Кровавое на белом

Два солнца нещадно шпарят в небе, и Гинтоки лениво смотрит, как бывшие пираты-нынешние рабы загружают их корабль необходимыми припасами. После почти часовых оров и драки с шайкой Такасуги из-за делёжки последнего рабочего корабля (остальные уничтожили вошедшие в раж повстанцы), они всё-таки решили воспользоваться им вместе. С какой-то стороны так даже и к лучшему, что Такасуги подкинет их на Землю, если учесть, что ни Кацура, ни Гинтоки управлять космолётами не умеют. Стычка за корабль вышла жаркой и потной, чему способствовали два разгорячившиеся солнца, а тело все еще пребывает в стадии дичайшего похмелья, так что Гинтоки с радостью уселся в тенёк зализывать раны: вчерашние порезы ещё саднят, а глаз, в который недавно ткнул Такасуги своей чёртовой трубкой, теперь нещадно болит и слезится. — Мы теперь с Зурой встречаемся, — из-за двух солнц тенёк на этой планете редкость, в помещениях духотища, а ещё не заведённый корабль — так и вовсе похож на гриль для глупцов, которые решат там переждать время, так что приходится коротать сборы в той же не особо приятной компании, в которой он получал последние травмы. Гинтоки оборачивается на Такасуги, затягивающегося своей острой — как теперь знает Гинтоки — трубкой. Тот выдыхает сизый дым в душный воздух и молчит. Кацура где-то в разрушенном штабе пиратов, узнаёт у оружейников новые рецепты то ли для новых бомб справедливости, то ли ещё какого оружия; шайка Такасуги командует загрузкой припасов — причём весьма умело, как может посудить Гинтоки. Он бы, например, ни за то не догадался брать на корабль столько всего. Так что сейчас они здесь только вдвоём. — Встречаемся — в смысле с романтикой, свиданками и знакомством с детьми, — добавляет он. Такасуги снова затягивается трубкой. По его виску стекает капля пота. Жужжат инопланетные цикады, размером с земного бультеръера. — Ясно, — говорит. Лицо Такасуги расслабленное и отрешённое, словно он и не здесь сейчас. Они выпустили пар стычкой за корабль и сейчас наверняка ему настолько же не хочется ни двигаться, ни думать, как и Гинтоки. — Удачи, — говорит. Вдалеке слышен знакомый голос, и Гинтоки отворачивается от Такасуги, разглядывая, как Кацура вдалеке машет руками, заведённый, что-то доказывая одному из куро-оружейников. — Прости, что втянул тебя в это, — неожиданно даже для самого себя говорит Гинтоки. — Я приревновал из-за ваших отношений в прошлом и из-за… всякого другого. Не признаваться же Такасуги в том, что он просто придурок. Такасуги, правда, и так это прекрасно знает. — Если тебя это успокоит, у нас не было ни романтики, ни свиданок, ни знакомства с детьми. Только секс. Гинтоки сжимает зубы до хруста, испытывая жгучее желание начать потасовку снова. Но отгоняет его от себя: это дела давно минувших дней. — Не успокоит. Версия с романтикой бы мне даже больше понравилась. Такасуги снова молчит. — На войне нет места слабостям. — Это не слабость. А мы больше не на войне. — Разве что только ты. — Я и Зуру с собой заберу. Хочешь — пойдём с нами. Такасуги хмыкает и косится на Гинтоки открытым глазом. — Ой ли? Не боишься, что Зура ко мне сбежит? Гинтоки всё-таки не выдерживает, пихая его кулаком в плечо. — Нет, идиот. Мы тебя поселим на самой окраине Эдо, куда синкансен не ходит. — Пожалуй, воздержусь. — Ну, если что, ты знаешь, где нас искать. — Конечно, мне же ещё везти вас, идиотов, домой. — Точно. Корабль гудит, заводя турбины, опаляет жаром ещё больше, и Гинтоки очень надеется, что кто-то внутри догадался сразу же врубить кондиционер. Все потихоньку собираются, пленные пираты покидают корабль, и из шлюза уже высовывается блондинистая макушка. — Такасуги-сама, мы готовы! — кричит недо-веганка. С другой стороны плацдарма бежит Кацура, размахивая руками — видимо, решил, что про него забыли и улетают без него. — Идиот, — Такасуги отталкивается от стены, к которой всё это время был прислонён, отводя взгляд от растянувшегося на асфальте Кацуры, у которого снова порвался ремешёк на тапочке. — Спасибо, — бросает ему в спину Гинтоки. Такасуги ведёт плечом, типа «отвали». Наконец-то они вернутся домой. Вместе с Кацурой. Вытащить Зуру — прошло ничего так. А вот за пацана ещё ему, кажется, прилетит.

