Кровавое на белом

Они в сердце вражеской территории, но Кацура бежит куда-то достаточно целенаправленно, так что Гинтоки просто молча следует за ним. И, как оказалось, не только он. — Не бегите за нами, придурки! — кричит он за спину не отрывающейся от них компании Такасуги. — Вы уничтожили наш корабль! — визжит Матако. — Куда нам ещё бежать, идиот, за нами враги! — Вот и бегите в другую сторону! Кацура лавирует между складами и узкими проулками как настоящий ниндзя. Стекающиеся со всех сторон враги врезаются друг в друга с визгами, не способные разойтись спокойно, пихаются локтями, сами себя тормозя. — Сюда, — Кацура поворачивает ещё раз, и они натыкаются на крытый военный фургон, за рулём которого сидит огромный аманто-пират. Гинтоки делает рывок вперёд, чтобы обойти зазевавшегося Зуру и избавиться от аманто, но Зура хватает его за шиворот, тянет назад. — В кузов! — машет рукой аманто и заводит двигатель. Зура прыгает внутрь, и Гинтоки следует за ним, как и три прилипалы. Внутри грузовика обнаруживаются куро-мать с цыплёнком и ещё несколько огромных куриц и петухов. Они быстро рассаживаются по стоящим вдоль стенок фургона лавочкам и затихают, слушая, что происходит снаружи. Фургон куда-то едет, крики преследователей приближаются, а потом снова начинают отдаляться. Они едут по каменистой дороге и фургон нехило трясёт. Гинтоки внезапно чувствует себя совершенно разбитым и уставшим, пустой желудок жалобно бурчит, голова кружится, а от запаха биотоплива нещадно тошнит. Удивительно, но и компашка Такасуги, не смотря на явное недовольство, тем не менее выглядит сейчас достаточно мирно. Справа чувствуется горячее плечо Зуры, скрытое за слоями одежды и грязи, но Гинтоки тем не менее всё-равно прижимается к нему чуть плотнее, чтобы согреться. Куда бы они ни направлялись, сейчас от него ничего не зависит, так что можно позволить себе немного расслабиться. Зура рядом просто искрится от счастья. — Эй, Зура, что такого прекрасного у тебя случилось? — спрашивает Гинтоки. — Ты какой-то слишком уж радостный. — Ну, первая часть плана завершена успешно, — уверенно заявляет тот, обводя рукой троицу Такасуги. — Так что, вы поможете? — Обращается к ним. — Боюсь твоей оплаты не хватит и на это, — фыркает Такасуги, доставая из рукава трубку и покусывает её, снова пытаясь выглядеть безмятежно. Наверное он о том, о чём они договорились на корабле. Что бы это ни было, Гинтоки решил для себя не лезть в это, потому что это банально не его дело. Зура не ребёнок и может разобраться со своими проблемами самостоятельно. А Гинтоки будет концентрироваться только на тех его проблемах, которые доставляет он сам. — Мы заплатим за вашу помощь, — робко встревает куро-мать. — Я дочь вождя, и у нас есть несметные богатства, спрятанные от захватчиков. — Подойдёт, — немного погодя комментирует Такасуги. — Но на твой счёт, Зура, я тоже запишу. Несметные богатства звучат так замечательно, что даже у Гинтоки внутри разливается тепло. Или это всё плечо Зуры виновато. Усталость никуда не девается, и Гинтоки прикрывает глаза, слегка склоняя голову вбок, легонько касаясь головы Кацуры. Они ещё не разрешили свой конфликт, Зура всё ещё дуется, а Гинтоки всё ещё не признался. Но Зура не отодвигается, даже наоборот, расслабляется немного в ответ, и касание становится плотнее. — Я, кстати, веганка, и курицу не ем, — зачем-то заявляет Матако присутствующим под мерное гудение мотора и шелест дороги по ту сторону кузова.

