старые сказки призраков

Nicholas Hooper — In Noctem Abney Park — Dear Ophelia Faun — Zeitgeist Яблочный пирог готовят в дождливые дни, чтобы развести серые вуали тоски и выкрасить пространство в тёплый медовый цвет. Для тех, кто любит разбавленную сладость, следует добавить щепотку лимонной цедры прямо в тесто. Яблоки очистить от кожуры и натереть на крупной тёрке, добавить щепотку лимонной цедры и в начинку. Для теста просеять муку и смешать с разрыхлителем, добавить сливочное масло, сметану и полтора стакана сахарного песка, замесить в плотное тесто и дать немного настояться. Затем разделить на две части и раскатать в пласты. Выложить начинку на пласт поменьше, сверху накрыть оставшимся пластом и защипить края. Пока никто не видит, спрятать три засахаренные фиалки — на удачу. В хорошо разогретой духовке выпекать сорок минут. Присыпать сахарной пудрой, подавать с лимонно-медовой поливкой. Бабушка Грейнджер всегда говорила, что лучшие пироги получаются вечером, потому что вечера — это созревшие дни, сочные, насыщенные, в них заключена сила, потому вечерами всё выходит лучше. Особенно пироги. Солнце спряталось за армадой туч, надвинувшихся совсем неожиданно и скрывших небо. В воздухе по-прежнему пахло гарью, этот запах мешался с тонким тёплым ароматом разбившихся яблок, нашедших колыбель в перепутанных корнях мёртвого дерева. Вдруг мне показалось, что не осталось ничего, кроме боли и сожаления, я бросилась к дереву, словно выйдя из оцепенения. От дурманящего восхищения не осталось и следа. Я будто превратилась в сплошной оголенный нерв — моя земля пострадала, и мне чудилось сердце, дрожащее в ударах, блестящее и влажное от крови, разливающейся с каждым толчком. Сердце, присыпанное ветками и листьями, сердце земли — моё сердце. Должно быть, так теряют детей. Вся земля вокруг ревела от боли, и я слышала эхо, множащееся с каждым мгновением, эхо, взывающее ко мне. Она всегда отнимала, всегда выдирала с корнями, не заботясь ни о живом, ни о мёртвом. Я не хотела её почтения, но мечтала о бережности, я верила, что она может быть такой, просто не со мной. Эта яблоня была первым деревом, высаженным на земле, которая принадлежала Оливии Грейнджер, ведьме-основательнице этого города. Яблоки были сладкими, сочными, они выкормили семью и город в голодный год после жестокой войны, в которой победили маглы, ещё помнящие о волшебстве. Я росла, ухаживая за яблоней, чей буйный нрав укротить удалось лишь мне. И вот теперь она стояла мёртвой посреди цветущего сада, словно кость в обожжённом горле. А эхо всё росло и крепло, словно тысячи голосов, кричащих в бреду. Я ощутила толчок, идущий изнутри, и руки сами вдруг легли на обожжённую кору. По щекам струились слёзы, и соль обжигала кожу. Я закрыла глаза от невыносимой тяжести, и под веками засверкали картинки. Мне казалось, что даже с закрытыми глазами я вижу гораздо дальше, словно взгляд проникал в самую сердцевину, по сплетённым глубоко под землёй корням, я и сама будто бы стала частью дерева, стволом, ветвями, и кровь, текущая во мне, была кровью дерева. Это было подобно взрыву, столкновению звёзд, всплеску воды, это было одновременно горячо и холодно. Это было крепко, словно жилы мои одеревенели, протянулись через моё нутро по всему столбу и вышли корнями под землю, опутав мертвые корни дерева. Я рождалась и старела, я выходила прахом и выходила из праха, из-под земли ко мне возвращалось утерянное и струилось через меня золотом и серебром, я знала то, чего знать не могла, и понимала то, что человеческому разуму понимать нельзя. Все тайны мироздания ютились у меня под рёбрами, я чувствовала вкус вечности на кончике языка и знала, когда мир сгорит. А потом всё вдруг исчезло, оставив горьковато-кислый, как от раздавленной ягоды, вкус воспоминаний, которые через мгновение стёрлись тоже. Я открыла глаза и поняла, что над моей головой раскинулись сильные и густые ветви дерева, которое вновь дышало под яблочными легионами. Плодов