Dio's Bizarre Adventure

Он не помнил уже, когда ему было так же мучительно больно, и все его тело разрывалось на части изнутри. Быть может, это было всегда? Но нет, даже в этом невыносимо сумасшедшем полубреду, не помня себя самого от жара, он знал одно — навеки вечные прошлое его не покинет, заставляя лишь гореть.       Кругом было душно и темно настолько, что даже вампиру невозможно было что-либо разглядеть. Неизвестно от чего спертый воздух, от которого сильнее всего хотелось поскорее найти окно, распахнуть его и наконец глубоко вдохнуть свежесть снаружи, постепенно сменялся вместе с едва уловимым движением вязкой, будто бы липкой темнотой. Он шёл дальше без хотя бы малейшего представления о том, где же он. Со спины повеяло какой-то мертвой сыростью, но, обернувшись, Дио не увидел ничего, кроме всё того же беспросветного мрака, а он шёл всё дальше и дальше во тьму. Болезненную мрачную тишину стал незаметно сменять плохо слышимый даже его острому слуху шёпот, который больше походил на нескончаемый писк, усиливаясь с каждым шагом, но вместе с тем становясь всё тише, как чьи-то звуки.

— Хватит…

      Они хотели его забрать, он чувствовал, как в темноте к нему тянутся тысячи, миллионы душ, с великой жаждой ожидая часа жестокой расплаты. Их было так много, шёпот голосов превратился в мерзкое звучание, как после взрыва, от которого разрывались перепонки, и хотелось заткнуть уши, однако стоило только Брандо прижать ладони к ушам, как ультразвук стал сильнее, словно исходя не из пространства вокруг, а из его же головы. Подсознательно хотелось закричать в ответ этому шуму в ушах, но он словно бы лишился голоса и ничего не мог вырвать из себя, кроме тишины, сколько не надрывался до болезненного хрипа в измученном и изодранном криками горле. А звук и тьма сводили с ума, заставляя согнуться и опуститься на пол, сжимаясь в ком от непрекращающейся пытки. Но в это же мгновение всё стихло, словно ничего и не было. Он вновь открыл глаза и увидел вдалеке приятный глазам, как это было ни странно и непривычно, свет, сколько бы ни был тот ярок и резок среди этой кромешной тьмы. И был лишь чуть слышимый, какой-то родной голос, давно забытый, от чего Дио точно знал, он его не обманет и даже в мыслях не сделает ему дурного… В этом голосе было нечто нежное, теплое и так быстро угасающее, что вампиру невольно стало больно — сколько бы он ни силился, душный воздух не позволял его мыслям и памяти вырваться из жестокой клетки на свободу, чтобы узнать не этот звук, но… Когда же именно он его слышал?

— Постой.!

      Однако стоило только сделать слабый шаг навстречу лучу света, как нога, не найдя опоры, да и он сам, будто бы очутились в абсолютной пустоте, плавно и тихо отдаляясь от света. Теперь в голосе он мог уловить только горечь и разочарование и от того попытался прокричать что-то, возразить, а то и вовсе отчаянно оправдать себя за всё сотворённое и сделал ещё один неловкий шаг в этой гнусной пустоте, но отдаляться стал только быстрее. И тогда лишь он понял, что стремительно, хоть и незаметно для себя, падал всё ниже и ниже, как в ту же секунду всё внутри перевернулось и ударило груди, словно внутрь его истерзанной и спёртой грудной клетки вместо глотка воздуха вонзили раскаленное в адовом пламени железо, но почему-то даже эта немая боль не избавила от происходящего. Неужели он все ещё падает? Или уже давно остановился на месте? Как это странно, когда нельзя ничего ощутить, и все твои органы чувств будто бы, не то что парализовало, а они и вовсе не существовали когда-либо, следовательно и твоё сознание совершенно беззащитно, бесполезно. Словно бы его оголили перед другими, давая посмеяться над слабым и изничтоженным жизнью рассудком, который забыл, как именно можно ему ощутить «покой»… Свет исчез. Возможно, он всё же умер. И потому здесь?       Но это утешение испарилось так же быстро, как и возникло, когда наконец запахло гарью, которая шла словно отовсюду, но не было видно ни огня, ни какого-либо иного источника света. Подсознательно его тут же охватил довольно знакомый страх, быстро растекшийся по всему телу, но при этом ясно давая понять одно: «Только не это снова…», как внезапно в ту же самую секунду всё пространство охватило настоящее адское пламя, разгораясь со всех сторон и перекрывая все возможные пути к побегу. В горле и во рту опять появился этот соленый вкус крови, тело вновь перестало его слушаться, он снова был в огненной ловушке. Но на этот раз… Не было гроба чтобы бежать. — Где теперь твоя сила?.. — услышал он впереди другой голос, но всё так же с толикой сожаления, нежели презрения.       Нет, её не было и в помине, Дио был готов проговорить это ещё сто и тысячи раз, лишь бы это закончилось. Он попытался ринуться в пламя, чтобы найти выход, но не смог сдвинуться с места, чувствуя, как несметное число теней от черных рук тянут вниз, и лишь отчаянно попытался защититься от падающих балок поместья… Или это уже корабль? Он уже ничего не знал, а только всё никак не желал умирать, как другие. Губительное, жестокое солнце, море, что его поглотило навек, дом, ставший родным так поздно — везде ему суждено было только гореть. Он чувствовал кругом лишь жар и кровь, видел пламя, Его пустой взгляд перед собой и перерезанное горло. — Ни боли… Ни раскаяния. На дне ты родился… На дне тебе и надо было умереть — и то был голос, который никогда не простит и не даст спасения.       Сверху раздался громкий треск горящего потолка, ещё секунда — и это пламя станет для него вечной могилой, а там уже — жар самого Ада и немой ужасный вопль, который услышат все, кто только будет на это способен — и никто не отзовётся, сколько ни разрывай себя, сколько ни пытайся расковырять и вспороть себе грудную клетку, чтобы выдавить больше крика о помощи. Но Рай отвернулся от него, Он исчез и даже в последнюю минуту Дио не мог вытянуть из себя ни прощения, ни ярости, сколько бы ни горел изнутри.

***

      Почти неделю Брандо ломает лихорадка. Вампиры — почти что совершенные создания, но не в то время, когда долго морят самих себя голодом абсолютно сознательно. Но он понимал, что это необходимая жертва, даже если ему придется за свою прошлую жизнь расплатиться телом и рассудком. Сейчас же ощущения напоминали полудрёму и вся пережитая будто бы заново пронизывающая насквозь боль медленно растеклась по всему телу холодом и ознобом, все же тем самым вернув к сознанию. Изнурительный кашель, который он всё равно продолжал давить в себе из упрямства, действительно разрывал его тело изнутри, а жар и пески Египта не давали ему дышать. Вся неделя казалась вечностью в настоящей преисподней, выворачивала в постели наизнанку… Он много раз умолял про себя оставить его больной рассудок, говорил, что так было нужно, что иначе он не мог поступить. Лишь небесам известно, что с ним бы стало теперь, если бы не его слуги. Безусловно, людские методы не помогут его вылечить и тут справится лишь выдержка временем, насколько его хватит без крови: «Продержался в гробу сто лет, продержусь и дольше…», однако само их существование для Брандо стало каким-то небольшим напоминанием того, ради чего он все это терпит и будет терпеть.       И день за днём будет гнать от себя кошмар, который медленно его убивает, дабы не позволить быть убитыми другим.