Кровавое на белом

— Зура-сама, Гинктоки-сама, присоединяйтесь к нашему пиру. Будьте нашими почётными гостями, — кудахтает куро-вождь. Их подхватывают под руки и ведут за стол, несмотря на вялые попытки сопротивления. Кушать всё-таки хочется, Гинтоки бы слона сейчас съел, хотя что-то подсказывает ему, что куро-аманты слонов не едят. Зура рядом — его под руку ведёт сам вождь, а с другой стороны пристроилась какая-то разукрашенная цыпа. Зура задирает нос, чтобы, зная его, ляпнуть что-нибудь из постулатов самурайского аскетизма, но тоже с удовольствием тянет носом воздух, пропитанный запахом чего-то явно вкусного. — Мы приготовили свининку, — кудахчет куровождь и Гинтоки начинает подташнивать от картинки в голове о потных волосатых свино-аманто-пиратов, которых они сегодня пачками вырезали. Придётся, видимо, снова есть салат. Только хочется надеяться, что в кувшинчиках на столах всё-таки что-то алкогольное. Такасуги с компашкой тоже здесь, на пиру. Непонятно, как их умудрились засадить за самый расфуфыренный стол, но Гинтоки с Кацурой садят рядом, и Гинтоки сразу же пересаживается, так, чтобы оказаться между Кацурой и Такасуги. Такасуги фыркает. Гинтоки логично показывает ему язык. — Ты что тут забыл? Я думал, ты уже давным-давно улетел к своим звёздам. — С радостью улечу, как только получим награду. — Да-да награда! — кудахчет куро-вождь. — Вы нам очень помогли, так что в честь этой победы мы вручим вам наши величайшие сокровища! Заносите, — кричит он куда-то назад. Раздаётся пафосная музыка, рог и бой барабанов. Курицы с раскрашенными во все цвета радуги перьями вытанцовывают напротив стола, освобождая проход для троих петухов, выносящих пять украшенных деревянных сундучков — по одному на Гинтоки, Кацуру и шайку Такасуги. У Гинтоки аж глаза загораются от предвкушения награды. Это же сколько всего можно будет купить на такой сундук йен или драгоценностей! Все вокруг замолкают, и в звенящей тишине вождь пафосно произносит: — Из, куд-кудах, поколения в поколение в нашем народе передаются драгоценные, — он обводит крылом сундучки, — рисовые семечки, которые наши колонисты привезли на эту планету, когда захватывали её у ужасных свино-аборигенов. И теперь они ваши! Сундуки ставят перед ними, и Гинтоки сразу распахивает свой, глядя на грустную плесневелую рисинку, которая одиноко лежит на расшитой золотыми нитями подушке. — Ой! Я не знаю, что меня сейчас больше бесит: то, что в награду мы получили старый мусор, или что помогли захватчикам! — Гинтоки вскакивает со своего места, сжимая кулаки. Несправедливость тугим шипастым ошейником сжимает внутренности и он точно так же сжал бы горло куро-вождя, если бы не рука Кацуры, вовремя схватившая за край кимоно. Вокруг раздаются перекудахтывания: видимо, куро-аманто не ожидали столь неблагодарной реакции в ответ на свою космическую щедрость. Обидно. И даже то, что в сундуках шайки Такасуги тоже по плесневелой рисинке, не скрашивает разливающегося внутри траура по денежкам. Гинтоки обессиленно опадает обратно на подушки. — Настоящему самураю не подобает требовать награды за помощь, — Кацура хмыкает рядом, и, неожиданно для Гинтоки, кладёт горячую ладонь на его плечо. — Ну-ну, Гинтоки, главное, что мы победили, — в следующий раз будем внимательнее выбирать сторону. — Чёрт! — Гинтоки шмыгает носом, утирая рукавом скупые слёзки разочарования. — Ты сказал «в следующий раз»? Пойдём спасать кого-то ещё? Кацура улыбается. — Ну, ты же собрался воевать на моей стороне. Мы просто обязаны спасти кого-то ещё. Гинтоки кладёт руку на ладонь Кацуры на плече, сжимая её. — Зура. Нам не обязательно воевать. — А нам обязательно! — орёт Матако, тоже шокированная наградой. — У вас есть что-то получше этого риса и подпорченной свинины? — Ты же веганка, — Гинтоки шмыгает носом в ответ, хотя вопрос очевидно адресован не ему. — Я куриная веганка, — огрызается Матако. — Я только курицу не ем. Атмосфера праздника слегка подпорчена, куро-аманто озираются по сторонам, смотрят друг на друга, напрягаясь, что союзники могут обернуться врагами. — Ладно-ладно, — вождь, напуганный реакцией спасителей и дергающимся глазом Такасуги, поднимает руки в примирительном жесте. — Обычные сундуки с монетами у нас тоже есть! Так что расслабьтесь, пожалуйста, и наслаждайтесь представлением! Раскрашенные курицы снова начинают танец, сзади вспыхивают вспышки фейерверков. Кацура убирает руку с плеча Гинтоки, но тот так её и не отпускает, сжимая своею рукой под столом. И вот так вот: совсем рядом к Кацуре, смотреть дикие танцы, наслаждаться приятным вечером и его компанией, и, самое главное — чувствовать, как размеренно бьётся в ладонь его пульс — вот так Гинтоки готов провести всю свою жизнь.

