдохлось. Беллатрикс Блэк была одной из самых могущественных ведьм в мире. Её проклятья держались бесконечно долго. Всю неделю в Годриковой впадине стоял туман, терпко и сладко пахнущий апельсинами. А всё потому, что я осмелилась оставить на столе профессора Блэк чёртов апельсин. В детстве я больше всего любила работу в саду. Это место было моим королевством, где всё подчинялось мне несмотря ни на что, хотя временами сад и вредничал. И когда профессор Блэк хотела меня наказать, то больше всего страдал именно мой сад. И поскольку он был частью меня самой, это было гораздо больнее, чем если бы наказание было направлено лично на меня. Пока росла, я никогда не задумывалась над тем, как хорошо она меня знала. И как выверены и точны были её удары, будь это мой сад или моё сердце. До начала нового учебного года оставалось ещё целых две недели, которые я планировала потратить на приготовление сладостей и сушку трав. В конечном итоге, как говорила бабушка Грейнджер, нет такой беды, с которой не справился бы крепкий травяной чай и ложка хорошего варенья. Перенося ящики с фруктами в кладовую, где даже в самые жаркие дни сохранялась прохлада, я чувствовала себя до странности спокойно. Меня переполняло это место, его сила и цвет, по которым я тосковала всё то время, пока скиталась по чужим городам и странам. Всё здесь радовалось мне, было моим, хранило память, и я упивалась этими ощущениями, занимаясь тем, что всегда любила, и тем, что удавалось мне как никому другому, даже со всей их магией. Возвращаться домой было страшно по многим причинам. Но я стремилась сюда, я слышала зов и не могла спокойно жить с этим эхом в крови. Словно потерянный обрывок единого целого, я наконец была на своём месте. — Без тебя здесь было пусто, — словно ответ на мои мысли прозвучал голос, искрящийся нежностью, на какую способны были только призраки. Я обернулась, случайно сбив пригоршню апельсиновых корок на землю. Они взметнулись на мгновение, прежде чем приземлиться, словно подхваченные невидимой ладонью ветра. Самодовольно улыбаясь, Невилл проводил их взглядом и кивнул на цедру, нарезанную на доске: — Давно я не чувствовал этого запаха. — Ты и сейчас его не чувствуешь, — я усмехнулась, возвращаясь к работе. Стол под яблоней жалобно скрипнул, задетый моим бедром. В трещинах, испещривших деревянную поверхность, мне почудилось движение. — Чувствую, — отозвался Невилл и оказался по другую сторону стола напротив меня. Он склонился над зачарованной плитой, на которой кипела апельсиновая мякоть. — Каждый раз, видя тебя колдующей над фруктами или травами, я чувствую этот запах. Запах волшебства. В воздухе пахло надвигающейся грозой, тревога сквозила в воздухе, задевая плечи и сердце. Но присутствие Невилла и Полумны (прячущейся за старой яблоней, которая раскинулась чуть поодаль), всерьёз считающей, будто я не чувствую её присутствия, вселяло в меня мерное спокойствие. Такое возникает, когда кажется, будто знаешь всё на свете, а может, и не кажется вовсе. — Здравствуй, Луна, — всё-таки позвала я, заставляя её выйти из укрытия. Её серебристое мерцание оставалось равномерным в любое время суток и при любом освещении. Она и впрямь напоминала луну, освещающую небо в самые тёмные ночи. Она улыбнулась, но промолчала, проплывая позади меня и заглядывая за плечо. Полумну я впервые увидела, когда мне исполнилось десять. Несколько мальчишек загнали меня на старое заброшенное кладбище, где последними захороненными были Пожиратели смерти. Меня никогда не пугали покосившиеся надгробия и старые деревянные кресты, почерневшие от частых дождей и, как я всегда считала, одиночества. В эти места даже старшекурсники не решались забредать, потому я, пробираясь через полуразрушенные склепы и безымянные могилы, точно знала, что обидчики не последуют за мной. Я помню, как сильно от слёз жгло глаза, а грудь сдавливало от обиды. Я забралась на растрескавшееся, трухлявое дерево, и ветка жалобно зарокотала под