старые сказки призраков

Apparat — Circles Intazrini — D ∑ ₣ Ω X Bear McCreary feat. Eivør Pálsdóttir — Ashes Memories — Within Temptation Клубничное варенье лучше всего варить в августе, когда ягода почти отошла. Так можно сохранить лето для холодного зимнего дня. Бабушка Грейнджер говорила, что клубничное варенье может вернуть воспоминания о чём угодно, а если добавить в него базилик, то, случается, увидеть можно и то, чего ещё не было. Лимонная цедра же поможет вернуть утраченное знание. Ягоды должны быть разными: и крупными, и мелкими — такое непостоянство напомнит о переменчивости погоды. Чтобы клубника, обрезанная по краям, дала сок, следует её немного подавить и засыпать сахаром, главное не допускать никакой магии, в этом деле важна только сила рук. Листья базилика нарезать крупными полосками и добавить в уже кипящую массу, полить лимонным соком, следом добавить немного цедры. Доведя до готовности, разлить по банкам и прочно закатать. Лето должно настояться, как настаивается память и прошлое, как зреет будущее. Раннее утро было холодным, влажным и туманным. Туман клубился даже на языке, стоило только открыть рот, чтобы вобрать больше воздуха в сдавленную грудь. Его лиственный привкус оставлял чувство, будто пробуешь осень. Угасающие фонари вдоль улицы готовились ко сну, провожая нас немигающим тусклым взглядом — точно светлячки, прячущиеся в траве. Нарцисса ощущалась холоднее, чем обычно, словно внутри неё беспрестанно шёл снег, просыпаясь вокруг. Её прямая спина выдавала жуткое напряжение, делающее её похожей на живую. Она будто шествовала по помосту к плахе, как одна из тех сверженных королев, которых человечество не уберегло. Профессор Блэк опиралась на мою руку — неожиданно оказалось, что она хромает. Её бледное, почти бескровное лицо блестело от испарины и влажного дыхания ветра. Она выглядела измождённой и полностью погруженной в себя, потому не замечала моих обеспокоенных взглядов, направленных в спину Нарциссы, плывущей впереди. Мне хотелось прикоснуться к ней, чтобы унять гнетущий холод, сковавший её невидимыми цепями. Прежде я и не думала, насколько мёртвое может выглядеть и быть хрупким. Она ни разу не обернулась, чтобы посмотреть на сестру, будто боясь, что та сумеет поймать её взгляд. И будь у меня силы на то, чтобы прислушаться к себе, я поняла бы, что по какой-то причине испытываю тот же самый страх. Мою ладонь затапливало тяжестью чужих пальцев — тёплых, пульсирующих хрупкостью, которая вызывала во мне неуместное желание просто остановиться и обнять её, обнять Беллатрикс. Но вместо этого я не смела даже сжать ладони, позволяя её пальцам вжиматься в кожу. До моего дома мы добрались ещё до того, как на улицах появились люди. Иначе избежать ненужных разговоров конечно бы не удалось. Дом выглядел обеспокоенно, тревожно, словно с туманом пришло и что-то ещё, что пока не удавалось разглядеть, но можно было почувствовать. На пороге Блэк на мгновение остановилась, но всё же двинулась наравне со мной вперёд, словно преломив какое-то сопротивление. Я ощутила его всем своим нутром, и реши она повернуть назад, мне пришлось бы сражаться с ней, чтобы остановить. Нужно было развести огонь, согреть комнаты, оказать Беллатрикс помощь и не думать, не думать, ни о чём не думать. Я действовала механически, боясь сосредоточиться на собственных мыслях и ощущениях. Туман проник в мою утробу и заполнил меня до основания, и я клубилась, перетекала, всё вмиг стало таким далёким, неясным. Очнулась я от странного состояния только в тот момент, когда поняла, что солнце уже заливало всё вокруг и плескалось под ногами, словно молодой ручей, только вышедший из недр земли. В кухне стоял плотный запах клубничного варенья и яблочного пирога. Странная насыщенная смесь истин — как далёкое прошлое и неизбежное будущее. Повсюду расползлось пряное, ласковое тепло, сделав солнечную золу, рассыпанную по стенам и полу, похожей на поздний мёд. И этот мёд стекал с её волос, струился по плечам, и страшно хотелось провести языком, собрать эту сладость, от которой перехватило бы горло. А Блэк, обработав рану на ноге и мелкие раны от порезов, сидела за столом позади меня среди пучков сушёных трав, свисающих с потолочных балок. Она следила за каждым моим действием, пока я раскатывала тесто, пока нарезала начинку и добавляла пряности, пока раскладывала фиалки, прежде чем сунуть противень в духовку. Напряжённая, каменная, словно греческая статуя, почему-то в это мгновение она виделась мне среди гранатовых деревьев, среди бордовых зёрен, усыпавших землю и всё вокруг. Тишина, в которой изредка слышалось только, как лопаются гранатовые семена, клубилась над нами, лёгкая, но выжидающая, тишина, которую следовало нарушить. Но ни одна из нас не могла выбрать подходящего момента или слов. Потому я продолжала делать то, что хорошо умею, а Блэк — молча наблюдать за моими перемещениями. Ещё одно аномальное утро, разбавленное странным ощущением правильности и чужеродности одновременно. Нарцисса всё это время наблюдала то за мной, то за сестрой, стоя в углу как тонкая и зыбкая тень, пугливо качающаяся от каждого дуновения ветра. Ветра в доме было много, он блуждал по комнатам, захватывая на своём пути всё, что мог, разбрасывая медовые завитки, колыша золотую рожь солнечных лучей. Растревоженные травы источали запахи, рисовавшие разнообразные картины в воображении, воспоминания, которым пришло время или для которых всегда время было. И всё сегодня было другим, но в то же время прежним, словно смешались запахи чего-то старого и нового. Моя голова была заполнена запахами сладкого и терпкостью трав, шелестом ветра в стенах моего дома, чистым и ровным дыханием женщины, сидящей за моим столом, хрустом опавшей листвы, сброшенной под ноги. Я думала и чувствовала, и действовала, пронизанная взглядами Беллатрикс, как крылья бабочек — иглами с жемчужными бусинами на вершине. Она же была притихшей стихией, вызревающей для новой бури, для нового времени, она смотрела, и её тишина заполняла меня, словно пустой сосуд, и вся я состояла из её тишины. А солнце всё стекало по краям Беллатрикс, обтекая и принимая её очертания, и она была солнцем, и она была-была-была. В ней глухо бились волны приливов, дни сменялись ночами, а ночи — днями. Она смотрела на меня, вдевая в мою плоть иглы, и всё равно мне не было страшно. Я смотрела на Смерть старую и дикую, но колени преклонить хотела лишь перед одной женщиной. Я смотрела на Беллатрикс и видела чашу, переполненную звёздами. И была способна на многое. В ней же таилась настоящая жестокость, и теперь вид её, тихой и застывшей, внушал мне мысли о том, как хрупки иллюзии и как опасны. Я поставила перед ней большую кружку с горячим чаем, присыпав сверху лимонной цедрой, поставила тарелку с горячим пирогом и плошку клубничного варенья, источающего свежесть базилика. Тишина изменилась, в ней словно вспыхнули новые оттенки, она стала оглушительнее, чем тишина, возникающая после казни. Мы смотрели друг на друга. Отчётливее всего