было так много, что ветки скрипели под их тяжестью. Где-то позади послышался тихий шелест, а ветер принёс мягкость прохлады, укутавшей мои плечи подобно тонкой шали. Я знала, что она была здесь, целых несколько мгновений она была рядом. Всё случившееся казалось мне самой естественной вещью на свете, и в то же время было настолько поразительным, что вызывало страх. Ощущение, будто я всегда знала, что нужно делать, становилось всё сильнее, но также я знала, что время вопросов ещё не пришло, а потому окликать незваную гостью я не посмела. Корни сплетались над землёй так, будто яблоня пыталась вырваться, но слишком глубоко проросла. На мгновение у меня мелькнула мысль, что где-то на другой стороне земли эти корни кончались таким же деревом. На земле по-прежнему валялись ветки, присыпанные пеплом, некоторые яблоки уцелели под слоем серой пыли и просвечивали красными бочками. Я больше не чувствовала себя раненой, а легионы голосов смолкли в глубине затянувшихся ран. Я принесла небольшую корзину и выбрала яблоки из корней, оставив там только те, что были совсем разбитыми и сморщенными от жара. Где-то на дне сознания возникла идея, странная до абсурдности, и потому я не позволила себе размышлять над этим сейчас, чтобы не усомниться в собственных мотивах, да и в разуме, пожалуй, тоже. Я только собрала несколько коротких, но очень плотных веток, обожжённых до самой сердцевины. Несколько сов, примостившихся на крыше дома, с любопытством заухали, когда я обернулась, разглядывая их. Сова, подлетевшая ко мне, будто почувствовав мой зов, выглядела самой потрёпанной, но не старой. Я протянула корзину, и она обхватила её когтистыми лапами. — Отнеси это к порогу дома Блэк, — попросила я, прекрасно понимая, что это вызывающе, и в глубине души надеясь, что профессор Блэк ответит на провокацию. То, что она причинила мне боль, не будет иметь для неё никакого значения, но вызов… Вызов она примет. Сова шумно взмахнула крыльями, и я ощутила дрожь, скользнувшую по моему телу подобно потоку воздуха. Я предчувствовала, что пожалею, и что ответ будет неожиданным, непредсказуемым. Но пока нас не ограничивали школьные стены, я должна была попытаться доказать, что могу дать достойный отпор, или хотя бы показать, что я не боюсь, даже если она снова ранит меня. Нельзя сделать рану глубже, если она насквозь. Я стояла на том же месте, под яблоней, словно предчувствуя, как всё будет. И профессор Блэк появилась так резко и быстро, что сердце в моей груди едва не разорвалось от всплеска разнообразных чувств. Даже со своего места я видела, как сильно она злится и как вдруг замирает на своём балконе среди цветущих стен, поражённо глядя сначала на яблоню, затем на меня. В это мгновение я ощутила свободу — сладостную, небывалую, такая бывает лишь во время полёта, я знаю, ведь однажды я летала. А ещё впервые я не чувствовала желания уклониться и была готова принять любое её действие, даже если бы она вознамерилась вдруг выжечь весь мой сад. В её руках была корзина с яблоками, и, не отводя от меня взгляда, она опустила руку в корзину, доставая пепельный плод. А затем, продолжая смотреть всё также остро, яростно, что я чувствовала иглы на своей коже, чувствовала, как земля под ногами проваливается. И вернись Смерть в это мгновение, она полегла бы подобно смертному. Позже, тем же вечером, я вспоминала этот момент в отблесках золотого сияния, словно картинку обуглили по краям, оставив оранжевые всполохи. Я вспоминала, как она поднесла яблоко ко рту, не вытерев, не стряхнув пепла, и откусила от него, измазав губы серым. Я была и далеко, и близко, словно всё происходящее виделось мне с разных сторон и расстояний. Вокруг разливался удивительный запах мокрого сада, и только вымокнув до нитки, я осознала, что снова начался дождь. А она всё стояла, улыбаясь, словно не было в этом мире ничего, способного поколебать её уверенности в собственном превосходстве и победе. Она ела яблоки из моего сада