*

В полудрёме кажется, что они едут целую вечность: сознание то выплывает на поверхность, то погружается обратно в темноту, в которой трясёт и знобит, но тем не менее так уютно от сидящего рядом тела и размеренного сопения Кацуры. Когда фургон останавливается, внутри начинаются перешёптывания до тех пор, пока полог не откидывается и снаружи не раздаётся радостный крик: — Глаша! Энрике! Мы так куд-ку-дах-волновались! Куромать с куросыном спускаются из фургона первыми, за ними следуют и остальные курицы. Компания Такасуги принимает выжидательную позицию, и Гинтоки первым встаёт, потягиваясь и спрыгивает наружу под слепящие лучи заходящего солнца, протягивая руку Кацуре. Кацура руку принимает — наверное ещё тоже не проснулся, и это совсем не кажется странным, — опирается на неё, выпрыгивая из кузова, и компашка следует за ним. — Это наши спасители! — куро-Глаша обводит самураев крылом, представляя их. — А это мой отец-вождь. — Добро пожаловать, — кланяется куро-вождь. — И спасибо за то, что спасли моих дочь и внука, мы перед вами в неоплатном долгу. — И будем ещё больше, отец! Они пообещали помочь нам в нашем восстании! Вместе мы спасем нашу деревню и планету от пиратов! — Только сначала отмоем их, — кривит клюв вождь, обводя взглядом всех, попавших в фонтан органического топлива. — Пожалуйста, не постесняйтесь использовать наши горячие источники.

*

Горячие источники хороши, даже очень хороши. Смыв основную грязь под душем, Гинтоки уже нежится в горячей воде. Гудящее тело отвечает радостной благодарностью, мышцы расслабляются, кажется даже ушибы и порезы заживать начинают. Рядом Зура пристроился, голову закинул, накрыв лицо полотенцем, белую шею выгнул свою. Капелька пота стекает по шее, и Гинтоки залипает на неё. — Совсем не феминистично, — раздаётся от входа в источник, и Гинтоки подпрыгивает на месте, оборачиваясь. Лоликонщик и Такасуги как ни в чём ни бывало погружаются в источники рядом, разгоняя вокруг волны своими телами. Гинтоки стискивает зубы, ворча: — Вы ещё что тут забыли? — Мы здесь благодаря вам, идиотам, — парирует Такасуги. — Так что уж будь так любезен не раздражать меня ещё больше своим трёпом. Видимо, лимит терпения и напускной расслабленности закончился на сегодняшний долгий день и у Такасуги. — Да ладно тебе, Шинске, не злись, — Кацура снимает с лица полотенце, наклоняя голову, и капелька сползает по его груди и теряется в бассейне. — Где бы мы ещё могли собраться втроём, как в старые добрые времена? Все ученики Шоё вместе. — Он складывает руки на груди, косясь на Гинтоки. — Заодно, может, помиритесь. — Мы не ссорились, — сложно промолчать под таким скептическим взглядом. — Ладно-ладно, я был не прав, я ужасно извиняюсь, Такасуги-сама, простите, что лазил по вашему кораблю, грубил и вспорол брюхо спасательной капсуле. Плохой день был, больше не повторится. Гинтоки бы на месте Такасуги сейчас явно глаз закатил так, что тот потом бы и не выкатился. Но Такасуги лишь прикрывает свой, скрывая эмоции, хотя губы явно слегка подрагивают от напряжения: — Значит, начиная с сейчас у тебя планируются только хорошие дни? — Определённо, — интенсивно кивает Гинтоки, подвигаясь поближе к Кацуре. — Сейчас попаримся, поедим, поспим, завтра планету спасём, и по домам радостные и дружные. А через десять-пятнадцать лет забегу на чай, как и обещал. А ведь и правда отлично звучит. Как говорится: хорошо составленное расписание на неделю — залог успешных дней. Горячая вода источников так приятно расслабляет уставшие мышцы, отогревает всё ещё фантомно окоченевшее после темницы корабля тело, да ещё и смывает вонь. Даже соседи уже не так бесят, как будто у них и правда встреча учеников Шоё. И лоликонщика. Так, лоликонщик всё-таки выбивается из встречи выпускников. А может это одна из тех встреч, куда надо было приходить плюс один? Гинтоки бы тогда все равно взял Зуру, или так не получится и нужен плюс один не из выпускников? Кого взять тогда? Кагура отпадает — девчачья встреча выпускников в девчачьем отделении источников. Шинпачи? Ему ещё пить нельзя — точно на второй круг не пойдёт. Мадао? Так тот скидываться не будет. Тацуму может? Заодно заплатит за всех, он же богатенький, наверное, со своим торговым флотом. Хотя кого тогда Зуре звать? Утку? Монстров вообще можно брать как плюс один? Стоп, а монстр вообще в какое отделение ходит — мужское или женское? Сложновато. Но всё равно даже как-то прикольно, как будто и правда просто на тусовку собрались. — Так и какой у вас план? — прерывает Такасуги важные размышления Гинтоки. — Что? — отвечают они одновременно с Зурой. Интересно, о чём тот думал? Наверняка, тоже о своей страшной утке, о чём же ещё. Прикольно даже, они уже даже думают как парочки — об одном и том же. — Ну, план. Как вы планировали вдвоём перебить всех врагов? — О, ничего специфического, — Зура горделиво задирает нос. — Зачастую, чем проще план — тем лучше. Так что мы просто планировали вломиться туда, спасти пленников, прогнать пиратов, да и всё, пожалуй. — Он разводит руками так, словно очевидные вещи ребёнку объясняет. Бровь Такасуги всё-таки дёргается. — Пожалуй, нам стоит этим заняться.