тяжестью моего веса. Но я всё же пролезла дальше, цепляясь за ветки покрепче. Там Луна меня и нашла. Она тогда сказала, что временами нам всем стоит поплакать, даже если нет повода. О том, что со мной произошло, Луна не спрашивала, она крутила кончики своих призрачных волос и как-то мечтательно смотрела вдаль, словно виделось ей совершенно другое место и другое время. Наверное, то, когда она ещё была жива. Полумна Лавгуд была одинокой и никогда не покидала этого кладбища, где была первой похороненной девочкой. И очень обрадовалась, когда я пригласила её навещать меня, когда бы ей ни захотелось. — Профессор Блэк прислала ей записку, — голос Полумны прозвучал напевно, но тихо, словно шёпот ветра в ночную пору. Она загадочно улыбнулась, словно знала тайну, которую не собиралась сообщать ни мне, ни Невиллу. А на мой возмущённый взгляд только пожала плечами и хмыкнула. Невилл качнулся из стороны в сторону как подхваченный ветром пшеничный колос. Так он делал каждый раз, когда, по его мнению, речь заходила о чём-то пикантном. Я поджала губы, чувствуя искреннее желание стукнуть обоих, а они всё продолжали переглядываться, будто обсуждали меня прямо в это мгновение. — И что же Её величество хотела? — игриво спросил Невилл, погрузив прозрачный палец в кипящее варево и делая вид, что усердно помешивает. — Письма — это так волнительно, — пробормотал он задумчиво, видимо, и впрямь увлёкшись процессом… чего бы там ни было. — Она сказала, что я мешаю ей спать, — прозвучало небрежно и слишком легко, так что Невилл обратил внимание на меня, и от его пристального взгляда стало не по себе. Когда он делал так слишком долго, что-то холодное касалось души и вызывало странную дрожь, приятную и неприятную одновременно. Мы никогда не говорили прямо о том, что я чувствую к Беллатрикс Блэк. Всё происходило само собой: мне было больно — он был рядом. Я срывалась и не спала ночами, пытаясь унять сердце — он был рядом. Он говорил о ней в шутку, подтрунивая и делая всё легче, но никогда не требовал определений или ясности, он просто был. И этого оказывалось достаточно. — Значит, она уже знает, что ты вернулась, — уже серьёзно произнёс Невилл, сосредотачиваясь на том, как я очищаю лимон от плёнки и разламываю сочащиеся, пахнущие свежестью и горечью дольки, прежде чем бросить их к уже почти однородной апельсиновой массе. — А об изменениях в преподавательском составе она знает? На это у меня не было ответа. Несколько горьковато-кислых брызг попали мне на губы и подбородок, обостряя стоящий в пространстве цитрусовый запах. Я бросила остатки лимона в чашу с почти готовым джемом и пожала плечами, стараясь не думать о том, какой может быть реакция профессора Блэк. О том, что будут возмущения среди родителей и других профессоров, я знала. Это было неизбежно. Но реакцию Блэк мне предположить представлялось сложной задачей. Когда меня, сквиба, зачислили в школу, куда попадали даже не все чистокровные волшебники, Беллатрикс Блэк взорвала любимый котёл профессора Дамблдора. Он, с присущей только ему невозмутимостью, подождал, когда Блэк перестанет кричать, а потом, когда она, наконец, обратит внимание на то, что подожгла край его мантии и всё-таки потушит. А затем сказал, что все дети, рождённые в Годриковой впадине, слушается их магия или нет, автоматически зачисляются в школу. Больше он не счёл нужным объясняться или же спорить, улыбнулся мне и моим родителям, вручил мне коробочку с лимонными дольками в сахаре, а после ушёл. — Даже если ей не понравится, — произнесла я, наконец, — не вижу причин, по которым меня должно это волновать. Меня пригласил директор Дамблдор. И то время, когда я переживала насчёт её отношения ко мне, давно прошло. — Моя мама, — произнесла Полумна у меня над самым ухом, — всегда говорила, что ложь — это самое настоящее преступление. В первую очередь перед самим собой. Она очень печально вздохнула, склонив голову. Её взгляд задержался на плывущих облаках, а затем она