По ту сторону

— Ты не думал, что так случится… — Я, наверное… надеялся, всегда. — Я… тоже, но не позволял себе даже надеяться. — Что это было, Марк? — Я не знаю. Но это было… великолепно. — Я так и знал, что так будет… я всегда знал. — О, Митра, я был редкостным дураком… — Боги здесь ни при чём… — Тебе холодно? — Не знаю, наверное, нет. — Я думал, что потерял тебя. — Не потерял. — Да. — Ты помнишь, зачем мы здесь? — Да. — Мы найдём его. — Да. — Но я сейчас думаю только о том, что мы, кажется, уже нашли. — И я. Что мы уже нашли. — Костёр разгорелся… — Да. — Одежда высохнет, и мы пойдём. — Она не скоро высохнет… — Я знаю. -Я всё ещё не верю… — Mo gradh. — М-м? — Mo gradh… — Что это? — Ты знаешь. ЭПИЛОГ Жаркий июльский полдень, наполненный низким гудением пчёл и благоуханием магнолий и роз, росших во дворе небольшого белого дома, навевал блаженную дрёму; ослепительно сверкающее вдалеке море цвета бирюзы сливалось с бескрайним чистым горизонтом. Тяжёлые виноградные лозы гнулись к земле под тяжестью ещё зелёных кистей, обещающих добрый урожай; чуть поодаль, на пригорке, раскинулись поля пшеницы и ячменя, радующих взор своим изобилием. В загоне, устроенном неподалёку от длинной приземистой конюшни, резвились двое жеребят — чёрный как смоль и белый как снег, с длинными нестрижеными хвостами и гривами, которые трепал тёплый ласковый ветер. Облокотившись на грубо отёсанную жердь, Марк Аквила наблюдал за их игрой, слегка сощурившись от солнца и прикрыв глаза рукой, на пальце которой тускло поблёскивал перстень с тёмно-зелёным камнем. Его лицо слегка осунулось, но было покрыто ровным смуглым загаром; и глаза казались ещё зеленее и прозрачнее под ровными линиями тёмных бровей, между которыми пролегла складка, делавшая его старше. Прошло три года с тех пор, как они вернулись в Каллеву с триумфальной находкой, с тех пор, как Рим восстановил честь Девятого легиона и пожаловал Марку земли в родной Этрурии, где даже зимой распускаются цветы, а лето жаркое как сердце костра, согревающего в холодную ночь. Три года с тех пор, как завершилось их путешествие в поисках золотого орла. И чуть меньше — с тех пор, как из его жизни исчез Эска. Он исчез внезапно, словно бежал — пока Марк, обласканный Римом, терпеливо сносил почести и благословения цезаря, пока без конца рассказывал их долгую и страшную историю, Эска всё время был подле него, деля с ним жизнь и славу на двоих, но что-то надломилось в них обоих после возвращения: то ли остались позади лишения, сближавшие их, то ли любовь их была настолько же сильна, насколько не умела и не могла существовать без постоянного страха потери. Они делили дом и постель в Каллеве, триумф и почести в Риме, но не сумели разделить спокойствие и безопасность, которые отныне сопровождали их повсюду. Больше не нужно было бежать, решать, спасать, рискуя жизнью, защищать, терять и обретать заново. А они умели только так. Марк до сих пор не мог понять, что случилось тогда между ними, отчего они вдруг медленно, но неумолимо стали отдаляться друг от друга — он перебирал в памяти события, которые могли бы послужить роковым толчком к тому, что произошло. То ли косые взгляды и пересуды за спиной. То ли слишком мирная незнакомая жизнь и рутина, в которой им приходилось мириться с тем, на что во время путешествия они просто не обращали внимания. То ли смутная, тщательно скрываемая Эской тоска по свободе, воспоминания, которые не отпускали, любовь, которая тогда казалась глотком воздуха, а потом превратилась в медленный яд. Марк не знал. И тогда отмахивался от этих мыслей, как от назойливых мух: всё хорошо, они живы, честь рода восстановлена, Эска рядом, что ещё желать? Он не желал замечать взглядов, в которых всё чаще сквозила непонятная тоска, невысказанные вопросы, непонимание — что происходит, почему всё тяжелее становится просто быть рядом, не говоря уже о том, чтобы ложиться вместе; то острое, всепоглощающее чувство, помноженное на страх потерять друг друга, которое овладели ими обоими в тот страшный день, превратилось в неловкость и неуверенность, отчаянная нежность уступила место дружеской снисходительности. Эска перестал быть рабом, но где-то внутри, оказавшись в безопасности и привычной Марку обстановке, оба вернулись к прежним отношениям — пусть и не явно, но подсознательно играя роли, навязанные им обществом и той жизнью, которую они вели до похода. Марк чувствовал себя свободным, как и прежде. Эска — нет. На земле, захваченной Римом, к нему вернулись его страхи, его чёрные воспоминания, желание мести, которую он так и не осуществил, и как он ни старался отождествлять Марка и Империю, они были связаны неразрывно — несмотря на пережитое. Это вновь был центурион, воин, который, не дрогнув, поведёт в бой свою когорту; он мог бы стать легатом, если бы Рим одобрил восстановление Девятого, и повести своих людей по стопам отца. И снова были бы кровь и смерть, дающие щедрые всходы на истерзанной земле Британии. Это было неразумно — думать так. Но Эска не мог иначе. И страдал, не имея возможности и сил изменить ситуацию. Любовь, отравленная чужим триумфом, кровавые следы которого тянулись из далёкого