пахло полынью, и эта горечь пробиралась всё глубже, расползалась в грудной клетке, играла на губах, на кончике языка — она сгубила нутро и заполнила всё вокруг, и не было ничего прекраснее в это мгновение, чем горечь полыни. Я села перед Беллатрикс, выжидая в надежде, что она сделает что-нибудь, даст повод, просто даст повод — неважно, для чего. Она отвела взгляд, будто боясь посмотреть куда-нибудь ещё помимо меня. Может, она отчаянно пыталась забыть всё то, что произошло этой ночью, потому что правда больно колет, правда прошивает и проводит нити. Может, Беллатрикс было проще думать, что я чокнутая, чем признать, что все годы она не видела чего-то важного, отказывалась видеть. Может, было проще забыть, что Нарцисса всё это время была рядом, потому что пришлось бы пережить всё то, что случилось тогда, во время волшебной войны, что сделала или чего не сделала Беллатрикс. Никто не знал, что случилось в поместье Малфоев, как погибла Нарцисса Блэк и почему Беллатрикс изменила ход войны. Потому она предпочитала забвение, ведь некоторые зеркала должны покрываться пеплом и чернотой, чтобы кому-то больше никогда не видеть отражения собственной души. — Что ты сделала? — наконец заговорила она, и этот вопрос повис над нами, словно облако пыли. Таким он был неожиданным и пугливым, как птица, упавшая с ветки. Поддевая яблочную дольку и вытаскивая её из теста, она бросила мимолётный взгляд на меня, завороженную этим действием. А затем положила её на язык. — Ничего такого, что стоит внимания, — слова дались мне легко, будто уже были на языке и только ждали свободы. Беллатрикс криво усмехнулась, будто именно такого ответа и ожидала. Но она спрашивала о многом, чему ещё не пришло время звучать. Да и придёт ли вообще? — У меня свои счёты со Смертью. Вам о ней беспокоиться не нужно. — Потому что ты поручилась своей жизнью за мою? — спросила она, снова усмехнувшись, будто это не имело никакого значения на самом деле. И всё же она словно бродила вокруг истины по тонкому льду, зная, что в любой момент может оступиться и совершенно не желая приближаться к тёмной, блестящей в проруби воде. Но она тревожилась, это волновало её. Беллатрикс не хотела моей жизни, не хотела ничего от меня — я знала, но поразилась тому, как звучали эти слова, сорванные с её языка. Словно опущенные в золотую крошку, сверкающие в пространстве под беспечным солнечным лучом. Вздох сорвался против воли и обратился цветным камушком у её ног, когда Беллатрикс поддела пальцами голубой цветок, вынимая его из-под сахарной корочки. Ей попалась фиалка. — На удачу, — кивнув на крошечный цветок и отчего-то шепча, произнесла я, чувствуя себя полностью сражённой странным чувством, пленительным и острым. — Сомнительная удача, — задумчиво проговорила она, видя в моих словах иной смысл. — Значит, ты действительно видишь призраков, — прозвучало скорее утвердительно, словно она постепенно смирялась с этим фактом. Сощурив глаза, Блэк склонила голову, всматриваясь в моё лицо. Тогда я почувствовала эту подступающую волну, полную соли и пены. Она подошла к краю обрыва, подошла и раскинула руки, готовясь упасть. Это откровение, эта нагота её ошеломили меня. И её губы дрогнули, прежде чем она озвучила следующий свой вопрос. — Она здесь сейчас? Когда море пенится, то звук сравним с хрустом первого снега, с лёгким скрежетом стеклянной крошки. Когда море бьётся о берег, чувство, возникающее в груди, несравнимо ни с чем. Ибо так море призывает и требует самого драгоценного, и если дать ему нечего, то оно отрекается. Вот, что я испытала, услышав её вопрос — удары волны, требующей, поглощающей. Вот, что я ощутила, когда посмотрела на Нарциссу, потянувшуюся всем своим существом вперёд, будто стремящуюся выйти из тени, сбросить завесу смерти. Её глаза были почти чёрными, заволоченными тоской. Судорожный вздох умер где-то у меня в гортани, оставив привкус чужой скорби. Я переживала наплыв звенящей боли, она достигла моего сердца и разгонялась вместе с кровью. Во мне разом ожили сотни чувств, которых прежде я не испытывала: они были кружевными, но тяжёлыми, как мокрый лист, сорванный с ветки, и пахли так же — жёлтой осенью, багровыми расставаниями с белыми прожилками воспоминаний. Сердце забилось так сильно, что я сжала ладони и прижала их к груди, боясь, что оно вырвется наружу, чтобы биться обнажённым, беззащитным. Я впервые чувствовала Нарциссу так чётко, словно на мгновение мы стали одним целым. Связь была такой силы, что перед глазами обрывками поплыли неясные картинки: в них было много синего и зелёного, а ещё древесины; был каменный пол, залитый алым; трещины, прочерченные тем же цветом. Чей-то ажурный вздох перед бесконечной темнотой. У меня был ответ для профессора Блэк, но я не могла сказать. Я могла только показать ей, дать возможность ощутить. Эта мысль билась во мне как моё сердце, как моё старое и молодое сердце. Знание пришло внезапно, так вплывает пар раннего утра в открытое окно. Я встала, словно в трансе, плывущая, перетекающая, я встала и была ровно такой, какой никогда не бывала прежде и бывала сотни раз. Рядом с Нарциссой пульсация усилилась, но я больше не боялась — уже знала, что всё так, как должно. Я протянула руку, и Нарцисса приняла её, а пальцы сомкнулись на моих и были тёплыми, и были мягкими, были настоящими. Она пораженно смотрела то на себя, то на меня, прокручивая свободной рукой в воздухе, словно пытаясь его нащупать. Сорванная личина смерти пала где-то позади. — Белла… — в блестящих глазах Нарциссы вдруг отразился ужас. То, как она произнесла её имя, то, что вспыхнуло в его звучании, полоснуло лезвием по живому внутри меня. Я повернулась к Беллатрикс. Боль, исказившая её лицо, сделала раны внутри меня глубже, едва не заставив выпустить руку Нарциссы, чтобы броситься к ней. Испуганная, будто дитя, она стояла, поражённая дрожью, и что-то страшное извивалось вокруг неё. Такими бывают открытые раны, незаживающие, смертельные раны. Вот, что она представляла собой, глядя на нас, сцепивших руки. И теперь чувствовала я не только Нарциссу, во мне, как в стеклянном сосуде, смешались и живое, и мёртвое. В это мгновение мне были открыты их сердца, но я не имела на это права. Беллатрикс попятилась, словно от разыгравшегося пламени, она не сводила глаз с сестры, но весь вид её говорил о том, что прямо теперь она предпочла бы ослепнуть. Сбив пучок трав, висящий на стене прямо за её плечом, она как-то судорожно дёрнулась вперёд и ринулась прочь. Нарцисса только закрыла глаза и чуть склонила голову — по её щекам струились серебристые дорожки слёз. Она принимала бегство сестры, она прощала ей всё из чувства бесконечной любви, которой в ней было живо настолько, что даже смерть не смогла бы забрать это. Спустя мгновение я нагнала Блэк на пороге и, то ли осмелев, то ли обезумев, схватила её за руку и, не рассчитав силы, потянула. Она резко развернулась от неожиданности и налетела на меня, едва удержавшись на ногах. Её дыхание опалило мне щёку. А волосы ударили в лицо. В её