Игрушка дьявола

The Retuses - X

24 декабря 2016 Полтора месяца. Уже полтора месяца на этом чердаке в полной безызвестности. Чанбин приходил пару раз, проверял состояние, спрашивал, узнавал, рассматривал - делал всё, кроме того, что сейчас нужнее затхлого кислорода - информация, хотя бы малейшие её крупицы о происходящим за сводчатыми стенами, но нет. Ничего. Ни слова. А Чонин спрашивал, чуть ли не клещами пытался вытянуть, но демон лишь смотрел виновато и продолжал молчать, отстранённо проверяя всё ли порядке с печатью. С печатью-то может и порядок, чего не скажешь о мечущейся душе и агогизирующих мыслях. Потому что нужно знать, важно знать о Феликсе, о Хёнджине, о братьях, о чёртовом Крисе... хоть о ком-нибудь. Но всё, что было у Чона - кованая кровать, сквозящие окна, пара кресел и белые ангельские крылья за спиной. Крылья, служащие напоминанием, что путь в обычную человеческую жизнь ему теперь не просто закрыт, а залит бетоном и замазан сверху штукатуркой. Потому что и не человек он больше, даже не половинчатый демон-ангел, а антихрист - маленькая бомба замедленного действия, совершенное оружие - называйте как хотите. Потому что даже печать древнейшего не может скрыть сущность, не может вернуть человеческий облик. Чанбин говорит, что если сердце бьётся, значит человек внутри жив, дышит, чувствует, страдает, радуется. На биологическом уровне жив. А внутри всё умирать начало уже давно и испустило последний вздох, когда сердце самого дорого человека прошил насквозь кинжал. Так странно... демон, убивший причину жить, сейчас старается уберечь от монстра, своего же господина так, будто от того, убережёт он хрупкую человеческую жизнь или нет, зависит его собственная. Диссонанс, но что поделать. Казалось бы, впору Со всей душой ненавидеть, отталкивать, огрызаться, но в сердце штиль, а в голове всё по полочкам. Ни обиды, ни злости, только понимание, что так было нужно, что забрал он не лучшего друга и семью Ян Чонина, а предназначенного ему самой судьбой человека. Что Феликс сам согласился, сам пошёл за ним, что с Чоном они расстались отнюдь не навсегда, а на время. Что Ян сам бы, не думая, сделал так же, если Хван предложил. За вечность рядом с ним, хоть кинжал в сердце, хоть на куски от взрыва, хоть... хоть что. Но Чан. Личное проклятье Чона. Его страшнейший кошмар, невыносимая боль, прекрасное наваждение. Личный сорт смертельного наркотика. От него хочется убежать, спрятаться туда, где не найдёт. От одной только мысли о нем всё тело цепенеет от ужаса и отвратительного трепета, такого противоестественного и извращённого, что к горлу ком подкатывается. От его прикосновений, его голоса, запаха, взгляда нутро инстинктивно бросается в бегство, но стоит демону только дотронуться, слово сказать - сердце в лужу, мысли всмятку, тело грёбаный пластилин, мягкий, податливый. Хочется растечься у ног монстра, выгнуться, отдаться в руки и скулить, звать как кошка в течку. Звать, а на периферии сознания слушать, как воспалённый мозг вопит о неправильности и омерзительности таких желаний. Ни к нему, ни к личному мучителю. Ни к тому, к кому в трезвом уме и твёрдой памяти на пушечный выстрел бы не подошёл. Тем более ни к тому, кто, видимо, окончательно слетел с катушек, иначе с чего бы демону войны дёргаться и отводить темнеющие от ужаса глаза при любом упоминании имени? Чанбин не выпускает за пределы барьера, даже окна лишний раз открывать запрещает. На сколько же затянется эта непонятная игра в прятки?.. - Эй, о чём задумался? Ян обернулся, оглядывая Тэуна, что-то увлечённо вырисовывающего на небольшом холсте. Встряхнув крыльями и отправив в полёт несколько перьев, ангел подполз к парню