По шкале нормальности

      Воздух, стоило ему переступить порог, заскребся по легким удушливым домашним покоем. Диппер так привык прятаться в этом удушении. В безопасной решетке, которую от свободы отделяет пресловутая зона комфорта, как ее называют. Но сегодня он наконец разорвал цепь. Частично, но он почувствовал, какой на вкус воздух, когда можешь сделать вдох полной грудью. Холод ночи еще раз огладил его спину под тонкой рубашкой, прежде чем дверь за его спиной закрылась. Темнота коридора в родном доме ослепляла сильнее уличных фонарей. Диппер наконец ощутил, какой пол отвратительно плоский. Он всегда так сильно тянул вниз, сковывая шаг? Пайнс никогда не замечал, какая гравитация надоедливая штука. — Мейсон! — знакомый голос разорвал воздух, чтобы долететь до Диппера и сомкнуться жгутом вокруг шеи. Ему не стоило надеяться, что его временное освобождение останется незамеченным. Темноту коридора залил свет лампы. Мать, заплаканная и в ночнушке, и отец, заспанный и злой, стояли перед Пайнсом младшим, перекрывая проход к лестнице и побегу в комнату. — Где тебя носило?! — рявкнул отец. Диппер вздрогнул. Родители всегда контролировали себя с ним. Лицо мужчины тут же смягчилось, и он устало вздохнул. Мать всхлипнула. — Р...родной! Зачем ты так с нами? Мы же волнуемся… Мама и папа не обидят тебя, мы хотим тебя защитить! — сквозь новую волну истерики и всхлипы проговорила мама. Диппер молчал. Он ужасно устал и хотел одного: поспать и побыть в тишине. — Давайте-ка все успокоимся и пойдем в комнату, — уже спокойно, но устало выдохнул отец. Приобняв жену за плечи, приговаривая что-то о еще одной порции капель валерьянки, он мягко повел ее в сторону гостиной. Диппер пошел за ними. — Три часа ночи. Ты не брал трубку, после учебы без предупреждения не явился домой. Как ты это объяснишь? — начал допрос Пайнс старший. Диппер молчал, разглядывая обивку кресла, на котором сидел. Мама снова всхлипнула, хотя делала это реже и тише — валерьянка помогала. — Хоть мать бы пожалел! Видел бы, до какого состояния ты ее довел! — вновь начал выходить из себя мистер Пайнс. — Эндрю, — прошептала миссис Пайнс, сжимая дрожащую руку мужа, — Не кричи на него. Он сам поговорит с нами, — она посмотрела на сына с надеждой и грустью. — Я был с Биллом, — наконец проговорил Диппер. Он просто хотел скорее все закончить. — С кем? — Моим другом. Вы сами просили меня об этом. Просили подружиться, расширить круг общения, что-то изменить. А потом вы вините меня в том, что я проявил самостоятельность, — слова хлесткой плетью слетали с языка. Диппер не узнавал свой голос. Он был тихим, но твердым и острым. Мама вздрогнула. Оружие достигло жертвы, предложения ранили ее. Он сам не знал откуда поднялась эта волна в его пустом сердце, сила которой была бы достойна океана, но не пустыни его души, но теперь он ощущал это не впервые. Он уже знал, какова на вкус неожиданная злость, будто навязанная извне. Тогда, в школьном кабинете, он тоже почувствовал что-то подобное. Пусть тогда это была животная ярость и желание размазать Колина по стене, а сейчас – стойкая злость бунтующего человека. Теперь он понял, как идеально эта злость ложится на его израненную душу. Как она заполняет пробелы его чувств, пуская по сосудам кровь живого человека, а не мертвеца. — Завтра же запишу тебя к Куперу на приём. Мы заботимся о тебе, как можем, бережём тебя всеми силами, чтобы ты потом вёл себя так?! — отца не впечатлил монолог Диппера,— Не пользуйся нашим доверием и своей болезнью. Никто не заставлял тебя заводить дружбу, но мы рады, что ты выходишь из зоны комфорта. Но ты, Мейсон Пайнс, обязан думать о своих родителях. Ты должен был позвонить и отпроситься хоть на недельную ночевку. Но ты не считаешь нас за людей, которые должны знать о твоём местоположение. Даже секунду не подумал о том, как волнуется твоя мама! — Не нужно записывать меня на прием. Мне прописали новую дозу таблеток, я их пью и нахожусь в стабильным состоянии. Прекратите каждое моё действие расценивать как неосознанное. Я не ребёнок. Я болен, но это не делает из меня идиота. Запланированный сеанс у мистера Купера будет в конце недели. То, что один раз я ослушался вас, как обычный подросток– это не повод вести меня к врачу. В следующий раз я позвоню, но не нужно делать из меня неблагодарного сына. Что ты знаешь о том, каково мне живется? — Диппер не повышал голоса, но сам знал, что в нем слышится кипящая злость, которой он уже отдался без остатка. Его глаза искрились в полумраке гостиной, в карих радужках кровавым огнём сверкал отблеск тёплого света торшера, а худые руки сжались в кулаки поверх коленей, — Жизнь для меня не имеет смысла, я не помню половину из своих семнадцати годов. Панические атаки, кошмары, постоянная работа над своими мыслями. Я все это терплю изо дня в день, не позволяя себе думать о смерти, только ради тебя и мамы, — выплюнул Пайнс, поднимаясь из кресла и не обращая внимание на трясущегося от ярости отца и снова заплакавшую маму. Не смотря в их сторону, он двинулся к двери, напоследок кидая: —С этого момента я работаю после учёбы и буду возвращаться домой, когда считаю нужным. Прекратите за моей спиной говорить с моим лечащим психотерапевтом. Это было уместно, когда мне было десять, но сейчас я сам разберусь, что обсуждать с тем, кто помогает разобраться с моими собственными мыслями и чувствами. И прекратите лезть в мое общение с другими людьми. Я сам решу, с кем мне дружить, а с кем нет. Диппер знал, что отец что-то ему ответил. Кажется, даже кричал и попытался пойти за ним. Но Диппер уже не слушал ни его, ни маму, а только шёл вверх по лестнице, добровольно утопая в океане злости и самодовольного счастья в груди. Эмоции, похожие на соленую морскую воду, на вкус были особенно яркими после многих лет безразличия, пустоты и поедания пепла со дна высохшего водоема души. Скрывшись за дверью своей комнаты, Пайнс сполз к полу, уставился в потолок и утонул в воспоминаниях прошедшего дня.