глазах плеснула ярость, и она инстинктивно схватила меня за шею. Мы замерли на целое мгновение, всматриваясь друг в друга и крепко держа, будто вздумай мы отпустить, провалился бы весь мир. Я чувствовала, что она не может отпустить, что теперь она не угрожала, а цеплялась за меня, нуждалась в том, чтобы её удержали, а потому отпустить должна была я. И Беллатрикс сделала то, что могла в этот момент: — Мерзкий сквиб, — прошипела она, и её отчаяние ударило мне прямо в грудь, заставив выпустить её руку и отступить. — Не смей думать, что твои фокусы хоть что-то меняют. Она била наотмашь, но я знала, что скрывается за этими шипами. Знала и позволяла им вонзаться глубже. Она защищалась от себя самой, от меня и от сестры, чьего присутствия не вынесла. Она смешивала всё в одно, используя всё, что было доступно ей сейчас. Израненное существо передо мной — скорпион без жала, — старался ужалить как можно больнее. И я подставляла ладони, я подставила бы сердце, потому что это всё, что я могла сделать в тот момент. Под такую броню пробраться казалось невозможным, и я поняла, что прямо сейчас нужно позволить ей уйти, сбежать. Потому отступила снова. Беллатрикс растворилась, словно её никогда не было. А я по-прежнему цвела чувствами, которых не должна была узнать. Нарцисса стояла рядом, крепко держа меня за руку. Чтобы хотя бы ещё несколько мгновений быть. _________________________________________________ За побегом Беллатрикс последовала неделя ожидания и одиночества. Одиночество и тревога гнали меня в город, где я не встретила ни враждебности, ни недоверия. Я блуждала по его улицам, вспоминая детство, выискивая память среди каменных заборов, оплетённых ветками кустов, где так удобно было прятаться. Глупая надежда столкновения с Беллатрикс, которая всё это время не покидала своего поместья, вызывала порывы раздражения и разочарования. Думать обо всём ужасном, что произошло с ней во время войны, не хотелось — слишком много ран оживало в сердце, и я не знала толком, принадлежат они мне или ей. Но мне никогда не удавалось остановить мысли. Так с чего бы им было останавливаться теперь? Я любила женщину, которую не знала, а чувствовать впервые в жизни было недостаточно, потому что это не помогло мне защитить её от боли, это не помогло мне удержать её. Моей сути было недостаточно, чтобы понять, какой она была. Почувствовать — да, но не понять. Что-то стояло между нами, что-то заставляло её выбирать способом защиты ярость и иглы. И теперь она скрылась за стенами своего дома, откуда тревожно пели призраки, в надежде, что я их услышу, а значит, и пойму их печаль. Те, что никогда со мной не говорили, стали мне петь. И только Нарцисса не показывалась, в отличие от Невилла и Луны, которые почти всё время были рядом. Призраков в последнее время вообще было слишком много, из-за чего в городе почти постоянно стоял густой туман. На седьмой день прямо перед праздником случился дикий ливень, грозный и безжалостный, он побил все цветы в городе, но не тронул моего сада. Погода менялась, и всё вокруг менялось тоже. Подверженный летнему зною, город всё ближе подступал к осени, преображаясь. Менялся его настрой и характер — август близился к концу, его закат наливался багрянцем. Седьмая ночь перед праздником была тревожной и пахла по-новому. С темнотой явился старый друг. — Говорят, ты теперь будешь преподавать в Хогвартсе, — Гарри стал ещё выше и, кажется, даже темнее, его волосы беспорядочно торчали в разные стороны, словно он только что их взъерошил. — Гермиона Грейнджер — гроза юных магов. Он засмеялся, и я засмеялась тоже. Объятия вышли долгими и крепкими. От подобных встреч всегда сжимается сердце, словно не понимая, радостно ему или горько. — Так и говорят? — я толкнула его плечом, и Гарри робко улыбнулся, проходя в дом. — Ну, вообще-то, мне сказала мама, — произнёс он, пожимая плечами. Мы обменялись понимающими взглядами. В семье Поттеров мне всегда были рады. А Лили Поттер была одной из тех людей, которых любишь сразу и безоговорочно. — Я хотел занести приглашение, но мама сказала, что уже отправила его. Ты ведь придёшь? — Да, я обещала ей, — сказала я, хотя вовсе не хотела быть там. Мы говорили очень долго, вспоминая детство и все проказы, за которые мне всегда доставалось больше всех. Гарри рассказывал о Роне, который изучал драконов в Румынии, о предстоящей свадьбе с Джинни, и я чувствовала себя так, будто никогда не покидала этих мест и своих друзей. Было приятно наблюдать за его живым интересом, за блеском его глаз, когда он говорил о службе в аврорате, шумно запивая чаем тост, намазанный апельсиновым джемом. А когда он уходил, мне вдруг подумалось, что, возможно, мне стоит чаще проводить время с друзьями. С этой мыслью я и отправилась спать, вдыхая свежесть ночи и слушая тихий шорох призрачных одеяний. Во сне мне виделось небо, полное звёзд и обломков, под ногами простирался мир, далёкий и совсем молодой. Я была всем и ничем одновременно, знание билось во мне силой, временами: прошлым, настоящим и будущим. Кто-то держал меня за руку и шептал о тайнах, блуждающих по Вселенной. А проснувшись, я почувствовала, что знаю теперь гораздо больше, чем прежде. В воздухе разливался запах жасмина и апельсинов — разрезанный плод лежал прямо на тумбочке у кровати. Поднявшись, я уже знала, что меня ждут. Тьма отливала бархатом, разбавленная в некоторых местах мягким лунным светом, с неба к земле словно тянулись серебряные нити. Ощущение, сравнимое разве что с первым полётом, разбухало внутри, наполняя меня восторгом, старым, как мантия Смерти. Она сидела на пороге, у дорожки, ведущей в сад. Впервые я видела её так чётко, словно она была всего лишь человеком из плоти и крови. Кожа её, обычно бледная, как молоко, мерцала подобно звёздам. Сегодня она была молодой и слишком красивой, чтобы сердце не сжималось от тоски по ней. Словно я ждала её всю жизнь и искала любой знак о её приходе, и вот она, наконец, явилась мне. Странное горько-сладкое чувство, рождённое её присутствием и отливающее бальзамическими нотками, напоминало обо всём сразу. О хорошем и плохом, о загадочном и безликом. О грядущем, которое никогда не настанет, о любви, которой никогда не сбыться, сколько её не ищи. Всё стало острее: и запахи, и чувства — я была словно переполненная ваза, изливающая бесконечную воду. И почему-то я совершенно не знала, куда деть руки, испытывая потребность обхватить себя или её, но не смея. Смоляную копну кудрявых волос, словно слюдяной паутиной, покрывала седина. Или же это были прожилки звёзд? Я осмелилась подойти ближе и опустилась рядом с ней на прохладный камень. Она взглянула на меня и улыбнулась. А в улыбке этой открылась бездна древности, и я её узнавала, узнавала и приветствовала. — Да что ж ты всё время так рано? — насмешливо протянула она, и взгляд её стал понимающим, словно она разглядела что-то новое, и всё встало на свои места. Я узнавала её, а она узнавала меня. У меня возникло чувство, будто мы встречаемся на этом месте и в это время не