и, устроив локти на его ноге, наконец, посмотрел на полотно. - Это невероятно. Как ты это делаешь? - На холсте была изображена его точная копия. Маленький ангел сидел на полу, скрестив ноги и раскидав белоснежные крылья по старому паркету. На скрещенных ногах лежала открытая книга, страницы её приподнятые ветром вот-вот и должны перевернуться, но мальчик этого не видит, взгляд его, слишком живой для изображения маслом, направлен куда-то в сторону занавешенного окна, подёрнут дымкой мыслей и переживаний, от-того становится нечётким и туманным. Старый, поношенный свитер, слишком большой для него, съезжает с плеча, и ангел тянется его поправить, но рука застывает, лишь касаясь тёплой горловины. Картина, кажется, уже почти полностью закончена, и Пак сейчас добавляет финальные штрихи в фон. - Так... красиво... Это правда я? - Ты. Кто же ещё? - Старший усмехнулся, запустив свободную руку в длинные волосы. - Раньше мне часто говорили, что это талант, что меня ждёт блестящее будущее. Как видишь, моё будущее - подвальная тату студия и забытая богом пыльная однушка на пятом этаже. Как по мне, ни хера это не блестит. Он убрал кисти и, тяжело вздохнув, повернулся к Яну. - Замёрз? Иди ко мне. - Чон отдаётся в протянутые руки и, поджав холодные ноги, усаживается на чужих коленях, утыкается носом куда-то в сгиб плеча и спокойно дышит теплым запахом. Тэ опять проходится пальцами по чёрным локонам. - Ты станешь знаменитым. Люди будут ходить на твои выставки и имя твоё будет на слуху. Ты просто сдался раньше времени, но знай, у тебя всё получится. - Это божественное предзнаменование? - Пак смеётся, стараясь заглянуть в лицо младшего. - С таким очаровательным натурщиком я готов верить во всё! Яна поднимают с такой лёгкостью, будто тот и не весит ничего, несут на кровать, усаживают и кутают в одеяло по самый нос. Младший на это пусть и фыркает, но потом улыбается и тянется для объятий, на которые тут же отвечают, окутывая простым человеческим теплом. От этого почему-то становится до слёз тоскливо и внутри что-то волнительно всклокачивается и съёживается. Тоска постепенно сменяется какой-то странной смешанной эмоцией, причём настолько противоречивой, постепенно раздирающей что-то внутри грудины. Вспышки страха, сменяемые острой и жгучей яростью, переходят в отчаяние, чуть ли не панику, настолько мощную, что невольно в уголках глаз на ресницах застывают слёзы. Весь этот шквал чувств доходит до него будто бы откуда-то из далеко, как если бы он пытался ощутить чужое дыхание стоя за ширмой. Будто все эти эмоции были далёкими, размытыми, будто и не его вовсе... не его?.. Понимание того, что что-то не так, приходит через считанные секунды. Мальчик застывает. Чон прислушивается к себе, пытаясь угомонить сошедшее с ума сердце и понять причину просачивающегося через сознания липкого страха и холодеет от ужаса, когда натыкается на маленькую брешь в районе солнечного сплетения. Места, где Бин запечатал его силу. А брешь в печати может появиться только если её создатель больше не в состоянии поддерживать достаточное количество энергии для её удержания. Дальше рассуждать просто не хватает духа. Сколько осталось времени? Сутки? Час? Минута? Сколько осталось времени до "долгожданной встречи"? - Ты чего дрожишь? Он дрожит? - Холодно просто, откуда-то сквозит. Тэ опять обнимает его, в этот раз крепче, гладя ладонями между крыльями, пытаясь нагреть кожу. Ян стирает выступившие слёзы о сгиб плеча старшего, тот к счастью не замечает. Надо увести Тэуна до того, как он придёт. Он не даст ещё одному неповинному человеку погибнуть просто потому, что тому не повезло повстречать Чонина. Но напоследок... - Хён, можешь