*

После онсена так хочется завалиться в выделенную комнату и расслабиться, но их ждёт еда (совершенно веганская, возможно не не связанная с признанием Матако). А потом долгая и нудная разработка плана. Гинтоки несколько раз почти отрубается, но острый локоть Кацуры, прилетающий под ребро, стойко возвращает его в скучный мир. Планирование тянется бесконечно, Гинтоки только примерно запоминает место аварийной встречи и забивает, оставляя всё на Зуру, с которым он всё равно будет завтра в паре. Когда он возвращается в комнату, уже далеко за полночь, и хочется просто упасть без сил и продрыхнуть без снов, но он сам напросился в комнату к Кацуре, чтобы быть поближе к нему (читай «как бы невзначай следить за ним, чтобы случайно не замутил ничего с Такасуги»). Так что просто завалиться и отрубиться не выходит, так как на соседнем футоне восседает Зура в полураспахнутом кимоно, самозабвенно расчесывая волосы. Волосы от серной воды онсена пушатся и никак не хотят укладываться спокойно, так что Гинтоки даже трогает немного от этого их небольшого сходства. Ну, сам-то Гинтоки, правда, сейчас выглядит как стопроцентный одуван, но чуть-чуть ведь похоже. — Нэ, Зура, — он поворачивается на бок, подкладывая одну руку под голову. — Поговорим? — О чём, — флегматично отзывается тот, явно не заинтригованный. — О том, что происходит. — Ничего не происходит, — Кацура откладывает расчёску и привычным движением складывает руки на груди. Закрывается. — Сейчас поспим, завтра планету спасём и по домам, радостные и дружные, — повторяет он слова Гинтоки. — Не похоже, что у нас с тобой всё радостно и дружно. — Неужели? И что же тебя не устраивает? Гинтоки поднимается на футоне, выпрямляется, подбирая под себя ноги. — Ты злишься. Или обижен, не знаю. Я бы хотел всё прояснить раз и навсегда… Договорить не выходит. — Если ты опять собираешься обсуждать мою личную жизнь, то я, пожалуй, пойду спать в другую комнату, — Зура хмурится. Расслабленность, которая буквально пару минут назад витала в воздухе, уже и не найти, напряжение вспыхнуло спичкой, высосав весь воздух из комнаты. Душно. Сердце разгоняется под стать обстановки, срывается на галоп, но не от радости или предчувствия, и не от того, как слегка сползшее с плеча кимоно Кацуры приоткрыло его белые ключицы. Не смотря на кажущееся перемирие, их отношения хуже, чем когда-либо прежде. Гинтоки и припомнить не может, злился ли когда-то на него Зура, тем более так вот яростно, что даже в комнате дышать нечем становится от напряжения. — Я не собираюсь ничего больше говорить о твоих отношениях с Такасуги. Извини. Это не моё дело. Кацура слегка остывает, но смотрит всё ещё с подозрением. — Неужели до тебя это дошло? — Дошло. Но наши с тобой отношения — это моё дело. — И чего ты хочешь? — Зура убирает руки от груди, упирая одну из них в футон позади себя и облокачиваясь на неё. Скользкая ткань не выдерживает, соскальзывая с его плеча и обнажая его. — Секса? Ладно, я не против. Гинтоки следит взглядом за тем, как перекатываются в плече мышцы, когда Кацура опирается на руку сильнее, выпрямляет ноги, и те тут же ловят на себе лунный свет. Лун на этой планете тоже две, так что в их ярком свете Зура сверкает ещё ярче. Гинтоки скользит взглядом по длинным ногам, которые его с ума сводят последние десять лет, так что смысл сказанного не сразу оседает в его затуманенном мозгу. — Что? — Он вздрагивает, отвлекаясь от разворачивающейся перед ним картины эпохи ренессанса, ловя почти невидимый в темноте взгляд Кацуры. — Я сказал: я не против. Снять напряжение перед трудным боем достаточно полезно. — Он