в первый раз. — О чём ты говоришь? — всё же спросила я и склонила голову, всматриваясь в её лицо. Я ждала ответа, который знала, откуда-то очень хорошо знала. — Ты меняешься, — заговорила она, отворачиваясь и устремляя взгляд в небо, где переливались серебряными нитями звёзды. В эту ночь серебра вообще было много. — Пробуждаешься, вспоминаешь. Ты знаешь всё больше, потому что это всегда было в тебе, без начала и без конца. Просто было. Есть оно и теперь. Но ты всё время торопишься, а может быть, это я запаздываю. Подул лёгкий ветер, принёсший запах мокрых цветов и мяты. Я ощущала странное спокойствие, будто внутри меня разлилась вечность, вытолкнув всё человеческое. И всё же кое-что осталось. То, что оставалось всегда. Я улыбнулась, и Смерть посмотрела на меня, словно услышав или, скорее, почувствовав то, о чём я думала. Мой же взгляд упал на её руки, скрытые широкими рукавами мантии. Она приподняла запястья, и ткань соскользнула вниз, обнажив золотистые браслеты. Они переливались странным свечением, и только когда она протянула их ко мне, я поняла, что это магические путы. — Кто мог это сделать? — изумление моё было столь велико, что я опустилась на колени, обхватив её запястья руками и даже не дрогнув от ледяной кожи. Просунув пальцы под тонкие с виду, но очень прочные браслеты, я почувствовала вибрацию, исходящую от них. И снова почувствовала, что точно знаю, что должно произойти, словно так было всегда. Сила гудела внутри каждого звена, перекатывалась между мной и ней, пока полностью не угасла, а обесточенное золото не стекло с её рук, запачкав мне ладони. — Я не могу назвать его имени, — в её голосе прозвучала сила времени, сокрушительная и могущественная, мне стало не по себе. И ещё больше от мысли о том, кто мог быть настолько бесстрашным или глупым, чтобы пытаться заковать Смерть. — И наказать не могу тоже. До Часа Правды. Последняя фраза прозвенела эхом. Содрогнулось всё пространство и пошло рябью, я не смотрела по сторонам, но будто могла воспринимать происходящее всем своим существом. В саду то и дело стали возникать серебристые фигуры, несущие своё мерцание. Призраки смотрели на нас и тихо переговаривались. — Час, когда ты узнаешь истину и когда тебе придётся сделать выбор, — добавила Смерть, потирая запястья. О том, что это за выбор, она умолчала, а сама я ещё не могла предположить. Обрывки мыслей кружились у меня в голове, сталкиваясь и образовывая новые. Я никак не могла ухватиться за что-нибудь одно, чтобы распознать как следует, рассмотреть и понять. Во мне снова вспыхивало чувство, будто я всё и ничто одновременно. Она протянула ко мне руку, коснувшись моего виска, и всё исчезло, стихло. Я ощутила и сожаление, и облегчение, а затем пришёл странный покой. Всё во мне было человеческим, и это казалось тем же самым, что и обернуться в тёплый плед в осеннюю стужу, выпить кружку чая и прочесть любимую книгу как впервые. — Ты пришла, только чтобы я освободила тебя? — спросила я и посмотрела по сторонам, удивлённая появлением новых мерцающих фигур, которых прежде я не встречала. Мне отчаянно хотелось разделить одиночество этим вечером, но нуждалась ли в компании Смерть? — Не только, — сказала она и взмахнула рукой. Я услышала, как встрепенулись рукава её мантии, а рассыпанные по этой удивительной ткани созвездия сверкнули серебром. Мне казалась чудесной каждая деталь происходящего, как и чувства, обострившиеся в этой по-странному новой ночи. А когда в пространстве перед нами возникли созвездия, не те, что были на её мантии, более старые — я почувствовала и это, — в моей груди вспыхнул трепет восторга. Словно небо выстроило свои звёздные войска прямо у меня в саду. Заблестело всё вкруг: деревья, цветы, трава, камни в земле, даже сама земля. — Я родилась в созвездии Андромеда. Впрочем, так оно стало называться именно после моего рождения, — произнесла она, и перед моими глазами поплыли чужие воспоминания, смешиваясь с моими, делая меня частью неё, а её частью меня. — Земля была совсем юной, а люди бессмертными и честолюбивыми. Их жажда власти и отсутствие страха превратили первых людей в жестоких тиранов. Боль, какую они причиняли друг другу, была нескончаемой, потому что Смерти не существовало. Эта боль копилась и впитывалась во всё живое и неживое. — Звёзды перед нами складывались в фигурки, и те приходили в движения, повторяя слова действиями. — Все ваши легенды о богах имеют основание, — Андромеда, а никак иначе я больше не могла её называть, повернулась ко мне и вытянула зажатую ладонь, чтобы через мгновение разжать. У неё на ладони парило раскалённое солнце, маленькое, но яркое до такой степени, что могло бы осветить всю Годрикову впадину. Оно взметнулось вверх над движущимися фигурами, знаменуя исход ночи. — Вселенная обронила самую яркую свою звезду, чтобы остановить бесчинства и показать людям, что всё конечно. Некоторым это принесло избавление, другим — горе и крах ложного величия. Сойдя на землю, звезда переродилась, — Андромеда посмотрела на меня, и снова мне виделось то первобытное, страшное и бездонное. Её память сочилась, распадалась на осколки и превращалась в мерцающую пыль на моей коже. Призраки пели.  — Я была человеком долгие восемнадцать лет, прежде чем, войдя в силу, воссияла. У меня не было выбора. Но дитя, рождённое мною до воцарения Смерти, и человек, унёсший моё сердце, вольны были выбирать. Человек спрятал мою дочь так далеко, как смог. Но я нашла её, потому что однажды она возвестила мой приход. Люди утратили бессмертие, но не жажду власти, не вероломство. А потому войны не прекратились. И в преддверие каждой моё дитя скорбело. Она появлялась, прежде чем проливалась кровь, на зов призраков, на мой зов. И я приходила следом — забрать то, что принадлежало мне после конца, то, что я возвращала своему небу. Андромеда замолчала, рассматривая меня. Внутри у меня плескалась необъяснимая печаль, я чувствовала холод звёздного сияния вокруг. Слова Андромеды проникли в кровь и теперь текли у меня под кожей, я не знала, как долго мы молчали, но когда она заговорила снова, всё нутро моё заклокотало. — Моя дочь бежала от Смерти, чтобы не слышать и не чувствовать её, но не было места, где я бы однажды не оказалась. Она пыталась остановить меня, не понимая, что конец нужен всему, даже времени. Время смертно, — сказала она, беря мою ладонь и посыпая золотистой пыльцой, из-за чего по линиям жизни у меня потекли реки времени. — Люди говорят, что время не линейно, а потому бесконечно, но это не так. Оно умирает, когда мы умираем для него. С каждой секундой прошлые мы умираем, а новых нас времени не догнать. Потому оно заканчивается, оно гибнет, существуя там, где мы есть и всё же нас нет. — Вестники не легенда, — сказала я, чувствуя течение времени в своей ладони, — но почему же люди забыли, почему перестали верить даже те, кто носит магию в своей крови? — Потому что ты первая Вестница за тысячи лет, — произнесла Андромеда, и золото сошло с моей руки. — Моя дочь дала жизнь, за которой следовали