растворилась, словно её и не было. Мы с Невиллом переглянулись, но он промолчал. А потому я просто схватила самое больше яблоко, лежащее в корзине, и с шумом разрезала его пополам. Конечно, мне не было всё равно, никогда. Но, утверждая обратное, я могла хотя бы попытаться поверить в это, а значит, перестать испытывать это щемящее чувство тревожного предвкушения. Не знаю, что страшило меня больше: возвращение в школу, где моё присутствие будет оскорбительным для неё, или же мысль о том, чтобы снова оказаться рядом с ней. Даже сейчас меня окатывало и холодом, и жаром, словно ничего больше и не осталось. Только этот контраст да запах спелых яблок, перебивающий горячий апельсиновый. Больше Невилл не говорил со мной, предпочитая кружить позади. Он часто становился молчаливым и погружался в себя, словно проживая то, что ещё теплилось в его памяти. Он умер в самом расцвете своей юности — худой и меланхоличный мальчик из викторианского Лондона, знающий о травах и цветах всё. Он научил меня не просто различать растения, но чувствовать, смешивать их силу, тем самым сплетая лечебные свойства и создавая отвары, способные унять боль и раздражение. Я могла сварить фантастические сны и проклятья, от которых умирают дети, я умела пленить дурной нрав при помощи вербены и лимонной кожуры, я могла заставить деревья плодоносить в любое время года, смешав таволгу и измельчённую в пыль кору дерева, чьих плодов желала. Он научил меня всему — будучи при жизни необычным волшебником своего времени. К нему стекались люди со всех уголков страны, чтобы получить желаемое. Потому апельсиновый джем, отведанный на ночь, мог подарить хорошие сны, а вишнёвая помадка придать уверенности в одном конкретном деле. Из яблочного варенья получались отличные ловушки для отчаяния — одна ложечка, и оно растворялось в сладости. Но никто никогда не просил меня делать ничего из того, что я могла предложить. Люди либо боялись, либо были слишком брезгливы, чтобы принимать что-нибудь из моих рук. К вечеру, вопреки ожиданиям, я была полна энергии и бодрости, от которых меня захлёстывало и хотелось совершить что–нибудь безумное. С грозами приходила сила, которой я никогда не находила выхода. Вот и теперь гроза приближалась, но вместе с тем приближалась странная тревожность и росла с каждым порывом ветра. Лозы тоскливо перешёптывались, шурша под ногами, и мне приходилось убирать их с дороги, развешивая повсюду, куда могла дотянуться. Виноградные гроздья покачивались нетронутыми. Для вина ещё не пришло время, а значит ягодам следовало томиться ещё несколько дней, прежде чем я соберу их. После того, как родители уехали вслед за мной, в погребе не осталось ничего, что свидетельствовало бы о запасах. Дом терпеть не мог, когда погреб и кладовая пустовали, потому мне предстояло как следует потрудиться над тем, чтобы заполнить полки, истосковавшиеся по тяжести бутылок и баночек. Первый раскат раздался когда уже совсем стемнело, и я зашла в дом. Ни Невилла, ни Полумны, ни кого-либо другого со мной не было, и я чувствовала себя немного одинокой. Призраки появлялись когда хотели, были молчаливыми или же болтали без умолку. Каждый из них чему-то меня научил: языкам, зельям, ядам, искусству дуэли, которое давным-давно уже никто не применял, танцам и множеству других вещей. Призраки окружали меня с самого детства и оставались самыми настоящими, даже когда родители убеждали меня, что всё это выдумки и пора перестать говорить о таких вещах. В волшебном мире призраки считались выдумкой или старой легендой, никто больше трёхсот лет не видел ни одного призрака. И все упоминания о них были вытерты из истории, которая дошла до нашего волшебного сообщества. Люди верили в смерть и не верили, что после неё может что-нибудь остаться. Но правда в том, что пока жива память, у души есть выбор: остаться или продолжить свой путь. Когда я заговорила о призраках, надо мной смеялись. Взрослые пожимали плечами, мол, чего с неё ещё