*

Родная Земля встречает приятной твёрдостью под ногами, и Гинтоки опадает на колени, прижимаясь к ней лицом. — Наконец-то дома! Корабль сзади снова заводит двигатели — видимо, несколько часов полёта в одном замкнутом пространстве вызвали у Такасуги непреодолимое желание свалить поскорее. Кацура провожает корабль взглядом, складывая руки на груди. Скованно складывая, словно чувствуя себя не в своей тарелке. — И как теперь всё будет? Гинтоки садится, смотря на него снизу вверх. — Как пожелаешь. Можешь пойти поздороваться со своим ручным монстром и пересчитать повстанцев, а потом приходи. Буду ждать. Гинтоки придвигается к Кацуре и обнимает его за коленку. Тот зардевается весь, хмурится. И кто это тут школьник? Гинтоки вскидывает руку и хватает Кацуру за пояс кимоно, тянет рывком к себе вниз. Кацура, не ожидавший подвоха, опадает на колени, оказываясь в крепких объятьях. Краснеет щеками, ушами даже. Гинтоки облизывает губы, тянет ближе. Кацура дышит рвано. — Увидимся, Зура, — говорит Гинтоки, прихватывая нижнюю губу Кацуры своими. Пульс фигачит в голове, и не только. Гинтоки не отказывает себе в удовольствии обхватить Кацуру двумя руками, буквально вжимая в себя. Сминает его губы, не чувствуя сопротивления, и позволяет их языкам сплестись, закрывая глаза. Между ними буквально искрит, дыхание сбивается, градус нарастает с каждой секундой, с каждым новым движением губ или языка. Это так сладко, влажно и охрененно, что ноги бы точно подкосились, если б они стояли. Гинтоки целует, а Кацура — отвечает. Что может быть прекраснее? — Угу, — отвечает Кацура, когда Гиноки перестаёт терзать его губы, слегка отодвигаясь, чтобы нормально вдохнуть. И почти сразу сам тянется обратно за поцелуем. Руки Кацуры уже сами скользят по груди Гинтоки, и тот сто раз жалеет, что закутан сейчас в свою обычную одежду: хочется скинуть её с себя, прижиматься ближе, чувствовать своей грудью кожу Кацуры. Хочется целовать его всего, сантиметр за сантиметром. Хочется оставить целую кучу меток по его телу, о котором он так долго мечтал. Столько всего хочется с ним сделать. Гинтоки зарывается одной рукой в его волосы, пропуская их между пальцев. Спускается губами к шее, прикусывая нервно бьющуюся венку. Кацура сверху жарко выдыхает, чуть ли не с тихим стоном. Гинтоки кладёт одну руку ему на пояс, намереваясь избавиться от такой мешающей сейчас одежды. — Эй, идиоты, вы же в курсе, что это общественное место? — голос карги как гром среди ясного неба. — Нечего тут хвастаться своим новым парнем! — орёт Катерина. — Кагура-саннн, закрой глаза! — Шинпачи пытается прикрыть девочке глаза ладошками, сам буквально превратившись в пылающие огнём стыда очки. — Ого! В «Пошлых деньках» за триста сорок две серии такого не дождались, а тут такое! — восторженно хватается за сердечко Кагура. — Теперь у нас на одного папика больше, Садахару! — Ваф! — Запишу в свой сборник данных об аскетичности самураев, полученных от Кацуры-сама: «Настоящий самурай не терпит излишеств, вроде кровати, и может довольствоваться сексом на голой земле в любом публичном месте, где припрёт». Кацура с Гинтоки разлепляются с невиданной скоростью, принимая вертикальное положение. — Так себе вышло представление детям в качестве парня, — шепчет Кацура. — Мы их напоим, чтобы память отшибло, а потом заново попробуем, — отвечает Гинтоки. И что вообще эта тусовка забыла в невзрачном порту, где они решили высадиться? — Так-так, не на что тут смотреть, срочно идём в бар! — Гинтоки подталкивает свою перевозбуждённую семейку в сторону Йородзуи, давая Кацуре шанс ретироваться. — Ты же придёшь? — на всякий случай уточняет он через плечо. Кацура уже смылся, но тепло в сердце и на губах даёт стойкую надежду на то, что придёт.