новые, далёкие от меня. Я блуждала бесцельно, забирая то, что следовало, пока однажды моя кровь не проснулась и не позвала меня. Моё сердце забилось с такой силой, что я едва удержалась, чтобы не рухнуть на землю. Правда прошла сквозь меня ледяным призраком, знание улеглось во мне, как сотни раз до этого, вложенное заботливой рукой. И всё же я была ошеломлена. — Тебе уготована великая судьба, — произнесла она и коснулась моей щеки. — Но примешь ли ты её? Когда я нашла тебя, всё, что было скрыто от меня прежде, стало явью, но ты изменила многое, слишком многое, и теперь будущее нестабильно столько же, сколь и смертно. Скорбящий мальчик, вставший на моём пути, думает, что знает всё. Но о тебе ему неизвестно, несмотря на то, что его решения влияют на твою судьбу. Меня охватила дрожь, а ветер бросил к ногам старые сухие листья, будто привет из прошлой осени. Всё смешалось в моём саду: и день, и ночь, и времена года. Страх откровения, подобравшегося к моему сердцу, стал острее. — Ты говоришь о Блэк, — я не спрашивала — подтверждала то, о чём умолчала Андромеда. — Да, — сказала она, когда я обхватила её руку, всё ещё прижатую к моей щеке. Если раньше мне казалось, что я хожу по тонкому льду, позволяя себе дерзить ей или что-то требовать, то теперь не было ни страха, ни опасений. Я знала, что она никогда не навредит мне, потому что она моя. — Этого я не предвидела. Тогда я пришла за ней из-за него. Сегодня я пришла за ней, потому что он отправил меня. Я дёрнулась, едва не закричав, когда рука на моей щеке стала ещё холоднее, до обжигающего холодной. Когда бабочкам отрывают крылья, их крик уносится к небу, в чреве которого в тот же миг умирает звезда. Люди не слышат этой боли, а звёзды не могут вынести. Я едва не рухнула на землю, но осталась на месте. Холод удержал меня. — Она жива, — Андромеда улыбнулась, — ты сняла оковы. От нахлынувшего облегчения я закрыла глаза, чувствуя, как разом отяжелела от усталости. На мгновение мне показалось, что всё вокруг обратится в пыль только от моего страха. Я почувствовала покалывание в груди, сердце ухнуло вниз. Но ни одной звезды не потухло. — Она смотрит, — сказала Андромеда и обхватила моё лицо обеими руками, заставляя смотреть ей в глаза. Тьма, плещущаяся внутри них, бездонная и старая, напомнила мне об ушедших эпохах, о цивилизациях, канувших в небытие, я едва не потянулась ближе, но в моей голове звенело эхо: она смотрит, она смотрит. — Я знаю, — прошептала я и улыбнулась тоже, ведь только Беллатрикс Блэк могла прикасаться взглядом. И прямо сейчас у меня было чувство, что она держит меня в руках. Она, а не Смерть. — А ещё я знаю, что ты хочешь подарить ей, — руки Андромеды потеплели, налились жаром, и от него стало томительно хорошо. — Она не заслуживает такой власти, но я бы очень удивилась, будь на её месте кто-то другой. И я говорю не о палочке, Гермиона. У меня ещё оставалось множество вопросов, но совсем не осталось сил. В окнах дома на окраине зажёгся свет. Андромеда опустила руки. — До Часа Правды уже недолго, — произнесла она. — Тогда тебе откроется всё, что должно. А пока верни то, что отняла. Когда волшебники будут чествовать мёртвых, отдавая дань смерти в ночь Памяти, ты вернёшь долг лесу. Я вспомнила о приглашении, присланном Лили Поттер накануне днём. В этом году за праздник ответственны Поттеры, и я не могла отказать в присутствии. Особенно теперь, когда предстояло расплачиваться за урон, нанесённый живому. Андромеда поднялась, и тьма вокруг стала гуще. Она протянула руки к небу, и все серебряные нити, что спускались то тут, то там к земле, потянулись теперь к её ладоням, подобно водопаду из звёздной пыли. Я ощущала их движение, стремительный поток, а она перебирала пальцами, словно пряла из невидимой пряжи. Всё вокруг пришло в движение, призраки запели громче. Затем моего сердца коснулся звук, от которого по телу пошла дрожь. Всё старое и новое сплелось в этом звучании — Андромеда пела тоже, выплетая из звёздной пыли нечто лёгкое, струящееся. Волшебство переливалось в пространстве, обретая форму. Запах мяты и фруктов разливался всюду, насыщая воздух, делая его сладким, хрустящим, словно весь он состоял из кристаллов, которые лопались, едва возникнув. Ночь опьяняла прохладой и тайнами, свитыми из звёздного крошева. Мне хотелось сбросить одежду и танцевать, воспевать величие Смерти в каждом движении; земля звала меня, всё живое, переполненное соком жизни, взывало ко мне. На мгновение я закрыла глаза, разводя руки и подставляя себя ветру. Обратилась в чувство, одно единое чувство, я была человеком и одновременно не могла им быть. Я есть земля и деревья, я есть смерть и жизнь, я прошлое и будущее, я — весть. Сияние, исходящее от меня, пульсировало, словно обнажённое сердце, вынутое из-за рёбер. Я была сердцем. И сердце это вдруг услышало то, что было сильнее всего сущего. Услышало Беллатрикс Блэк, запертую в доме среди призраков, которые никогда ко мне не сходили. Я открыла глаза и увидела её, стоящую на балконе в длинном белом одеянии, я видела её так, будто стояла она передо мной. Смотри на меня. Смотри на меня. Только не отводи взгляда. — Это для тебя, — раздалось рядом, и всё вдруг стало таким, как было прежде — спящим. Исчезли звёзды, упавшие в мой сад, исчезли призраки и мерцание, тьма снова стала разбавленной и тонкой. Андромеда протягивала мне платье, свитое из лунного света и звёздной пыли. Оно казалось прозрачным и всё же было плотным, как небо. Нутро моё изнывало от предвкушения. В другой руке Андромеда держала маску, переливающуюся драгоценным крошевом. Она вся была словно из нитей, серебряных и золотых: тонкие-тонкие линии, переплетённые между собой. — А это, — Андромеда достала откуда-то из-под мантии несколько терновых веток, — напомнит о связи со всем живым и мёртвым. В нужное время ветви лягут на твои запястья. Ступай, дитя, до утра осталось всего лишь мгновение. А завтра чествуй меня как равную. Она исчезла, оставив лёгкий запах прелой листвы и полыни. Беллатрикс по-прежнему стояла на балконе, перекрестив руки у живота, и смотрела на меня. Ветер трепал её волосы. Перед глазами у меня встали другие времена, разбрасывая воспоминания как пшеницу, восходящую в тот же миг. Так прорастало моё прошлое. Так же Беллатрикс стояла в тот день, когда я впервые поднялась над землёй. Солнце беспощадно заливало сонный город, томящийся под его золотом уже несколько недель. Жара стояла аномальная даже по волшебным меркам. Дата первого полёта была назначена на конец сентября, и ученики с предвкушением ждали, когда же им будет позволено принести метлу. Моя была новенькой, с резьбой вдоль всего черенка, гладкая и блестящая. Надо мной смеялись, когда я, крепко сжимая свою метлу, направилась на первое занятие. Полёт давался даже не всем волшебникам, что говорить о сквибе? Но я не хотела верить, что земля удержит меня. А остальные не хотели верить, что я была единственной, кто в тот день поднялся в небо. Но моя радость была недолгой. Метла взбесилась и понесла