взять, девочка родилась сквибом, нужно же и ей как-то привлечь внимание. Неожиданный интерес проявили двое мальчишек моего возраста — Гарри и Рон, известные своими проказами. Наша дружба стала полной неожиданностью, как и то, с какой радостью меня приняли их семьи. Поттеры и Уизли, славящиеся героическими поступками во время войны с Тёмным Лордом, имели особый почёт, с которым соперничать могла лишь Беллатрикс Блэк. Благодаря им со временем отношение ко мне изменилось, но тогда до этого было ещё очень далеко. Гарри и Рон верили мне и охотно обсуждали истории, рассказанные Невиллом, Полумной и другими более старыми душами. Это было прекрасное время, наполненное таинственным, непознанным и доступным только нам троим. Нам было по шестнадцать, когда произошёл первый инцидент. В тот день профессор Блэк замещала Макгонагалл на уроке трансфигурации. От нас требовалось изменить состав воды, и Блэк насмешливо смотрела на меня, рассказывая о задании. Когда все подняли волшебные палочки, она откровенно улыбнулась, продолжая наблюдать за мной. У меня палочки не было, как бы сильно ни старался Оливандер, ни одна меня не выбрала. Я спокойно отложила перо, хотя внутри меня все разрывалось от волнения и тянущей боли, напоминающей слишком туго натянутую струну. В классе стоял гул от произносимых заклинаний, я слышала шорох бумаги, слышала, как палочки рассекают воздух, словно разрезая его на пласты. Руки у меня дрожали, и некоторое время я не могла двинуться с места, думая о том, что профессор Блэк ждёт моего провала, всегда ждала. Я чувствовала её взгляд, холодящий сердце, заставляющий что-то неистово биться в самом его низу. Ещё никогда я не встречала людей, чей взгляд был бы сродни прикосновению, ощутимее прикосновения. А она смотрела — что трогала, и потому в груди тянуло ещё сильнее. Из памяти почему-то стёрлось, что я конкретно делала, но когда пришло время проверки, вода в моём сосуде была тёпло-коричневого цвета и пахла лавандой. И совершенно точно не была водой. Я помню только наставления Невилла, появившегося так вовремя и благодаря которому я смогла выполнить задание. Остановившись рядом со мной, профессор Блэк недоумённо склонилась над стеклянным сосудом. Её близость ошеломляла, вызывая чувство сразу всех времён года, когда вокруг тебя и золото осени, и томность лета, и холод зимы, и яростный цвет весны. Странное, выбивающее из колеи чувство изменённого времени. Опиумная сладость её запаха, переливающаяся разными оттенками, перетекающая в ледяную свежесть, какую хранят только камни на морском дне. Такое нужно принимать постепенно, наплывно, но она обрушивалась на меня моментально, в одно маленькое мгновение, и я теряла бдительность. Я теряла всё только потому, что она оказывалась рядом, искажая пространство вокруг меня. — Что ты сделала? — она злилась, она так злилась, что мне казалось, будто на меня льётся смола, заволакивая всё моё существо. Я не могла понять, что вызывало такую ярость. — Ты использовала свои омерзительные магловские знания на моём уроке! Она выходила из себя так яростно и отчаянно, что мне было страшно не за себя. Прежде я не видела её такой злой, в груди у меня сердце колотилось так, что мысленно я умоляла его биться потише, страшась, что она услышит его и разозлится ещё сильнее. Но внутри только разрастался гул, что-то густое и вязкое назревало у меня прямо в сердцевине, словно её злость вливалась мне в глотку и распространяла свой яд по всему телу. Я тоже начинала злиться. В порыве гнева профессор достала палочку и, не рассчитав силу, ударила заклинанием по моему столу, чтобы уничтожить сделанный мною эликсир. В одно мгновение меня оторвало от пола и, тряхнув, отбросило к стене. Случившееся произвело такой эффект, что ученики вскочили со своих мест, испугавшись. Через пелену боли, застилавшую мои глаза, я видела шокированное лицо профессора Блэк, которая, кажется, только в тот момент осознала, что напала на ученика. — Грейнджер… — Её