и прекрасно знала, что мне никогда не выстоять. Весь день я провела в доме, разбирая беспорядок, борясь с паутиной, развешанной всюду, словно кружевные шали, выметая мусор и разгоняя чёрных бабочек, поселившихся на чердаке. Они облепили всю южную стену, отчего та казалась живой, дышащей. Biston betularia carbonaria — берёзовая пяденица. Такие обитали в саду Блэк и казались мне захватчиками. Даже в моём доме всё было завоёвано ею, она проникла в самую его сердцевину, вездесущая Biston betularia carbonaria. Наверное, если поддеть край моего сердца ногтем, то и там окажутся стены, усеянные чёрными мотыльками. Влажная уборка преобразила дом, свежесть, закружённая запахом сушёных трав, принесла мне чувство покоя. А может, это был дождь, разошедшийся до такой степени, что казалось, будто сам дом пригнуло к земле. И сегодня я не стала бы выходить на порог, если бы не услышала внезапный грохот. Звук был странным, непохожим на то, как падает что-то круглое и тут же катится во все стороны, он прозвучал плоско, глухо и дробно. Под скамейкой на единственном сухом месте лежало несколько книг с золотистой тесьмой на месте корешка. Ладони налились жаром грядущего прикосновения к пыльной тяжести старых обложек с потёртыми краями. Ещё вчера их здесь не было — по крайней мере, я не видела даже намёка на их присутствие, или, быть может, они просто ждали своего часа, чтобы показаться мне на глаза. Пять книг — по одной на каждый год моего отсутствия. «Магия старых домов» «Рождение звёзд под пение Солнца» «Сказки, которые никто не сочинил» «Чудовища, которых не приручить» «О джеме из облаков и луны» Я взяла их в руки, и от кончиков пальцев по ладони, по всей руке до плеча разошлось удивительное тепло. Так было, когда я вернулась домой, повернув ключ два раза, так было, когда я вошла и, нащупав выключатель, заставила весь двор утонуть в мягком жёлтом свете, который источал ряд лампочек, тянущихся по всему периметру забора и заворачивающих за дом. Загорелся фонарь и за яблоней, старой яблоней, ждавшей меня столько лет. Ощущения нахлынули на меня пенными волнами, шипящей солью, будто я снова и снова переживала возвращение домой, чувствуя, как происходит что-то почти неуловимое. Чувствуя, что дом, пребывавший во сне, наконец очнулся и сделал вдох. На пожелтевших обоях загорелись гроздья рябины. Вспыхнули плетистые розы, ползущие к потолку. Крылья бабочек, тех, что были только моими, трепетали на несуществующем ветру. Дом приветствовал меня, дом меня узнал. Вот что было заключено в этих книгах, которые присылали мне каждый год с тех самых пор, как мне исполнилось семь. С тех самых пор, как я протянула цветы профессору Блэк. Я знала, кто был адресатом, потому что она чувствовалась в каждой странице. Я узнавала её среди строк, пусть они и были написаны людьми, которые, может быть, никогда и не существовали. Прижимая драгоценную стопку к груди, я ещё долго стояла на пороге, вглядываясь в полумрак наступившего вечера. Дождь бился у моих ног, но меня не волновали ни холод, ни влага — я прижимала к себе целые миры, сокрушительное счастье, за которым таилась надежда, что я не ошиблась, что не придумала того, кто слал мне книги, даже когда я оставила это место. Даже когда пыталась забыть. На кухне я отыскала старую кофеварку, и уже через несколько мгновений аромат кофе разносился по всему дому, смешиваясь с запахом сирени и старой бумаги. Этот дом хранил множество запахов, особенных для каждой комнаты. В кухне пахло специями и зеленью — бальзамическая свежесть успокаивала и придавала сил; в спальнях, которые я открыла, чтобы впустить свежий воздух, чудились тонкие виноградные нотки, утопающие в смолянистом запахе древесины; в холле ароматом цвела сирень. И с каждым действием дом снова оживал. Мои кладовые были полны, дом довольно дышал с наполненным желудком, я же читала историю за историей, набивая себя ими до отказа. Я даже не подозревала, насколько оголодала, пока не ощутила