*

Курячье саке оказывается настоящей нефильтрованной спиртягой. Гинтоки, хоть и опирается на такого же нетвёрдо стоящего Кацуру, но умудряется запнуться о порог комнаты, и они делают два вальсовых па вперёд, падая лицами в так удачно не убранный утром футон. Под рукой недовольно шевелится Кацура, а воткнувшиеся в одеяло ноздри не дают проникнуть в организм ни крупице воздуха, так что Гинтоки только истерично размахивает руками и ногами, и кое-как переворачивается на спину, освобождая от своего веса их обоих. Потолок комнаты плывёт перед глазами, и Гинтоки раскидывает руки в стороны, одной цепляя пол, чтобы заземлиться. Идея неплоха, но помогает слабо, зато вторая рука попала на грудь Кацуры и мерно двигается вместе с его дыханием. — Ну что, — Гинтоки поворачивает голову на бок, смотря в профиль Кацуры, и мир снова раскручивается хороводом. — Как тебе наше второе свидание? — Третье же, — поправляет Кацура, фыркая. — Как и все наши не-свидания до них. Вообще никакой разницы. — Ну так это потому что ты всё ещё не дал мне ответ, — икает Гинтоки. — Будешь со мной встречаться? Так, чтобы по-настоящему, с романтикой, держанием за ручки, свиданками и знакомством с родителями. — У меня нет родителей. — И у меня. Познакомлю тебя с детьми. — Я уже знаком с твоими детьми. — Но не в качестве моего парня, — Гинтоки применяет всю свою самурайскую закалку (или же закалку алкаша), чтобы приподняться на локте и позволить себе нормально увидеть лицо Кацуры. Ночь облачная, и в комнате почти темно, только тонкая полоска света из-за неприкрытой двери проникает в комнату, но её не хватает, чтобы осветить Кацуру, так что приходится подвинуться чуть ближе, обдавая его перегаром и чувствуя такой же запах от него. — Я люблю тебя, — повторяет Гинтоки. — Ты уже говорил. — Знал бы ты, сколько раз я думал об этом и не мог сказать. Я вёл себя последние пару дней как придурок потому, что ревновал к Такасуги. А до этого — ещё по какой-то причине. Я чувствую, что эта недосказанность отталкивает нас друг от друга, а этого мне совершенно не хочется. Я хочу быть рядом. Так что я готов повторять это постоянно. Они молчат какое-то время, и Кацура всё-таки разрывает эту, на удивление уютную, несмотря на ожидание, тишину: — Может, тебе просто кажется. — Не кажется. Эти чувства внутри меня уже очень и очень давно. Поверь профессионалу отрицания их — они настоящие. Кацура снова усмехается: — Отношения с романтикой, свиданками и знакомством с детьми как-то не входили в мои планы на жизнь. Джоишиши должны… — Должны начать жить настоящим. Даже если вы стремитесь к новой войне, настоящее никто не отменял. И в этом настоящем можно наслаждаться жизнью, а не проматывать её, в ожидании эфемерного будущего. — У тебя всё как всегда просто. — Просто. Потому что я смирился с тем настоящим, которое существует. Но даже не смотря на то, что в нём не всё так идеально, как тебе хочется, оно всё равно достойно того, чтобы посмотреть на него повнимательнее. И я покажу тебе, что в этом настоящем целая куча интересного. — Лежать на диване и искать, где взять денег на рис? — Ну, теперь у нас есть священные рисовые зёрнышки. Я бы вообще работать бросил, но саке само себя не купит. Да и помогать людям надо, мы же Йородзуя, для того и существуем. — Точно, — усмехается Кацура. — Помогать другим. — Ты бы отлично подошёл Йородзуе. Работа не пыльная, можно игнорировать заказы, если не нравятся. В большей половине заказов даже платят. — Ты меня нанять пытаешься? — Нет, вообще-то всё ещё предлагаю тебе встречаться. В комнате снова повисает тишина, разрываемая только глубоким дыханием. Кацура думает, и Гинтоки благоразумно не мешает ему. На улице какой-то пьяный петух попутал время и разразился громогласным кукареку. В коридоре слышны шаркающие шаги и бубнёж. Они снова какое-то время молчат. — Ладно, — произносит Кацура. — Я не против с тобой встречаться. — С романтикой и свиданками? — Настоящему самураю не подобает… — Зура. — Да, можно и с ними. Фейерверки на празднике сегодняшней победы — ничто по сравнению с тем, какие сейчас взрываются внутри Гинтоки. — Люблю тебя, Зура. Поцеловал бы, но боюсь, что тогда меня вырвет. В смысле от алкоголя. Не от тебя. Кацура смеется. Гинтоки убирает локоть, и осторожно прикладывает кружащуюся голову на плечо Кацуры, слушая громкий и размеренный, слегка ускоренный стук его сердца. Вытягивает руку, нашаривая его ладонь и крепко сжимает пальцы. И Кацура сжимает свои в ответ.