пообещать одну вещь? - Чон дожидается лёгкого кивка от старшего. Тот сейчас выглядит таким спокойным, умиротворённым, совсем не таким каким был в их первую встречу. Ушли тёмные круги, скулы порозовели, он начал улыбаться. Но самое главное, его глаза снова заблестели как на тех фотографиях из вуза, он снова начал рисовать. Ян, наверное, впервые за долгое время почувствовал, что появился в чьей-то жизни не просто так. - Все картины, которые ты нарисовал за это время, сделай так, чтоб их увидели люди. Знаю, ты винишь себя за упущенные возможности, но это было тогда. Любая птица, даже самая красивая и сильная, сложив крылья, разобьётся о камни, а ты должен взлететь высоко, понимаешь? Взлететь на свою заслуженную высоту. Я хочу, чтоб через много лет, когда мы встретимся с тобой, ты обрёл ту славу, которую заслуживаешь, чтоб улыбнулся мне как сейчас и сказал твоё любимое: "Не идеально, конечно, но тебе нравится, малыш?" - А ты как всегда ответишь: "Да что для тебя вообще идеал тогда!?" и опять скорчишь эту очаровательную рожицу. - Нет. Тогда я расскажу тебе свою историю. Идёт? Пак, встрепенувшись, отстранился и наклонился к мальчику, заглядывая в глаза, из-за чего отросшие волосы упали на лицо, оставляя только чёрные огни глаз светиться из-под чёлки. Он смотрел необычно серьёзно, вглядывался куда-то в глубь голубых глаз, пытаясь найти фальшь в только что высказанной фразе. Ведь сколько бы он не уговаривал, Ян наотрез отказался рассказывать, кто и откуда он, почему оказалось на чердаке и почему не улетает, почему постоянно витает в своих мыслях и о чём думает. Обронил лишь пару загадочных фраз в один из вечеров и больше ни слова о прошлом. - Ради такого я хоть до Лувра доберусь. Главное, сдержи своё обещание. - И ты. Между ними повисло странное молчание, будто какая-то неведомая сила закрепляла их маленькую сделку незримой печатью. Каждый смотрел в глаза другому, безмолвно прося выполнить обещание, и возможно уже в тот момент каждый чувствовал скорое расставание, просто один пытался принять факт как данность, а другой - отогнать неприятное предчувствие. - Ладно, ты говорил, что сегодня в 5 уйдёшь работать в студию, у тебя осталось полчаса. Чон с улыбкой наблюдал, как Тэ, чуть не кубарем скатившись с кровати, хватает приготовленную сумку со всем необходим, находу закидывает телефон и наушники, тихо матерясь под нос. Затем подходит к младшему и тот уже сам притягивает Пака для крепких объятий. Оставлять этого лохматого парня не хочется зубного скрежета, потому что эти полтора месяца были самыми спокойные за последние 10 лет его проклятой жизни, такими человеческими и простыми, Чонин бы многим пожертвовал только бы продлить эту тихую жизнь на чердаке хотя бы на день, смотреть как красивые сильные руки намешивали нужные оттенки на деревянной палитре и делали аккуратные мазки, как сосредоточено Тэ хмурил чёрные брови и прикусывал нижнюю губу, как улыбался, щуря тёмные глаза, когда шутил, как они вместе смеялись и как Ян завязывал его длинные волосы в хвостик или пучок на макушке. Тогда старший выглядел очень привлекательно, как сошедшая с обложек модель, а Чон его фотографировал на принесённую Паком плёнку. Как они подолгу обнимались или лежали в обнимку просто потому что обоим это было нужнее воздуха. Но сейчас каждая минута рядом с младшим для Тэуна может оказаться последней, поэтому в последний раз вдохнув запах одеколона, он отпускает, вглядываясь в красивое лицо, улыбается нежно и грустно, а Тэ проводит кончиками пальцев по гладкой щеке, смотрит нежно и задумчиво и, наконец, отходит, уже спускаясь по лестнице, быстро оборачивает и взмахивает рукой. - До завтра, ангел. - До встречи.