неподдельный трепет насыщения. Слова были повсюду, они владели и разбивали, обещали и проклинали. В тот вечер я не слышала призраков, в ту ночь я никого не любила, ибо сама и была самым ярким выражением любви. Тело отяжелело, я почувствовала, что проваливаюсь в темноту, словно падая, бесконечно падая и держа в руках книгу. Сон унес меня неожиданно, но плавно, хотя это не сделало его более милосердным. Я видела, как её казнили. Видела её, распростёртую у столба, не прощёную ни одним сердцем, бившимся вокруг неё. Видела пламя костра, поглощающее её частица за частицей, видела, как искрились её волосы. И всё человеческое в ней истлело вместе с пеплом, взмывающим вверх. Я дышала этим пеплом, дышала ею. Мои легкие были полны не воздуха, но её душой. В тот миг я гадала, есть ли в этом мире хоть что-то, что могло бы разделить нас. А небо алело, поблёскивая золотыми крапинками, и облака гари неслись к закату, унося и её. Видела ли она, что на моем лице не было облегчения или радости, знала ли она, что осядет в моих лёгких? Её молчание выгорело в моей памяти, и только тогда меня сломила мысль, что это необратимость. Проснулась я в крике, который так и не сорвался с её губ там, во сне. __________________________________________________________________ День, последовавший за ночью, принёс мне море тревоги, которая билась во мне подобно прибою. Мне не давались ни травы, ни цветы, лозы уползли подальше от дома, обвившись вокруг проволоки, выгоревшей на солнце. Меня захлёстывало, и ни одной книге не удавалось сточить острые углы, которыми я обросла будто в одно мгновение. Во мне настала тишина, вязкая и глубокая, тишина, в которой тревога ревела словно бурные реки, бросающиеся на землю и раскалывающие ее своей яростью. Я вышла на террасу, под потемневший от влаги навес, и оглядела лицевую сторону двора. Ни одного даже слабого мерцания, свидетельствующего о том, что рядом кто-нибудь есть. Я не могла злиться, обижаться или досадовать на своё одиночество, в конце концов я была тем, кто оставил их одних на долгие пять лет. Но в воздухе сгущалось тревожное предчувствие, нависало свинцовой тучей не то над домом, не то над городом. Решение созрело не сразу, в конечном итоге у меня были все основания полагать, что моё появление на улицах города может вызвать бурю недовольства. Но я вернулась домой, чтобы преподавать, и не могла запереться в четырёх стенах только потому, что боялась неприятия и чужого шёпота за спиной. Когда вечер навесил всюду воздушных серых вуалей, я вышла за порог дома, наконец снова в полной мере ощущая силу этого города, его сердце, бьющее под каменными улочками, под рыхлой землёй, напившейся влаги. Я прошла по тенистой улице, вымощенной горным камнем, зачем-то сорвала гроздь винограда в том месте, где забор с острыми пиками делал поворот, и почувствовала, что тревожное чувство внутри стало ещё туже, ещё плотнее, как упругая мякоть винограда под кожурой, едва сдерживающей сок солнца, созревшего внутри ягод. Вечер был холодным, и свежесть, витающая в пространстве, бушевала почти люто, принося в своей утробе разнообразие запахов. Откуда-то пахло выпечкой, тыквенным вареньем, только-только снятым с плиты, запах мокрого камня и цветочных стеблей делал контуры тёплых запахов ещё отчётливее, и я замедлила шаг, вдыхая полной грудью. Людей почти не было, а те, что встречались мне, спешили домой, не поднимая головы, словно боясь, что дождь ослепит их. Оранжевые блики фонарей мерцали, разгоняя серость, и в любой другой вечер этого было бы достаточно, чтобы притупить тревожность. Но теперь это лишь подгоняло колючее, ноющее чувство у меня в груди. Вскоре показалась старая деревянная вывеска, напомнившая мне о том, как долго я не бродила по улицам Годриковой впадины. Олливандер узнал меня сразу, несмотря на то, что совсем ослеп. За то время, что мы не виделись, он стал, кажется, ещё меньше, словно нарисованная тень, обожжённая по краям. В его лавке всё осталось