меня вперёд, то устремляясь к земле, то резко делая разворот и направляясь вверх. Страшно почему-то тоже не было, я словно вступила в новую жизнь, пусть меня и несло бесконтрольно, пусть даже в конце меня ожидало лишь падение. Страх пришёл, когда впереди показался дом профессора Блэк, освещённый золотым заревом. Я крепче сжала древко, мельком подумав о том, что метла столкновения не выдержит. Сердце стучало так дико, что могло проломить рёбра, кровь шумела в ушах, а я молила только о том — улететь отсюда, чтобы Блэк не увидела меня. Но она вышла на балкон, она вышла на чёртов балкон. Её лицо в тот момент, когда она поняла, что я лечу к ней и совершенно не управляю своим полётом, выражало досаду, негодование и предвкушение одновременно. Она могла остановить меня, но предпочла наблюдать и ждать. В то мгновение смирилась и я, а потом даже не подумала кричать, устремляясь вперёд и врезаясь сначала в ветви дерева, а потом падая в куст пионов. Клянусь, за секунду до приземления я видела её улыбку. Так улыбаются, когда случается именно то, чего ожидаешь, то, что позволит сбросить цепи и выпустить чудовищ на волю. Я лежала на земле, чувствуя себя бесформенной кляксой, и отсчитывала мгновения до того, когда она спустится. Перед тем, как потерять сознание, я снова видела её улыбку. — Маленький, глупый сквиб. Вот и теперь она стояла там, в своей обители, и смотрела в то место, где я распадалась на воспоминания, сливаясь с прошлым, в котором было слишком много, чтобы не помнить. Может, она опасливо ждала, что снова увидит Нарциссу. Или что вернётся Смерть. А может, — я позволила себе допустить эту глупую безнадёжную мысль, — она просто смотрела на меня, потому что хотела. Но через несколько минут Блэк скрылась в доме, а я продолжала стоять, держа в руках Дары Смерти. _________________________________________________ Я проспала рассвет и полдень, я проспала полдник и сумерки. Без снов и знаний. Разбудил меня тихий и мерный стук — сова Олливандера била клювом в окно до тех пор, пока я не забрала у неё конверт. Старый жёлтый пергамент, пахнущий стружкой и свежими чернилами, приятно хрустел в руках. В письме сообщалось, что я могу забрать волшебную палочку. Дрожь прошла по телу от кончиков пальцев до самого сердца. Из груди вырвался выдох, закружившийся в воздухе как сухой лист. И сердце забилось сильнее, затронутое предвкушением, пленительным до такой степени, что я ощутила, как в саду расцвело что-то новое, что-то, вышедшее из моей сердцевины. Закат обагрил всё вокруг: и дома, и дороги, и небо, обвёл тонкими золотыми линиями даже тени. Золотистое марево лениво стекало по каменным стенам, пряталось в зарослях платанов и рододендронов. У лавки Олливандера я остановилась, окинув взглядом улицу, словно пытаясь увидеть тот незримый рубеж, который мне предстояло пересечь. А затем вошла под звон колокольчиков. Старик ждал меня, перебирая дрожащими руками в воздухе, словно пытался сложить его в пласты, свернуть на свой лад. — А-а, мисс Грейнджер, — протянул он, едва сдерживая волнение. — А я всё ждал, когда же вы явитесь. Значит, не передумали. Он улыбнулся, и в это мгновение мне показалось, что запах пыли и стружки стал сильнее. Я подошла ближе и качнула головой. И тут же почувствовала себя глупо, ведь он не мог увидеть моих действий. — И в мыслях не было, — ответила я. — Тогда, — он поднялся и, взяв футляр, обитый тёмным бархатом, приблизился ко мне, — можете забрать. Он помедлил, а затем дрожащей рукой протянул мне футляр. Когда мои пальцы соприкоснулись с бархатистой поверхностью, меня захватил восторг, а через кончики пальцев будто бы просочился электрический ток. Меня распирало от внезапной смеси страстей и желаний, словно внутри этой небольшой коробочки клубились все пороки и радости мира. Возьми я палочку в свои руки, взгляни я на неё, она подчинилась бы мне. Я была так близка к сладостному триумфу, готовая ответить на зов, готовая подчинять и принимать покорность. Я будто слышала неустанное сердцебиение, пульсацию жизни внутри футляра. Я знала, что могу взять её, а ещё я знала, что этот пульс принадлежит другой женщине. — Вы могли бы взять её, — судорожно прошептал Олливандер, я и не заметила, что он приблизился так сильно, его губы дрожали от прерывистого дыхания, он выбивал его толчками, словно находясь в лихорадке. — В Ваших руках она обратилась бы в величайшее орудие. — Могла бы, — в такт ему прошептала я, чувствуя себя на вершине мира, держа в руках нечто сокрушительное. Он сделал её такой, он дал моей яблоне новую жизнь, выпустил её силу, и он слышал, как палочка зовёт меня. — Но она принадлежит Беллатрикс Блэк. Я не посмела даже открыть футляр, чтобы взглянуть на палочку. Отдав Олливандеру горсть золотых монет, я быстрым шагом покинула лавку, ни разу не оглянувшись. Сумерки сгустились как молоко, пролились по улицам взбитой молочной пенкой, и каждый раз, делая шаг, я будто слышала мягкое шипение. Город казался пустым, но лишь потому, что в его омертвевшем сердце уже разжигали огни и разливали медовуху. До дома я добралась, ощущая себя по-новому, это было не плавно, не постепенно, в этот раз я чувствовала интенсивность перемены, словно что-то внутри сдвинулось и встало на место. К этому ощущению невозможно привыкнуть. Воздух стал гуще, наполнился сладостью как плод граната на пике лета, в пространстве то и дело вспыхивали огоньки, распадаясь на сотни оранжевых искр, само время пенилось и кружилось. Каждое мгновение что-то происходило, менялось и возвращалось к исходному виду. У меня кружилась голова от множества удивительных запахов: пряных, свежих, насыщенных гладкостью мокрых цветов, старых и бальзамических, как будто кто-то доставал пласты прошлого, встряхивал, и драгоценная пыльца воспоминаний разлеталась в стороны, оседая всюду. Когда зажглась первая звезда, я встала перед старым зеркалом прабабки Грейнджер, в которое мама когда-то запрещала мне смотреть, и взирала на себя. Терновые ветви обвили запястья, шипы касались кожи, но не причиняли боли или вреда. Звёздный свет струился по груди, по рёбрам и бёдрам, лунные нити переливались, обхватывая моё тело невесомо, едва касаясь, словно кроме собственной кожи на мне ничего не было. Я ощущала лишь приливы волн, как когда погружаешься в прохладную от смака ночи воду и дышишь над зеркальной поверхностью, заставляя лунную дорожку волноваться и дрожать. Маска скрывала верхнюю часть лица, переливаясь и мерцая, даже глаза казались такими же сияющими, нечеловеческими. Ничего прежнего во мне уже не было, словно с маской пришла истина. Внутри меня кружились картины прошлого и ещё не свершившегося, моё тело было лёгким, словно облако тумана. Казалось, будто сегодня мне подвластно всё сущее. Ночь мёртвых была и моим торжеством, я чувствовала это. Андромеда хотела, чтобы я чувствовала. Терновая корона, увитая лунным серебром и шипами, блестящими от звёздной пыли, пронизывала волосы, струящиеся по обнажённым плечам. Я смотрела на себя и слепла от сияния. Я вышла к лесу, чтобы