Раз, два, три

В землю сырую лопата входит легко и свободно, будто масло ножом режешь, да только из-за этого теперь весь он в этой грязи. Она забивается под ногти, липнет к ладоням, к рукавам, к сапогам, на лице отвратительными разводами остаётся, когда парень пытается убрать с глаз свои надоедливые волосы, — комья и в них запутываются, в колтуны превращаясь, которые до самой смерти расчесать он будет не в силах. Дождь с неба льёт нескончаемым градом, а тучи над непокрытой головой сгущаются всё сильнее. Нет более смысла их вычёсывать. Раз. На кладбище кроме него никого: пустота, мрак, холод. Тишина стоит мёртвая, только глухие удары лопаты о землю да хлюпанье воды под ногами вечный покой мертвецов нарушают. Вся эта атмосфера гнетёт, в тоску горькую вгоняя словно хлыстом, но для несчастного писаря подобное уже вполне привычно. Лопата, земля, дождь, да он с могилой на пару — разве не так всю жизнь было? И мачеху когда хоронил, и бабку, и друга своего школьного, который единственный не бил его камнями за хатами. Тесак всех хоронил. В детстве — кошек соседских с собаками, а чуть позже — и самих соседей. И ежели в Диканьке умирал кто, все сразу к нему шли: то ли это сам парень виноват, что такой безотказный на свет Божий уродился, то ли просто лопата у него крепче других на селе была. Даже дивчин, убитых Всадником, закапывать казаки с собой звали, и с Гоголем он помогал, который хоть и вылез потом обратно, и с Данишевскими тоже. Он никому не отказывал. Мертвые отказа не примут, так уж заведено, но в этот раз копать было сложней всего. И дело не в дожде вовсе, не в усталости; и пустяки, что мозоли на руках жгли нещадно, а спина мучительно ныла — хуже всего этого то, что у парня в голове, в душе и на сердце творилось. Александр ведь был ближе для него, чем любой другой человек на земле. Именно он его вылепил, он его на ноги поднял, когда Тесак от жрущего изнутри чувства одиночества был уже готов грех на душу взять, руки на себя наложив, но только Бинх не позволил. Узнал он когда, что с писарем его творилось, успокоил вначале, пригрел, а потом — таких тумаков надавал, что у парня до сих пор, кажется, всё тело ломило. Оно и к счастью. Тесак ему был благодарен, до самой смерти должником клялся быть — а оно вон как получилось. И ему могилу роет теперь. Хрусть — лопата с противным треском входит в какую-то гнилую доску; с дерева, громко крича и хлопая крыльями, слетает ворон, и парню приходится лезть в сырую могилу руками, чтобы эту самую доску достать. Работа в участке спасала, снова хотелось жить и с чистого листа всё начать, только бы с таким человеком, как Александр Христофорович, просто рядом находиться; хотелось помогать кому-то, и, прежде всего, себе самому доказать, что он не только могилы копать умеет. Ну, а вышло что? Вышло как всегда. Тесак глаза закрывает и зубы сжимает до боли, сильнее лопату в землю вгоняя, — ничего ему уже поможет, не выручит, не вытащит из этой бездны отчаянья, в которой он по шею увяз, голову задрав к небу и на носочках едва балансируя. Два. Больно. Очень-очень больно было ему, что сил даже дышать свободно не осталось совершенно. Он устал — смертельно устал могилы копать для всех своих близких; так измучился, что самому уже в эту бездонную яму, пасть кровожадную перед ним распахнувшую, прыгнуть хочется и не видеть, не чувствовать всего этого. «Где же я так нагрешил, Господи? За что ты заставляешь меня так страдать? — Тесак мысленно вопит, горло срывает часы напролёт от нескончаемого крика, но всё так же продолжает и продолжает усердно копать. Мутная вода затекала в сапоги, образовывая там уже небольшие озерца, и парень был абсолютно уверен, что сляжет теперь на несколько недель с болезнью. — Но коли из-за этого я буду мотаться в бреду и всё позабуду, то так даже лучше». И он не знает, хочет ли теперь вообще жить: хочет ли бороться за что-то, терпеть, разговаривать с людьми, его окружающими, да и просто дышать этим воздухом, который смертью уже насквозь пропитался. Ведь и сам Тесак, кажется, ей совсем пропах; запах этот въелся в каждый миллиметр кожи, в каждую клетку, нитку, из которой одежда пошита была — может, проклял его кто? Хотя, какая, впрочем, теперь вообще разница. Ведь с каждой вырытой ямой, с каждой горстью земли, с каждым трупом — Тесак медленно и болезненно умирал, вырывая из груди своей часть души и закапывая в могилы с несчастными, и ничего не мог с этим поделать. С Сашей, например, он хоронит целое сердце, что и приводит к окончательной гибели. Три. Гроб тяжёлым, глухим ударом опускается на дно, дождь усиливается, и, по-хорошему, именно в этот момент Тесак должен был бы заплакать. Он с трудом разгибается, дёргает резко плечами, лицо вытирая от пота грязным рукавом, и земля чёрная лезет в рот, забивается в нос, в глаза; разводов становится больше, они темнее, отвратительнее, и в темноте кладбища они чересчур сильно напоминают свежую кровь. Тесак должен был бы заплакать, но, вместо этого, навсегда перестаёт чувствовать вообще что-либо.