неизменным с тех пор, как я вошла сюда впервые, надеясь, что хотя бы одна палочка меня признает. Запах старого, вытертого дерева окружал каждый предмет и самого хозяина, который улыбнулся мне добродушно, словно ждал меня все эти годы, подчеркнув моё предчувствие какого-то свершения. — Сияние вокруг вас всё так же сильно, мисс Грейнджер, — сказал он, выходя в круг света от старого фонаря, заглядывающего через окно в крыше. Дрожь прошла по моей спине вдоль позвоночника, но исчезла так же быстро, как возникла. Взглянув на старика, выжидающего моей реакции, я ощутила лёгкую улыбку, которой позволила случиться. Я знала, что он уже много лет не прикасался к инструментам и что изготовлением палочек теперь занимался его сын. Но почему-то чувствовала, что он не откажет мне. А еще чувствовала, что его мастерства не смогла отнять даже слепота. — С чем вы пожаловали? — спросил он, снова улыбнувшись и качнув головой, признавая моё нежелание реагировать на сказанное несколько мгновений назад. И я была благодарна ему за это. Из-под мантии, отяжелевшей от тумана, спустившегося после дождя, я достала обугленные, но крепкие ветки и протянула ему. Старые, но уверенные пальцы почти жадно стали ощупывать дерево. Его лицо выражало крайнюю сосредоточенность, будто в этот момент он проникал в сердцевину ветки, изучая каждый дюйм. Я же приливами ощущала такое беспокойство, будто находилась посреди тайной мессы, вмешиваясь в то, что меня не касалось. Наконец он поднял голову и устремил мутный взгляд мне в лицо. — Это ведь ветви вашей яблони? — разорвав тугой кокон тишины, спросил Олливандер. В его голосе мне почудилось благоговение. — Той самой? — Да, — я усмехнулась, вспоминая бессметное количество раз, когда старый мастер пытался выудить хотя бы ветку из тогда ещё бабушкиного сада. Все в городе знали, что всё растущее на земле Грейнджер обладает силой — не зря ведь деревья плодоносили круглый год. — И она горела, — он едва не сорвался на шёпот, но тут же сосредоточился, сжав ветки крепче. Он не спрашивал, но я чувствовала необходимость подтверждения. — Да, — снова произнесла я, вздрогнув, когда мигнул свет. — Я хочу, чтобы Вы сделали палочку. — И для кого она будет? — он нахмурился, словно предчувствуя мой ответ. — Для Беллатрикс Блэк. Он помолчал, а затем выдохнул и произнёс: — Мне понадобится семь дней, — сказал Олливандер, проводя пальцами по шершавой древесине. — На восьмой я пришлю сову. Это будет очень сильная палочка, мисс Грейнджер. Самая сильная из всех, что я когда-либо создавал. Вы уверены в том, что хотите её для одной из самых тёмных ведьм современности? Моё сердце яростно забилось, я ощутила столько всего и сразу: оспорить слова Олливандера, смеющего сомневаться, смеющего подозревать; забрать ветви, таящие в себе магию старой земли и времени; спросить его, как он смеет говорить о профессоре Блэк… правду. Это была правда, Беллатрикс Блэк пришла с другой стороны, но не перестала быть смертоносной, она никогда не переставала. Но я только пожала плечами, вложив в тон столько твёрдости, сколько не бывало в камнях. — Да, мистер Олливандер, я уверена. Он вдруг посмотрел куда-то мне за спину, но я уже знала, почувствовала до того, как он сказал: — Ваша подруга чем-то взволнована. Нарцисса находилась в таком ужасе, что казалась плотной, будто жизнь ударила в неё с неистовой силой. Но то была лишь тревога, заставившая её мерцать отчаяннее, чем я когда-либо видела. Я обмерла, сердце забилось где-то у горла, а я даже не могла спросить, что случилось, потому что ответ был только один. — Он навредит ей, — сказала она выцветшим от страха голосом, и впервые в жизни я видела, что призрак чего-то боится, по-настоящему, будто на кону или его жизнь, или душа, или смерть. — Не дай ему навредить ей. Чувство тысяч жалящих песчинок, впившихся в мои внутренности, вытолкнуло меня из лавки Олливандера. Перед глазами вдруг встало чёткое видение раненой Беллатрикс с алой линией на белом боку