ослепить других. Между серебрящимися складками платья, под поясом, я спрятала палочку из яблоневого дерева, даже не удивившись тому, что вид его остался неизменным, словно ничего не было. До леса я добралась с туманом. Запах дикой земли, мёртвой земли, доносился с порывами ветра, путающегося между переплетённых ветвей. Дальние разговоры и вспышки света сливались в одну сплошную пелену, празднество было в разгаре, цветочные гирлянды, опутавшие стволы и протянувшиеся на многие-многие метры, сверкали огоньками, мерцающими серебряным и золотым. Под небом парили свечи, будто сияния звёзд было недостаточно, а может, люди просто не замечали — их взгляд не был остер как мой в тот момент. Горели костры, распространяя дурманящий дым, трещали дрова, смех расплёскивался наряду с медовухой и сливочным пивом. Смерть принято чествовать огнём и смехом. Память же почитают кружевом печали. Паутинным кружевом, забросившим бахрому на растрескавшиеся ветви, не помнящие листву. В моей груди билось терпкое сердце, терпкость его выходила к губам и ложилась на губы, горящие от тяжести не сорванного поцелуя. Я брела среди деревьев, ступая меж корней, сцепившихся над землёй. И каждый, кто был там, смотрел на меня и приветствовал. Их взгляды, пропитанные удивлением, восхищением и сиянием, которого они не смогли бы объяснить даже всей своей магией, пронизывали меня, оплетали мою тень. Блаженство окутывало меня с каждым мгновением всё сильнее, торжество ночи проникало глубже в грудную клетку, словно костры горели не в лесу, а внутри меня. Люди казались другими, скрытые масками, в них не было ни одной знакомой черты, и всё же я ощущала каждого из них. Я смотрела на каждого, как на своё дитя, и узнавала, словно от них расходились нити и тянулись ко мне, к моим запястьям, к моему сердцу. Смерть сложила корону, чтобы в эту священную ночь носить её могла я, чтобы могла чувствовать то, что чувствовала она, хотя бы частично. Предвкушение билось во мне сладостными всплесками, выходило за край. А впереди, будто в такт безумию во мне, шумела река, воды которой раз в год, в день памяти, исторгали драгоценные камни, коих никто не мог взять с тех пор, как я забрала жизнь из этого леса. Раньше влюблённые забирались на середину реки, оставляя свои лодки, пускали венки из лавра и таволги, а затем добывали камни со дна. И тот, кому удавалось поднять драгоценный камень, был благословлён на любовь. Теперь же вода могла погубить любого, кто осмелился бы войти в неё, особенно в такую ночь. Потому терпела лишь поток венков. Я услышала зов, тянущее чувство в солнечном сплетении. Желание войти в воду стало почти ослепляющее сильным. И я, подавив все сомнения моего человеческого голоса разума, прошла вдоль берега, словно преследуя кого-то, кто ждал меня на той стороне. Пространство вокруг извивалось, искрилось от магии. Оно трескалось и расходилось, обнажая пульсирующие вены бытия. Эта магия пленяла, заполняя дурманом каждого, кто был здесь. Призраки кружили меж костров, танцевали и праздновали память. Они пели, зная, что услышу их лишь я. Они столпились рядом, опасливо, но предвкушёно ожидая, что же я стану делать. Но мне будто чего-то не хватало, я ждала. А потом по пространству прошла рябь, едва уловимая, какая бывает, когда роса собирается на тонком кружеве паутины. Я обернулась, и меня обдало ледяным жаром, как если бы лёд вдруг загорелся. Меня встретил взгляд, какому впору рассекать камни. Невольный вздох блеснул на моих губах, а затем сорвался, подхваченный ветром. Она смотрела на меня, будто видела впервые, будто всегда знала, что это буду я. И наше столкновение было неизбежным, ибо всё в эту ночь становилось неизбежным. Беллатрикс, чью красоту не скрыть ни одной маской, замерла, в полумраке мне виделось лишь, как вздымается в дыхании её грудь, как шевелятся волосы — судьбоносная смола — потревоженные ветром, тем самым, диким и старым, как земля под моими ногами. Ветром, несущим запах цветов и тыкв, земли и сухой травы, запах мёда и звёзд. Ветром, связавшим нас одним потоком. Она смотрела на меня и узнавала, в то время как для других я была безлика. Она смотрела и впервые видела меня настоящую, струящуюся, воспеваемую, ибо все они праздновали мой приход. Я знала. И она теперь знала тоже. Я шла к ней, словно не было в этом мире больше ничего: ни цели, ни пути, только она и ветер, толкающий в спину, ветер, ласкающий её тень. В глазах её чего только не плескалось. Я остановилась перед ней и молчала, созерцая, бесконечно созерцая. Меня разрывало от чувства, будто в моей утробе могла поместиться вся Вселенная, мне хотелось дышать глубже, чувствовать больше, поглощать и отдавать. Я могла бы сделать так много, будь ей нужна хотя бы часть чего-то моего. Но лишь подошла ближе, потому что сегодня случалось всё, чему случаться должно. И дышали мы одним воздухом, и смотрели друг на друга. Она молчала, а глаза её сверкали тем, чем переполнено небо, время загустело и надломилось, обернув нас в паутинные шали. Во мне билось сердце на тысячи солнц, в её груди было скрыто то, что могло их потушить. — Они не знают, кого чтят, — прошептала она, подступая ещё ближе. Ошеломлённая, но слишком гордая, чтобы признать это даже перед самой собой. Сбитая с толку, растерянная и всё ещё смертоносная, — а теперь я видела именно это — она могла сломить меня и выпотрошить до последнего светила. Но вместо этого я чувствовала её тепло, оно вздымалось, оно разбивалось о мои плечи и скулы, оно стекало мне на грудь, опаляя сердце. — А узнай, ни один из них бы тебя не полюбил. Моя сокрушительная, моя жестокая. Она била глубже, чем могла быть душа, и переливалась, сверкая своей жестокостью. И вся её строптивость сворачивалась змеёй у меня под ребром. И тогда во мне заговорили сотни голосов, и все они спрашивали, все они требовали, все они хотели знать. Не тайны Вселенной, не суть бытия. Они хотели другой правды. — А ты, — сказала я, не узнавая собственный голос, не чувствуя прежде такой смелости и такого отчаяния, — ты, Беллатрикс, станешь любить меня? Мы были на равных, в это самое мгновение, когда ночь распадалась на снопы волшебных искр, когда лица, скрытые масками, мелькали позади нас, желая быть узнанными. Мы были на равных, но душа моя пред ней была коленопреклонённой. — Когда сгорят все звёзды, — прошептала она снова, едва не коснувшись моей щеки губами, у самого уголка рта, там, где было бы острее всего. — Когда сгорит луна, а Смерть откажется от смерти. Она насмехалась почти самозабвенно, тогда как слёзы, стоящие в моих глазах, обратились бы в драгоценные камни, сорвись они вниз, но я лишь улыбнулась, переполненная блеском и осколками. И тогда небо стало чёрным, а тьма — плотной. Тьма поглотила костры и свечи, оставив только блеск её глаз и сияние моей сути. И тогда я улыбнулась ещё шире, словно сбылось пророчество, о котором я не слышала прежде, но которого ждала больше иных. Мы стояли друг напротив друга и делили вечность пополам, ошалевшие от демонического притяжения. Пока одурманенные