голос прерывался, казался чужеродным, сливаясь с шумом в моей голове. Я увидела, как Гарри и Рон дёрнулись, принимая воинственную позу, будто и впрямь были готовы броситься в атаку, если Блэк решит продолжить. В тот момент на них смотрели все, удивлённые и поражённые случившимся. Удивительным казалось всё и даже мне самой. Но затем я почувствовала, что воздух стал плотнее, холод просочился сквозь окна и двери, даже сквозь трещины на полу. Серебристое свечение копилось между мной и профессором, по-прежнему стоявшей почти без движений. Она тяжело дышала. Пахло шелкопрядами и палой листвой, а ещё сырыми грибами, рыхлящими землю. Я закричала, с трудом поднимаясь и игнорируя боль: — Не надо! Но было уже поздно, серебристое свечение стало осязаемым для всех, а затем рвануло вперёд словно гигантский шар, отбрасывая профессора Блэк к стене, словно в точности отражая то, что случилось со мной. Я бросилась к ней через весь класс, разгоняя серебристое облако. — Хватит! Не нужно! Страх сковал внутренности, точа их подобно червям. Тело стало горячим, как если бы наполнилось лавой, которая, не переставая, кипела. Я увидела яркую алую каплю крови в уголке рта Блэк и застыла перед ней с протянутыми руками, дрожащими на весу. Она резко поднялась и села, недоумённо глядя то на меня, то на класс. За моей спиной стояла стена шёпота. Но никто не осмеливался ничего сказать напрямую. Блэк же поднялась на ноги, игнорируя мою фигуру, по-прежнему сидящую у её ног. Я отчётливо слышала возмущения Невилла, отчитывающего призраков, напавших на профессора. Они пытались защитить меня, но в итоге всё стало только хуже. В кабинете директора, глядя на своих родителей и совершенно не глядя на профессора Блэк, я твёрдо настаивала на том, что сама устроила взрыв, из-за которого пострадали я и профессор. Она же молчала, глядя на меня, и я чувствовала это так, словно она положила руку мне на спину. После того случая, слухи о котором быстро вышли за пределы школы, я не могла пройти по улице, чтобы не услышать за своей спиной странное слово «вестница». Но тогда я ещё долго не знала, что это может значить для меня и для тех, кто проживал в Годриковой впадине. Множество воспоминаний отзывались во мне болью, но я не могла не дорожить ими, потому что куда приятнее была мысль, что она меня ненавидела, нежели то, что я была для неё пустым местом. Для существа, которое другим было очень трудно любить, во мне самой любви было безграничное множество, и она заполняла пробоины, нанесённые Беллатрикс Блэк. Вздохнув, я набросила на плечи мягкую шаль и устроилась в кресле с книгой, предпочитая этим вечером проживать чужие жизни вместо той, что была моей. Гроза разыгралась не на шутку. И даже моё привычное спокойствие в такое время дрогнуло. Не было ни чувства уюта, ни свободы, какая приходит с ливнями. Я отложила книгу и мерила шагами комнату. Тревога била мне по ребрам как взбешенная птица. В комнате стоял гул — призраки, внезапно возникшие после первых вспышек молнии, нервно сновали вокруг, отражая мое смятение. Невилл выглядел бледнее обычного, словно у него почти не осталось сил, чтобы удерживать себя здесь. Всё находилось в странном движении, исходило на колебания. Треск, раздавшийся под окном, выбил меня из состояния внутреннего оцепенения. Я подалась к залитому дождем окну, где мелькнуло моё размытое отражение. Призраки стихли, замерли в опасливом ожидании, будто существовало нечто, способное ранить их. Глухой, но частый стук заставил меня на мгновение отпрянуть, едва приоткрыв створки окна. — Грейнджер, черт возьми, немедленно открой. Всё происходило слишком быстро, чтобы я могла остановиться и подумать, вся моя тревога обратилась в ледяное отрешение. Она стояла как-то странно изогнувшись, дождь стекал по её волосам и бледному лицу, воспалённые губы дрожали в кривой усмешке. Словно птица с перебитым крылом она стояла среди моих владений, путанная лозами, и даже не сопротивлялась. Я помогла профессору