и дрожь её губ, сжатых в боли, и всё остальное будто исчезло, стало неважным. Когда я оказалась на улице, окружённая прохладой влажного воздуха, то увидела множество мерцающих фигур. Мои призраки заполонили улицу, как жнецы в предчувствии катастрофы. Сердце, бившееся и без того тревожно, будто увеличилось в два раза, и удары его превратились в беспощадные. Нарцисса хаотично металась то у меня за спиной, то сбоку, а потом вдруг остановилась, заглянула мне в глаза — словно на нить меня нанизала — и произнесла шелестящим от отчаяния голосом: — Гермиона, не дай ей погибнуть, — она протянула ко мне руку, коснувшись побелевших костяшек моих сцепленных рук. В этом прикосновении я ощутила ледяное отчаяние, едва не зашипевшее на моей живой коже. — Никогда, — это слово упало камнем и не раскололось. Нарцисса качнула головой и устремилась вперёд, не оглядываясь, потому что знала — я иду следом. Только спустя несколько минут я поняла, что мы направляемся к старому кладбищу, где были похоронены герои войны, где располагалась могила Нарциссы. Всюду появлялись серебристые мерцающие фигуры, Невилл встревоженно парил рядом, молчаливо наблюдая и иногда отпуская с губ вздохи, которые облачками пара опускались на мои плечи. Дикий кладбищенский ветер, преследующий нас на протяжении всего пути, стих, когда мы добрались до склепа Блэков. В то же самое мгновение оттуда вышла профессор Блэк, бледная и тонкая, словно один из моих призраков. Тишина, песочная и переливающаяся, опустилась на мёртвую землю. Небо тревожно сияло звёздами, пробившимися сквозь пелену туч. Я вдруг остановилась, не зная, как объяснить своё присутствие, и не зная, будет ли у меня время, потому что даже без палочки профессор Блэк всё ещё могла хорошенько меня проучить. Застигнутая в своей печали, Беллатрикс Блэк могла быть опаснее, чем кто-либо ещё.Теперь, когда мы оказались здесь, мне уже казалось абсурдной сама идея, что ей может грозить опасность, но Нарцисса всё ещё металась, выискивая опасность, угрожающую её сестре. — Он здесь, — прошептал Невилл, стоя впереди меня. Он попятился, словно пытаясь скрыть меня, забыв, что на самом деле не плотнее воздуха. — И он не один. Когда я собиралась выйти из своего укрытия навстречу Блэк, раздался взрыв, а за ним последовала яркая вспышка света. На мгновение всё стало белым, а потом я ощутила, как меня отрывает от земли. Приземлилась я прямо у распростёртого тела Беллатрикс. Волосы упали ей на лицо, тонкая алая струя прочертила путь от уголка губ к щеке. Игнорируя боль в теле, я нависла над ней, закрыв от комьев земли и камней, посыпавшихся откуда-то сбоку, куда ударило ещё одно заклятье. Кто-то кричал, приближаясь. Призраки встали стеной между нами и теми, кто пришёл сюда отнять жизнь. Беллатрикс открыла глаза и простонала, пытаясь подняться. — Какого чёрта ты здесь делаешь, Грейнджер? — она упёрлась руками мне в плечи, но не оттолкнула, услышав крики и, видимо, вспомнив, что случилось. Руки напряглись, она тяжело задышала, вставая и опираясь на меня. Мне было нечего сказать, только не в тот момент, когда наши жизни висели на волоске. — Их пятеро, — заговорила Нарцисса, оказавшаяся рядом и жадно всматривающаяся в лицо сестры. — Вам не выйти открытыми путями, нужно спрятаться. — Где? — спросила я, не заботясь о том, что подумает или скажет Блэк. Я даже не чувствовала толком её близости, парализованная страхом за её жизнь. Она посмотрела на меня как на идиотку, но объясняться не было времени. Нарцисса быстро затараторила, что я нашла бы забавным в другой ситуации. И я повторила следом за ней. — Нужно в склеп Певереллов к тому ходу, который мы нашли в мой день рождения, — только договорив, я поняла, что сказала и как, мы обе замерли, когда Беллатрикс дёрнулась, как от удара, и едва увернулась от очередного проклятья. Время истекало, враг приближался, я не могла ждать. — Послушайте, профессор, Нарцисса привела меня сюда, чтобы помочь вам. Если не можете довериться