*

— Хочешь сказать, что вы шлялись несколько дней в космосе, помогая куро-захватчикам свино-планеты снова подмять под себя бедных аборигенов? — Карга выдыхает дым от сигареты прямо в лицо Гинтоки. — Ну, технически мы помогали повстанцам, — встревает Кацура. — Как мы могли догадаться, что они сами злодеи? Повстанцы же! — Вот именно! — кивает Гинтоки. — Они нам даже свои священные рисовые зёрнышки подарили, которые мы с радостью вручаем тебе в уплату арендной платы на следующие три года. Он выкладывает на стол кусочек туалетной бумажки, в которую заботливо завёрнуты два плесневелых святых зёрнышка — его и Кацуры. — Выглядит так себе, — Кагура перегибается через Гинтоки, отправляя оба в свой рот под испуганные вопли вокруг. — Наша арендная плата! — Кагура-саннн, выплюнь немедленно! У тебя живот заболит. — На вкус тоже так себе, — Кагура перебивает вопли громкой отрыжкой. — Видимо, платить всё-таки придётся, — скептически замечает старуха. — Хотя прошлые три месяца я тебе прощу, как и обещала. Чёрт подери, задание! Пацана-то так и не удалось найти. — Ээ, насчёт твоего молодого любовника, — Гинтоки прочищает горло. — Корабли Такасуги разнесли Харусами, очень много новобранцев погибло. Твоего пацана не было в списках новобранцев, но если он был там, то могу только выразить соболезнования. — Хорошо, что ты честно мне об этом говоришь, но Кагура-чан ещё в тот день, когда ты исчез, привела его обратно, — старое лицо расплывается в некоем подобии тёплой улыбки. — Так что, считай, ты вырастил отличную подмогу себе. — Он просто испугался подниматься на корабль, — хихикает Кагура. — Садахару нашёл его в доках, и мы привели его сюда. — Отлично! — история завершилась сама собой и это действительно просто отлично. Гинтоки разобрался со своими внутренними переживаниями и теперь может быть рядом с настоящим и живым Кацурой, а не только видеть его в своих снах. Сможет касаться его, когда захочется, сможет сражаться с ним вместе, если придётся, сможет любить его и баловать, сможет печь с ним кексы или делать вообще всё, что захочется (только не в общественном месте). Это их приключение подошло к концу, но впереди ждёт ещё много-много интересного, много любви и много счастья. Хотя… в этой истории всё-таки остался ещё один нерешённый вопрос. — Так что вы всё-таки обсуждали с Такасуги? — Гинтоки приобнимает Кацуру за плечо, придвигая его поближе к себе. — Аа. Он пообещал привезти родственников Элизабет на Землю. Я так рад, что у неё теперь будет кто-то, кроме меня! Скоро мы будем жить все вместе счастливой огромной семьёй. — Эли будет жить с нами? Ура! — вопит от восторга Кагура. — Много Эли! — вопит от ужаса Шинпачи. — Я подниму вам аренду за такую толпу. — Как думаешь, нам стоит жить у тебя, или снять что-то побольше? Гинтоки в отчаянии опускает голову, зарываясь носом в волосы Кацуры. Что тут можно сказать? По крайней мере, он может затолкать рвущийся наружу вопль отчаяния обратно таким приятным и родным запахом Кацуры. А он для себя извлёк урок: нечего было тянуть с признанием так долго. Ведь всего неделю назад ему бы пришлось делить кров только с одной уткой-монстром. — Эй, Гинтоки, — дыхание Зуры чувствуется на макушке. — Ты плачешь? — От счастья, — шмыгает Гинтоки в ответ. Кацура наклоняется и целует его в макушку. Поцелуй обжигает и сердце сжимается от нежности. — Люблю тебя, Зура. Кацура рядом. Так близко. Теперь Гинтоки действительно плачет от счастья. Или нет. — Я не Зура, я… Тоже. Или всё-таки да.