Блэк забраться через окно, не задавая вопросов и не медля. У стены она нелепо привалилась на бок, удерживая руки внизу живота. Я действовала инстинктивно и быстро, игнорируя её затуманенный, но пристальный взгляд. Она молчала, стиснув зубы, пока я доставала всё необходимое из шкафа, пока обрывала листья чертополоха и смешивала ивовую кору со смолой дуба. Невилл, стоящий за плечом, тихо вставлял комментарии, направляя меня скорее по привычке. Я только кивала его замечаниям, расталкивая в чаше смесь, пока она не стала более-менее однородной. Профессор Блэк молчала, всё так же удерживая руки на месте, откуда выбивалось темно-бордовое, окрашивая ей пальцы. В тишине, опустившейся незаметно, раздавалось её тяжёлое дыхание. Я слышала его, и моё сердце тяжелело, будто кто-то по ошибке вложил мне в грудь каменную глыбу. Если бы расколоть её этим дыханием, расколоть до самого основания, на дне были бы самоцветы, рождённые лишь мыслью о том, что она дышит. Я опустилась перед ней, не глядя на её лицо и не спрашивая разрешения, осторожно взялась за холодные пальцы и разжала, отводя ладони от раны. Она развела руки всё так же молча, будто мы делали всё, как было должно. Я расшнуровывала корсет быстро и чётко, выверенными движениями. Обнажённая кожа, вся алая от разводов крови, была воспалённо горячей, когда я задрала край тонкой черной ткани. Прежде чем коснуться раны, я впервые посмотрела на профессора Блэк, встречаясь с её взглядом. Её руки, разведенные в стороны и почему-то так и не опущенные, дрожали. Я осторожно промыла рану, едва не отдёрнув руки, когда она вздрогнула. А затем я наложила на открытую рану тёмную кашицу, стараясь как можно осторожнее и быстрее распределить смесь. Оставалось самое последнее и сложное. — Я должна вложить это в рану, — тихо, но решительно произнесла я, нависая над ней и глядя прямо в глаза. От мысли о том, чтобы причинить ей боль, у меня холодело между рёбер. Но иначе было нельзя. Она сжала губы на мгновение и кротко кивнула. Я надавила на то место, откуда ещё сочилась кровь, заталкивая смесь как можно глубже в рану, но при этом стараясь не раскрывать края сильно. Профессор Блэк впилась руками мне в плечи, подтягивая к себе и пытаясь удержаться. Я услышала гортанный рык прямо над ухом и представила, как она зажмуривает глаза. Плоть под руками напряглась и стала твёрдой, но я сделала достаточно и больше не собиралась тревожить рану. Каким бы ни было повреждение, оно исчезнет к утру. Высвободившись из крепкой и болезненной хватки, я наложила повязку, снова взглянула на её бледное, покрытое испариной лицо. Глаза были закрыты. Почти бескровные губы подрагивали. — Скажешь кому-нибудь, — заговорила она, с силой выталкивая слова, словно они застревали у неё на языке, — я тебя убью. — Разумеется, — кивнув головой, ответила я. Казалось странным ожидать любой другой реакции. В конечном итоге это была Беллатрикс Блэк. Собственное тело показалось мне ватным, словно все тревоги и напряжение схлынули, оставив лишь бесформенную оболочку. Профессор Блэк сидела на моём полу едва живая и глубоко дышала. Призраки больше не метались, рядом оставался только Невилл. — Ты чувствовала, что она в беде, — сказал он, нависнув над Блэк, и она вздрогнула. На мгновение показалось, что он осмелится коснуться её щеки. — Не так близко, Невилл, — произнесла я, видя, как профессор поморщилась от холода. Она метнула на меня странный взгляд и сощурилась: — Ты всегда разговариваешь с невидимыми друзьями? — она произнесла это ядовитым тоном, но я почувствовала только нежелание проявлять ещё большую слабость, будто в этом могло быть что-то постыдное. Меня мучили вопросы, такие, например, как где её палочка или кто мог напасть на неё, но задавать их сейчас было, по меньшей мере, неразумно. — А вы всегда вламываетесь к своим студентам посреди ночи? — Невилл прыснул со смеху, а я ощутила прилив раздражения и желание скорее остаться одной, наряду с тем, чтобы закрыть