мне, поверьте ей. От лица Блэк будто отлила вся кровь, сделав его похожим на лунное отражение в воде. Она не могла наступить на ногу, потому обхватила мои плечи рукой, опираясь и молча повинуясь. Я знала, что призраки задержат врага, кем бы он ни был, потому что вместе они действительно могли дать живую плотность. Мы же с Беллатрикс продирались сквозь заросли крапивы, я чувствовала, как она дышит, и чувствовала дрожь, разбившую её тело. Это заставляло меня стискивать её крепче, давая опору и перенимая на себя часть боли. Нарцисса бесшумно вела нас к склепу, потому что профессор Блэк была слишком взволнована и потрясена, чтобы помогать в поисках. Мы добрались до небольшой постройки из камня, состарившегося на солнце от ветров и времени, беспощадно растиравшего его в пыль. Стены были увиты плющом, создававшим растительную завесу и скрывавшим витражные окна, выцветшие под слоем пыли. Нарцисса показала, как открыть тяжёлые дубовые двери, и мы вошли в сырую бальзамическую тьму, поглотившую нас целиком и полностью. Как только мы оказались внутри, Беллатрикс отстранилась, наконец приходя в себя. Прихрамывая, она отошла к дальней стене, чтобы выглянуть в окно, хотя это было совершенно бесполезным занятием. — Давно она… — её голос был скрипучим, словно она говорила впервые. Я догадывалась, что её интересует, и испытывала почти благоговейный ужас от мысли, что теперь она действительно мне верит, что я могу рассказать ей. — С тех пор, как вы вернулись в город. — И всё это время ты молчала? — она повернулась ко мне, и во мраке я увидела, как блеснули её глаза.Теперь в её голосе звучали странные ноты, говорящие не то о сожалении, не то об отчаянии. — А разве вы когда-нибудь слушали? — настало моё время быть жестокой. Меня омывало чувствами, бившими из неё самой: тяжесть вины, горечь сожалений и боль, застарелая, никогда не заживающая боль. Впервые она была без брони, не женщиной, которую я представляла, полагаясь на своё восприятие, но той, что пылала и не пыталась приглушить своего пламени. Я чувствовала её взгляд, он был всюду, как эта тьма, окружившая нас могильной тишиной. Когда меня обожгло чем-то горячим, я поняла, что она стоит совсем рядом. Мои глаза были закрыты, и я даже не знала, почему. Но ощутив её близость, которая всегда действовала разрушающе, я вдруг раскрыла глаза, точно зная, что и теперь увижу её лицо. Запах, источаемый её кожей, стал острее из-за влаги, осевшей на ней, и я поглощала его, словно в мире больше не осталось воздуха, только её запах. Снаружи доносился шум, голоса, нас искали, её искали, а она продолжала молчать, боясь спрашивать, боясь потревожить то, что и без того кровоточило. Затем она придвинулась ещё ближе, я почти ощущала, как вздымается её живот в дыхании. — Ты ведь не сквиб, да? — тихо проговорила она, будто опасаясь вспугнуть меня. А я и впрямь в это мгновение была не прочнее сброшенного с ветви листа, вся в прожилках и зазубринах. — Сквиб, — ответила я и краем глаза увидела, как раздражённо Нарцисса качает головой. Она боялась говорить тоже, я это чувствовала, они обе просто отказывались признать тот факт, что теперь могли бы говорить, говорить через меня. Но оказались не готовы. — Магия не подчиняется мне. — Подчиняется, — сказала Беллатрикс, придвинувшись ещё ближе. Теперь я ощущала тесноту, натянувшуюся между нами. Она почти опиралась на меня, и мне хотелось кричать. Мне хотелось, чтобы нас нашли и прекратили этот момент, разорвали его. Мне хотелось вдохнуть глубже. А она всё говорила, разбивая слова о мой подбородок. — Тебе подчиняется жизнь. Мне было нечего ответить. С неба обрушилась новая пелена дождя, облепив склеп, будто непроницаемым барьером. И тогда я почувствовала острое покалывание по всей коже, смену времён и запах полыни, я услышала шелест мантии, сотканной из неба и звёзд. Я ощутила себя всесильной и ничтожной одновременно, так, должно быть, чувствуют себя боги, сверженные, но бессмертные. — Ты снова