***

Стемнело слишком быстро. Уличный фонарь под окном старой пятиэтажки на последнем издыхании выдавливал из себя тусклый холодный свет, который еле-еле проникал в чердачное окно. Окно было открыто. Потоки ветра подхватывали свисающую с потолка ткань, отбрасывая на пол причудливые полупрозрачные переливы. Они же струились по худым голым ногам и разбросанным по доскам крыльям, потерявшим свою белизну, часть перьев обуглилась и заострилась, а половина чёрных прядей утратила свой цвет и блестела сединой на свету. Чон сидел на полу в одной рубашке, но холода почти не чувствовал то ли потому что уже слишком замёрз, то ли собственная энергия, клубившаяся вокруг, сохраняла тепло в теле, не давая его хозяину покинуть этот мир раньше положенного. Печать почти распалась и теперь Ян ждал. В голове играла песня, которую часто напевал Тэун пока рисовал. Сейчас же для него она звучала как никогда правильно и иронично в то же время

Почём твоей звезде сиять, Себя сжигая в небе ясном? Сегодня смейся, завтра плачь Грядущим дням чего не знать Почём твоей звезде погаснуть?

Зачем бороться, если в итоге ты всё равно будешь лежать холодным телом с мутными глазами? Зачем сейчас он пытался придумать как сбежать от монстра, если его всё равно найдут? Сейчас он убежит, затеряется в холодных сеульских трущобах, потеряет силы, а что толку? Он найдёт, сам ли или пошлёт своих ищеек, не важно, ведь по итогу сделает всё, что захочет сделать. Плачь, не плачь, скули, не скули - ему всё равно. Чонин убежал без его ведома, уже совершил ошибку, непростительный проступок - не послушался хозяина. Но зачем тогда нужны были все эти жертвы? К чему эти 10 лет борьбы, страданий и потерь? Для чего он, каждый раз падая всё ниже, поднимался и, сжав зубы, шёл дальше? Неужели он, переживя отказ от семьи, разлуку с любыми человеком, смерть лучшего друга, шагнёт с табуретки только из-за страха встречи с ним? Неужели он настолько слабый? Неужели он в праве решать, когда Ян погаснет окончательно?..

Закрой глаза, ступай на лёд Считай до ста и падай в воду И пусть к чертям тебя несёт Тебе сегодня не везёт

А ведь ему и правда нечего терять. Уже нечего. Всё, что него осталось - его собственное тело, хотя и оно ещё до рождения было выкуплено, поэтому вопрос времени, когда его отберут. Так чего же ему бояться? - Чего мне бояться, скажи мне? - Чон встаёт, чуть пошатываясь, раскидывая руки и оглядывая пустую комнату, погружённую в темноту. - Смерти? Я к ней был готов ещё тогда, когда впервые попытался покончить с собой. Помнишь, кто меня остановил? Ты. Последнее слово, вырвавшееся криком, звонко ударяется о сводчатые стены и отдаётся эхом. Дыхание становится рваным и поверхностным, руки, сжимающие рукава рубашки, дрожат, ногти оставляют на ладонях полумесяцы-лунки. Пробивает на смех и слёзы. Не страха, нет, может отчаяния или беспомощности. Но не страха. - Может мне стоит бояться одиночества? - Ян всё таки смеётся, хрипло, закидывая голову, стягивая волосы в кулаки, пытаясь вырвать их с корнем. - Феликс умер. Умер, твою мать, забрав с собой мою человеческую душу, за ним ушёл и Хёнджин, не оставив мне ни возможности почувствовать то тепло, которое я чувствовал с ними! Ты же сжигаешь меня дотла своими пальцами, обжигаешь меня даже взглядом. Я либо умираю от холода, либо горю адским пламенем. Я уже одинок, мне не страшно! Я не боюсь ни боли, ни мучений, так скажи мне, сволочь, чего же мне бояться?! Мальчик оседает на колени, на паркет падают слёзы и пара капель крови из прокушенного языка. Внутри всё кипит - ярость, беспомощность, ненависть, гнев, обида, сжирающая всё святое пустота. Он кричит. Кричит не своим голосом, бьёт кулаками о доски, разбивая костяшки в мясо, и размазывает кровь по лицу и рубашке. Исчезнуть из этой комнаты, этого города, этого света, перестать существовать. В груди горят ожоги от переизбытка чувств, кажется даже кожа плавится и опадает или это он сдирать её ногтями? Не прекращать борьбу, биться до конца за свою жизнь, за остатки чести и достоинства. Опять вскакивает на ноги, подбегает к люку, ведущему на лестничную клетку, дёргает, но с рычанием опускает обратно. Он не сбежит, он останется, дождётся, выскажет всё, выцарапает его красные глаза и растопчет своими же ногами, чтобы действительно больше ничего не бояться. Ян мечется как умалишенный, озирается по сторонам, смотря дикими огромными глазами во все тёмные углы. Слёзы текут непрерывным ручьём, но он не замечает, только ещё больше размазывает по лицу кровь с рук. Кожа на губах лопается, он зарываться руками в волосы. Он где-то близко.

Уходи Бог с тобой Что ведёт тебя вперёд То принесёт тебя домой

- Я знаю, что ты здесь! - Голос уже хрипит, не поддаётся, он Чон рвёт связки, пытаясь докричаться до мглы, клубящейся по углам. - Что? Любуешься тем, что видишь?! Нравится то, до чего ты довёл меня? Ну нравится же, да?! Ты садист, тебе нравится, я знаю. Или ты на вопрос ответить можешь? Сказать нечего?!