поднимает свободную руку и проводит ей по груди, ещё больше распахивая полы кимоно. Гинтоки всю свою самурайскую выдержку использует, чтобы не отвлекаться от такой важной мысли, которая бьёт половником в кастрюли, орёт ему во всё горло, что, хоть это и похоже на один из видов его снов о Зуре наяву, но выглядит всё совершенно не правильно. Зура что, соблазняет его? Не то, чтобы его нужно соблазнять: хоть Гинтоки и не семнадцать, но он и просто оставшись с Зурой наедине готов на него наброситься, слишком уж давно думал об этом. Но вот совершенно, определённо, стопроцентно точно — не так. — Нет! — Гинтоки сглатывает, снова возвращая взгляд к тёмным глазам Кацуры. — Вот совершенно не это я имел ввиду! Ками-сама, Зура, о чём ты? — Озарение крутит внутри неприятным чувством, мутит многострадальный желудок, который явно не удовлетворён травой на долгожданный ужин и тем, что сейчас здесь происходит. — То есть ты хочешь сказать, что это то, что было между тобой и Такасуги? «Снятие напряжения»? В темноте не разобрать, но Гинтоки и так прекрасно чувствует взгляд Кацуры, скользящий по его лицу. Тот ещё раз меняет положение, но Гинтоки словно из ведра ледяной водой окатили, всё возбуждение и эйфорию от близости как рукой сняло. Кацура тоже чувствует это, садится ровнее, снова закрываясь. — Ну, ты же так хотел узнать, что было между нами. Думал, ты тоже хочешь. — Такой версии у меня не было! Не нужен мне от тебя ни секс, ни кексы, Зура, ты придурок! — Гинтоки запускает в друга подушку, и всё-таки падает на футон, отворачиваясь от греха подальше (буквально), и с головой укрываясь одеялом. Зура ещё какое-то время сидит молча, а потом его футон тоже шелестит — видимо, ложится спать. Он ничего не отвечает, а Гинтоки хоть и стыдно за свою очередную микроистерику, но говорить сейчас ни о чём больше определённо не хочется. Он не понимает Кацуру, но теперь кажется, что не понимал и раньше. Может он и правда не знает его, как сказал Такасуги? Или это шутка такая была сейчас? Или проверка? Или это и правда он идиот, что так завёлся из-за этого? Он безумно хочет Кацуру, уже очень давно, но не только его тело. И в его представлении душа Кацуры и его тело всегда были едины. Что это ещё за истории про снятие напряжения? Он никогда не считал себя романтиком, но, видимо, истории о любви, рассказанные учителем, всё-таки отложились в подкорке. И сейчас, впервые за последние десять лет, Гинтоки внезапно для самого себя немножко желает, чтобы та старая история об изгибающемся под кровавой луной Зуре — всё-таки была историей о любви. Пусть прошлой, пусть мимолётной, случайной, но — любви. Потому что вера во что-то светлое отличает живых от живых мертвецов. Гинтоки настолько сосредоточился на мысли, что это он — мертвец, что совсем упустил из виду Кацуру. Так старался не смотреть на него все эти годы, что даже будучи рядом потерял его. Кацура не верит в тот мир, который уже десять лет существует вокруг них в новой ипостаси, и до сих пор пытается его изменить. До сих пор воюет. Но стремится ли он кого-то спасти? Действительно ли он верит в то, что сможет что-то исправить или просто не знает, как уйти с этой войны? Действительно ли он хочет помочь куро-аманто или просто забивает все свои мысли войной ради войны? Видит ли он что-то в своём будущем? Верит ли в него? Верит ли в Гинтоки, в их дружбу, хоть во что-то? — Эй, Зура, — Гинтоки выпутывается из кокона-одеяла, ложась на спину. — Ты ведь знаешь, что мы завтра победим? Кацура не отвечает, сопит размеренно, словно уснул, но Гинтоки слишком хорошо его знает, чтобы ему поверить.