её здесь, завесить дом лозами, которые могли оплести всё на свете, и никогда больше не выпускать её отсюда. — К коллегам, — хриплым голосом проговорила она, снова закрыв глаза. — Что? — я растерялась, пытаясь понять, о чём она говорит, и только через несколько мгновений меня затопило осознание, что она знает. Она всё-таки знает. — Ты давно не моя студентка, Грейнджер. Мне оставалось только пожать плечами, я была сбита с толку такой реакцией. Я ожидала как минимум проклятий. Но всё, что она делала, начиная с самого её появления под моим окном, отторгало прежний образ и настораживало. С разъярённой Беллатрикс Блэк я могла справиться, потому что знала, что делать, но женщина, сидящая на моем полу, пугала ощущением полной неизвестности. — Почему Вы пришли ко мне? — спросила я, уверенная, что даже раненной Блэк не стала бы обращаться ко мне за помощью. — Потому что здесь мой преследователь стал бы искать в последнюю очередь. От её слов по спине прошла дрожь. Невилл тревожно замерцал, заставляя меня нахмуриться. Но больше спрашивать я не решилась. Я подошла к ней и молча, совсем как несколько минут до того, помогла ей подняться с пола и дойти до кресла. Достала кое-что из сухой одежды, предлагая ей переодеться, но она отказалась, качнув головой, да так резко, что несколько мокрых прядей рассыпались по спинке кресла, оставляя влажные разводы. Тогда я просто накрыла её шалью, которой до недавнего времени согревалась сама. Разожгла огонь в камине, и пространство озарилось оранжевым светом, от которого вскоре стало расходиться тепло, выпроваживающее прохладу, занесённую дождём. Я закрыла окно, стараясь двигаться так, будто не испытываю скованности. Через некоторое время на небольшой столик у кресла я поставила две большие дымящиеся кружки, поджаренный хлеб и несколько мисочек с вареньем. Профессор Блэк открыла глаза и обвела взглядом стол. Она нахмурилась, и я уже ожидала отказа или резкого замечания, но она только потянулась к кружке, захватывая её дрожащими от озноба пальцами. В комнате пахло мокрой травой и тлеющими поленьями. Они были из старого яблочного дерева, что давало особый терпкий запах. Её погружённость в странное молчаливое спокойствие действовала гипнотически, и я не могла перестать смотреть на неё, то и дело обжигая язык о горячий чай. Раньше, в самые тяжёлые времена, я представляла, что она и впрямь приходит ко мне, чтобы просто поговорить или помолчать. Иногда я разговаривала с ней сама, закрывая глаза и представляя, что стоит открыть их, и я увижу её, сидящую на краю моей постели. И что смотреть она будет так, будто я имею значение. Но каждый раз, открывая глаза, я видела, что её здесь нет. Сердце в груди болезненно дёрнулось, когда я осмелилась на мгновение закрыть глаза, а потом снова открыть их, впервые в жизни видя её перед собой, когда я этого так жду. Я думала, что наша встреча после всех этих лет будет восприниматься мной иначе, что это будет нечто невероятное по своей силе, что мне будет больно до одури, и больно правда было, но совсем по-новому. Я думала, что при встрече почувствую только сожаления и обиду, потому что она никогда не любила меня, пересекая мою жизнь и выдирая из неё куски. Я думала, что всё пройдёт, стоит увидеть её, что прошлое останется прошлым. Но я смотрела на неё, уставшую и бледную, смотрела на руки, сжимающие кружку, и чувствовала каждой частицей своего существа нечто безмерное, расплавленное и никогда не застывающее. Оно грелось в груди, оно обвивало позвонки, оно билось и плескалось, омывая всё то, чего я думала, уже давно нет. Я знала, что утром она уйдёт, пригрозив мне напоследок самыми страшными проклятиями, что при следующей встрече презрительно отведёт взгляд, что события этой ночи ничего для неё не значат. Я знала всё на свете и в это самое мгновение продолжала любить её больше всего в мире. В камине тлели поленья, пахло старой древесиной и грозой, где-то в саду падали апельсины и занимался рассвет.