прошлого, была мучительной, отнимающей силы и жизнь. Лисёнок не умел летать, орёл не хотел опускаться на землю. Будь душевные раны бритта менее глубокими, всё могло бы быть иначе, ему хотелось в это верить. Но так не могло продолжаться слишком долго. И Марк не успел получить бумаги на земли, когда Эска первым сделал шаг, который вёл к горькой, отравленной мучениями, ненужной, но свободе. Он подманил жеребят, и они доверчиво подбежали к нему, тычась в ладонь мягкими губами; он ласково потрепал их гривы, погладил бархатные носы, заговорил с ними, называя по именам, каждое из которых рождало в его сердце тянущее ощущение боли. Он жил на этой маленькой ферме три долгих бессмысленных года, каждый день в мазохистском отчаянии перекатывая в памяти наизусть выученные моменты их близости, которые тесно сплетались с воспоминаниями о страхе, боли, ненависти, отчаянии и диком желании умереть, но защитить гордую золотую птицу. О том, как Эска бился с ним плечом к плечу, и в его глазах Марк видел отражение своей надежды и своей ярости. О том, как в ночь после последнего боя ему пришлось заглушить крик наслаждения, до крови закусив собственную ладонь. Это были воспоминания, которые не дарили ему ничего, кроме постоянной и острой душевной боли, но он не мог не возвращаться к ним каждый день, что провёл на этой земле, в окружении медовых ароматов цветущего луга и глубокого синего неба, с которого никогда не шёл и не будет идти снег. Здесь он жил отшельником, занимался виноградом и лошадьми, иногда выезжал поохотиться, вставал рано — по старой военной привычке, ложился после заката и часто лежал без сна, поглаживая застарелый шрам на колене и вспоминая о тёплых руках, которые несли облегчение боли, и губах, целующих извилистый рубец на смуглой коже. Он уговаривал себя держаться, забыть, не вспоминать никогда, но едва ночь опускалась тёплым покрывалом на землю, Эска снова оказывался рядом — призраком, полным пугающей жизни, с янтарным отблеском в серых глазах. Он не предал его тогда, во время похода, но сделал это потом, и Марк, задыхаясь от горя, обиды, отчаяния, не мог ни осудить его, ни забыть. Любовь, которая родилась в таких муках, никак не хотела умирать легко. Вот уже три года длилась её агония, но она не сдавалась, наполняя каждый день Марка страданиями. Он терпел и покорно ждал, когда всё кончится. Это всё, что ему оставалось делать. Орион ткнулся носом в его ладонь, выпрашивая угощение, и Марк, улыбаясь, вынул из-за пояса маленький мешочек с кусочками тростникового сахара. Цитус нетерпеливо отпихнул чёрного жеребёнка и тоже потянулся к нему, пританцовывая на месте. Марк сунул каждому по маленькому кусочку лакомства и, потрепав их по шелковистым гривам, отвернулся. На душе у него было спокойно и пусто, как в заброшенном доме, куда много лет не возвращались хозяева, и он со смутной благодарностью принимал это ощущение, которое давало ему временное избавление от ноющей боли в сердце. Направившись к дому, он остановился на полпути, застигнутый врасплох зовом слуги, который вприпрыжку бежал к нему от ворот наискосок через залитый полуденным солнцем двор. Повернув голову и щурясь, он смотрел, как шустрый мальчик подбегает к нему, запыхавшись, и радостно выпаливает: — Господин, там к вам гонец из Рима… Марк вздрогнул и нахмурился; с чего бы Риму вспоминать о нём, чья слава давно померкла перед подвигами других героев, а мирная фермерская жизнь не настолько привлекает внимание, как военные успехи, но, возможно, о нём вспомнили, чтобы пригласить на один из торжественных смотров, периодически устраиваемых цезарем при дворе. Он кивнул мальчишке и не спеша направился к воротам, в створе которых, на фоне ослепительного неба, маячил силуэт человека верхом на лошади. Что-то дрогнуло в его сердце, внезапно, словно оборвалось и рухнуло в блаженную пропасть, едва он приблизился к всаднику настолько, что сумел рассмотреть чёткий абрис плеч, горделивый поворот головы, руку, легко упирающуюся в бедро — знакомым до слёз, самоуверенным жестом. Он замер, не веря своим глазам, ошеломлённый настолько, что на миг утратил способность дышать, и только сердце жило в нём в этот миг, похожее на золотую птицу, медленно расправляющую крылья. Всадник соскользнул на землю; невысокий и стройный, он двигался с прирождённой грацией охотника, звериным изяществом, словно в жилах его текла кровь маленького свирепого хищника. Солнце вызолотило его волосы, по обыкновению взлохмаченные ветром, дрожало на ресницах, его сияние подчёркивало гордую и странную красоту угловатого лица, на котором смеялись серые, как небо над Британией, глаза. Марк покачнулся, но устоял, жадно и недоверчиво глядя на него; он не понимал, не верил до конца, но уже чувствовал, как растёт в нём безудержная радость, сжимающая горло, и безумная надежда, что его мучениям наступает конец. — Как… как ты меня нашёл? — прошептал он и с удивлением понял, что золотая птица его сердца, наконец, расправила крылья и приготовилась взмыть в небо. — Лиса чует дичь по запаху за много миль, Марк Аквила, — засмеялся Эска, и в его голосе было столько нежности, что хватило бы на двоих на много лет вперёд.