Уходи Бог с тобой Что ведёт тебя вперёд То принесёт тебя домой

Тихо. Только хрипы из сорванного горла. Чонин пытается отдышаться, с остервенением трёт глаза, стараясь избавится от жгучей влаги, но всё тщетно. Капельки крови, стёкшие с губ, скапливаются на подбородке и падают вниз, попадая на голые ступни.

Бог

Он закрывает ладонями лицо, раскачиваясь из стороны в сторону. Тишина колошматит по барабанным перепонкам, теперь и они, кажется, кровоточат. Ян чувствует себя большой открытой кровящей раной. Он не понимает почему так тихо. Ведь он стоит за спиной. - Чего мне бояться? Собственный шёпот оглушает. - Меня. Пришёл. Младший блаженно улыбается из-за чего новые кровавые дорожки бегут к шее. Прикрыв глаза, он оборачивается, оказываясь в тени того, кого так долго ждал. Стоит так близко, что чувствуется запах гари и копоти от одежды, и дышит шумно, будто это он сейчас рвал глотку, крича в пустоту. По подбородку проходятся обжигающе горячие пальцы, царапая нежную кожу острыми когтями. Чон наконец открывает глаза, чтоб проследить, как он подносит пальцы к губам и языком слизывает бардовые капли. Главное - не смотреть в глаза. - Ты прав, я любовался. - Голос, глубокий и пронизывающий, будоражит расшатанные нервы, и Чон запоздало понимает, что ноги его всё таки подводят. Его вовремя подхватывают, прижимая к широкой груди, от чего измученный мальчик окончательно плывёт. - Ты и сам прекрасно знаешь, чего ты боишься. Ян заторможено мотает головой, утыкаясь носом в чужое плечо, и жмурится. Такое умиротворение и прекрасное ощущение целостности. Мозги работают с натяжкой, хочется провалиться в темноту и проспать так часов 20. Слабость после срыва накрывает постепенно, глушит инстинкты, путает мысли, поэтому он не сразу понимает, что его голову поднимают, заставляют запрокинуть назад и посмотреть в лицо напротив. И тогда Чонин вспоминает, чего он боится на самом деле. Багряные глаза горят в темноте. Кровь циркулирует вокруг зрачка, такого неестественно чёрного, будто поглощающего весь свет. Потерявшую бдительность жертву затягивает в эту воронку животного ужаса и пока бедняжка в оцепенении смотрит в глаза своему убийце, тот обвивается вокруг её тонкой шейки и ломает трахею. Чонин вспоминает, что боится этой чернильной темноты, из которой состоит весь Чан, каждый миллиметр его тела, каждая его хищная улыбка, каждый завиток его пепельно-белых волос. Всё состоит из тьмы, безумия и жажды крови. Тело сотрясает мелкой дрожью, конечности перестают слушаться, а он всё смотрит в эти глаза, погружаясь в пучины своего худшего кошмара. Крис улыбается широко наслаждаясь слабостью и бессилием своего мальчика. Он приближается почти вплотную к бледному личику, выдыхая в подрагивающие израненные губы раскалённый воздух, ловя сладкие прерывистые всхлипы. - Ну же, скажи это. - Чан сдерживает себя, чтоб не укусить дернувшийся кадык на хрупкой шейке. - Мне... с-страшно,.. мне... очень страшно, Чан.. - Ян будто растворяется в этом ужасе, сплетается с ним, становится одним нераздельно целым. Он хочет почувствовать защищённость, хотя бы мнимую безопасность, тепло, он хочет почувствовать себя нужным. Поэтому льнёт к сильному телу, из последних сил старается спастись от пугающего кровавого водоворота, но тот никак не оставляет больное сознание. - Прошу, помоги... умоляю. - Да, моему непослушному малышу страшно. - Демон с наслаждением сжимает тонкую талию, прижимая вплотную к себе висящего на нём Чона. - Пора возвращаться домой. На секунду комната погружается во мрак, но в следующее мгновение Дьявол растворяется с мальчиком на руках, ни оставляя ни следа чужого присутствия - ни мятых простыней, ни разбросанных по углам перьев, ни кровавых разводов на полу. Лишь пустота.