вмешиваешься, дитя моё, — произнёс холодный, кобальтовый голос откуда-то из тёмного угла. Несокрушимая сила, бьющая ключом во тьме, действовала пьяняще и подавляюще. Мы с профессором Блэк дёрнулись от неожиданности, оказавшись прижатыми друг к другу ещё плотнее, потому что позади меня над землёй возвышалась гробница. Но в то же мгновение я выступила вперёд, вставая между Смертью и Беллатрикс. Это было первым порывом, необходимостью, родившейся в моей крови и созревшей под сердцем. — Зачем ты здесь? — мне хотелось сказать это мягче, хотелось дать ей знать, что я рада ей, но за моей спиной стояла Беллатрикс Блэк, а значит, мне было чего бояться, была причина для настороженности. Её присутствие делало меня щитом, силой, которая звучала в крови, в костях. Силой, для которой не осталось бы границ, если бы не оставалось и выбора. Профессор испытывала, вероятно, почти такой же благоговейный страх, который так же вился во мне, она должна была чувствовать, а потому молчала, выжидая. Смерть рассмеялась мягко, раскатисто, как падает земля на твёрдую деревянную поверхность. И в этом звуке чудилась мне гордость. — Я должна была собрать жатву, — протянула она, подступая ближе. Внутри меня били сотни колоколов, производя такой звон, что казалось, его слышит вся округа. Всё было предрешено, а значит, я вмешалась, на самом деле вмешалась не в свои дела. Но Смерть знала меня лучше меня самой, и если так, то должна была понимать, почему я оказалась здесь, почему я вмешалась. — Нет, — твёрдость собственного голоса поразила даже меня. Я ощутила, как руки Беллатрикс легли мне на бока, словно она пыталась удержаться, не упасть. Тяжесть её дыхания сбивала мне волосы, я чувствовала тепло на затылке, влажное и будоражащее. Ей было страшно, ей должно было быть страшно. Потому что даже я была в ужасе. — Ты не можешь. — Я могу, — сказала она примирительно, так успокаивают плачущее дитя, убеждая его при этом в своей правоте. — Значит, можешь и отступить, — она никогда не навредит мне, в этом я была убеждена с тех самых пор, когда впервые встретила её и взглянула ей в глаза своими, поражёнными слепотой. — Ты всегда просишь много, девочка, — она говорила предостерегающе, но я слышала улыбку в её голосе. — Но что ты отдашь взамен? Чужие пальцы неожиданно сжались у меня под рёбрами, и только в тот момент я поняла, что Беллатрикс больше не могла ни говорить, ни пошевелиться. Только беспомощно сжимать пальцы, пытаясь прорваться через оцепенение. Смерть влияла на неё, но позволяла слушать, она играла с нами обеими, беззлобно, но искусно. Пусть я раскрыла бы сотни тайн, пусть поплатилась бы столько же раз, но в это мгновение я больше не боялась быть обнажённой, потому с лёгкостью вытолкнула слово изо рта. — Всё. Мне показалось, что дрогнуло само пространство, пошло рябью, и в тот же миг стало светлее. Не было ни шума, ни взрывов, ни дождя — было утро, была женщина, замершая позади, и та, что тянула к моей щеке руку. Как тогда, в лесу. Она погладила меня по щеке и улыбнулась. На её старом-молодом лице сияла улыбка, даровавшая мне спокойствие. — Хорошо, я тебе верю, — сказала она, опуская руку. — И сегодня не возьму ничего. Нарцисса, стоящая в стороне, смотрела на меня так, будто видела впервые. Мне же было нечего ответить ей. Смерть исчезла, словно её и не было никогда, и я ощутила всем телом, когда оцепенение спало с Беллатрикс. Я боялась повернуться к ней и взглянуть в её лицо, я боялась увидеть страх и презрение. Но когда всё же обернулась, не нашла ни того, ни другого. Только бесконечную печаль, потому что всё то время, пока Смерть была рядом, Беллатрикс смотрела на сестру, чьё присутствие стало для неё явным из-за близости Смерти. — Идёмте домой, профессор, — сказала я, чувствуя, как печаль и усталость бьются и о мой берег. — Самое время есть яблочный пирог. Она взглянула на меня, на протянутую к ней руку, а затем пошла следом. Пахло зарёй и скорбью — всюду цвела борония мегастигма.