люди смеялись и пили мёд, пока горели костры и задыхалось небо. А потом началось движение — хрустальная суета, словно покров, опустилась сверху. И все, кто был здесь, шли к реке. Пришло время пускать по воде венки. Час камней. Удушливое желание прикоснуться к ней сменилось тягой иного рода. У меня был подарок для неё, но время ему ещё не пришло, а потому сейчас я могла дать ей лишь то, что другие взять не смогли. Но когда я сделала шаг в сторону, она взяла меня за руку. Этот краткий миг, наполненный звуком, цветом и ощущением, запечатлелся у меня под веками. Прикосновение обожгло запястье чуть выше тернового браслета. В кольце её пальцев мои руки смотрелись лучше всего. Потяни она ближе, я не устояла бы на ногах, расплавившись и обратившись в звёздное серебро. Но я отняла руку и прошла к берегу реки, зная, что её взгляд неотступно следует за мной. У меня не было венка, но руки мои не были пусты. У самой кромки воды я остановилась и взглянула на Беллатрикс, рядом встала Нарцисса. — Вода погубит тебя, — тревожно прошептала Нарцисса. — Нет, это будет твоя сестра, — ответила я ласково, не сводя взгляда с Беллатрикс. Глядя на неё, я сняла своё платье, и оно скользнуло словно поток воды к земле, обозначив только контуры футляра, спрятанного среди его блеска. Словно маленькое переливающееся озеро, нашедшее колыбель у моих ног. Терновые ветви, медленно извиваясь, оплели моё тело, пронзив кожу и выпустив сок, и сок тот струился как алые ленты. Кто-то вскрикнул, выронив венок. Но вода не причинила мне боли, вскипев и изойдя на молоко и багрянец. Я шла всё дальше, не чувствуя дна, но ступая твёрдо, и было во мне спокойствие этих вод. Волшебники столпились на берегу, с ужасом взирая на водную гладь, сомкнувшуюся над моей головой. Тьма накрыла меня, но зрение никуда не делось — я видела сердцем. А потому нашла то, что призывало меня, призывало любовь во мне. Люди что-то кричали, не решаясь войти в воду. Наутро они забудут, что видели, и лишь её память останется нетронутой, останется беспощадной. Со дна я поднялась, держа в руках сияющий камень. Чужой шёпот стал мне шлейфом, тьма — плащом. Тёрн скрыл мою наготу, а камень осветил ладони. Я шла к ней, стоящей всё там же, чтобы вручить ей сердце реки как клятву, как обещание вечности. Коснувшись её рук, камень рассыпался в мерцающий прах — свершившаяся клятва. Тогда я склонилась к ней, к самому уху, погружаясь в тепло её волос. Она дрогнула, будто знала, что я скажу. — На целое мгновение небо угасло, усмирив и звёзды, и луну. Затем я отстранилась, словно вспыхнув от нахлынувшего потока холодной реальности. Словно дурман спадал и опиумная сладость исчезала из воздуха, оставляя меня обнажённой по самую душу. Сокрушительная сила гнула меня к земле. И я опустилась перед ней на колени, как будто делала это сотни раз, из жизни в жизнь. То, что ревело во мне, то, что я не могла сдержать, рвалось наружу, дикое, необузданное, животное, живое. То, что я должна была отдать. Я села на землю полностью, упираясь руками. Тело мне не принадлежало, в этом мгновение я не была человеком. Я была сердцем, качающим жизнь, разносящим кровь по омертвевшим артериям. Время пришло. Всё вокруг пульсировало, затрагивало каждого человека, присутствующего в лесу. Лес стонал, пробуждаясь, вскидывал ветви и погружался корнями глубже. Лес выпускал всё цветущее. Там, где я сидела, бил свет, выбрасывая трепещущие нити жизни как слюдяную паутину, они опутывали всё вокруг, наполняя дыханием. Деревья крепчали, выпуская листья, переплетая ветви. Над травой поднимались цветы и разворачивали свои бутоны. Я отдавала, бесконечно отдавала то, что однажды забрала. Беллатрикс пробудила меня, Беллатрикс свидетельствовала моё могущество. Но не боялась меня. Когда всё закончилось, я стояла перед ней почти обнажённая, бесстыдно раскрытая, как абрикосовая мякоть. Мою наготу скрывали лишь терновые ветви. Все смотрели на меня, переговариваясь, тревожно кружа позади. Они хотели бы сорвать с меня маску, но словно подсознательно чувствовали, что им никогда не удержать этого знания даже до утра. И лишь Беллатрикс неожиданно сорвалась с места, и я увидела лишь её сверкающие от каменной пыли ладони. Через несколько мгновений, коих мне хватило, чтобы вновь облачиться в платье, нащупать в складках тонкий футляр, я последовала за ней и настигла её у поляны, где, образуя круг, сплелись ветви вековых дубов, новорождённых от сегодняшней ночи. Она стояла у одного из стволов, и лунный свет лился на её волосы, словно жидкое серебро. Подходя к ней, я сняла маску и вновь ощутила себя прежней. Человечной, приземленной. Как если бы кто-то стёр флёр той реальности, преисполненной волшебством и знаками судьбы. Больше не было ничего судьбоносного, не было бесстрашия. Была женщина, стоящая залитая лунным молоком, и полынная горечь, играющая на кончике языка. — У меня есть подарок для вас, профессор Блэк, — сказала я, уставшая и обесточенная, протягивая бархатистый футляр. — Возьмите его, как брали всё в моей жизни — с лёгкостью. Она сняла крышку, и я услышала тихий выдох, сорвавшийся так стремительно с её губ, как поцелуй ветру. Поражённая, она не сразу осмелилась прикоснуться к палочке, пробежав кончиками пальцев в пространстве над ней. — Она из сгоревшей яблони, — её голос прозвучал так тихо, что несколько мгновений я думала, будто мне послышалось. И тогда Беллатрикс взяла палочку, а я перестала слышать её зов. Она выпустила сноп искр и на мгновение залила светом всю поляну, озарив наши лица.— Той самой, что старше времени. Она улыбнулась, заворожённо разглядывая искусную работу мастера, а затем посмотрела мне в глаза. И что-то изменилось, поволока обречённости затуманила её взгляд, словно она смотрела куда-то внутрь себя или меня, и знала что-то, чего никогда не узнать мне. — Что ещё я могу взять у тебя? — произнесла она, приподнимая уголок рта в странной печальной усмешке. — Ты всё обещала Смерти. Между нами было всего пару шагов, и она преодолела их в одно мгновение. Стремительно и яростно, словно от этого зависела её жизнь. В тот же миг губы обожгло раскалённым отчаянием, и я едва не задохнулась от разорвавшихся внутри чувств, острых, жалящих. От тех, что зрели почти всю мою жизнь. От тех, что могли бы снова забрать жизни и дать сотни новых. Одно мгновение, одно короткое и всё же бесконечное мгновение я была больше, чем всё существующее, и то, чего никогда не было. Я ощутила мягкость её языка, коснувшись под ним, целуя с той же неистовостью и не желая больше ничего в мире, потому что в этот момент владела всем. Стремительность, с которой я ощущала её близость, её плоть, раскаляла мою кровь, обращая в лаву. И мы перетекали друг в друга, образуя одно целое, бесконечное, со вкусом гранатовых зёрен и мяты. А потом она отстранилась и ринулась прочь, оставляя за собой мерцающий шлейф — прах речного сердца. Прах моей воли. Я стояла посреди возрождённого леса, на осколках реальности, и задыхалась памятью о поцелуе. Где-то тревожно пела Андромеда.