***

       Перед глазами в высоком стакане плескалась жидкость цвета меда, по рукам и людям вокруг мягко стекал свет, меняющий оттенок от зеленого до голубого и красного. Обычно у Диппера бы непременно заболела голова от такого освещения, но не сейчас. Сейчас она уже болела от горького жгучего напитка и музыки. Одна за одной на сцене сменялись компании ярко разодетых ребят и девушек, однако все они, как один, играли одинаково шумную и бьющую по ушам музыку. Диппер не любил такое. Вообще ничего из того, что окружало его сейчас. Ни яркий свет, ни шумные компании, ни музыку, ни алкоголь. Но ему было как никогда хорошо. Удивительно прекрасно наплевать. Будто кто-то незримый наконец-то сжалился над ним и ослабил удавку на шее. Мешающие дышать страх, тревожность, опустошенность и внутренний контроль– все будто разом стихло и исчезло, оставляя внутри огромное пространство для спокойствия, горького алкоголя и громкой музыки. Билл исчез практически сразу, как посадил Диппера за какой-то столик «для избранных, прямо у сцены, не пожалеешь» и взял у щуплого официанта обещание приносить Пайнсу только лучшие напитки весь вечер «за мой счет, сегодня Сосновое деревце должно стать настоящим деревом». Дипперу, в общем то, было хорошо и так. Время от времени жёлтая макушка мелькала то около бара, то среди посетителей, то за сценой. Пироника крутилась где-то под боком у Пайнса, иногда Диппер даже замечал, что она что-то щебечет у него под ухом. Иногда сладкий голосок отвлекался на очередного подсевшего к ним кавалера, который тут же исчезал, стоило девушке продемонстрировать наманикюренный средний пальчик. В какой-то момент Диппер понял, что сладкий голос затих, и тогда перевел расслабленный взгляд со сцены на соседний стул. Пироника в этот момент самозабвенно целовалась с худенькой черноволосой девушкой, непонятно когда появившейся за их столом и успевшей обвить ноги вокруг торса розововолосой. Что ж, Пайнса это не особо интересовало. Вечер проходил незаметно, утопая в жидкостях разных оттенков и сладковатой дымке, витающей вокруг. Так же незаметно этот вечер перетек в ночь. А потом вдруг он взорвался яркими вспышками. Диппер не сразу понял, что произошло. Компании за столиками и толпа, качающаяся у сцены, вдруг разошлась в радостных воплях и свисте. Казалось, что до этого все стояло паузе, а теперь наступила та часть фильма, ради которой все и начали его смотреть. Похоже, так оно и было. Диппер назвал бы это гвоздём программы, но подозревал, что в подобных местах программ не существовало, а группы на сцене вполне могли собираться по ходу времени, исходя из настроения собравшихся. Но не эта. Ярко жёлтая макушка наконец перестала призрачно мелькать вокруг, а вспыхнула прямо перед глазами, посреди сцены. Софиты засверкали ярче, голубые лучи облили острую улыбку и сверкающие янтарем глаза. Диппер не мог отвести от него взгляд. Привычный низкий хвостик выпустил из своего плена золотистые пряди и теперь они вольными змеями крутились вокруг смуглой шеи и угловатых скул. В его длинных пальцах скользила электрогитара, а микрофон будто сам собой появился у тонких губ, словно ему всегда было там самое место. Диппер видел, что кто-то ещё разместился на сцене, кто-то занял место у барабанной установки, кто-то схватил с пола бас гитару, кто-то что-то весело орал толпе, раззадоривая и без того кипящих от восторга зрителей. Дипперу не было дело до всей этой суматохи. Все его внимание притянул парень, слитый из безумия, углов и золотистого янтаря. Впервые за вечер Пайнс почувствовал, что отключенный на сегодня внимательный параноик вновь пробудился, чтобы сейчас жадно запомнить каждую деталь уже, казалось бы, зазубренного образа.

Fall out boy — Novocaine

Билл вдруг дернулся, резким движением притягивая к себе микрофон. Одна секунда, толпа смолкла, острая улыбка сверкнула оскалом, прежде чем звенящий, громкий, но мелодичный голос взорвал воздух. Диппер почувствовал, что дрожит. Сайфер в эту секунду потонул в эмоции, звуке и чем-то невероятно сильном, незаметном простым смертным. Его затянуло в незримое и сильное, огромное и высокое настолько, что человеческое тело его задрожало от этой силы и выкинуло его в песню и музыку. Диппер понял, что его больше здесь нет и что его точно так же тянет туда, вслед за Сайфером. Он понял это по тому, как переплелись их взгляды, и как знакомый голос острыми осколками битого стекла посыпался в уши. Билл пел для него. И он звал его. This is a black, black ski mask song Эта песня — черная лыжная маска. So put all of your anger on Так что, ты можешь выплеснуть свой гнев In the truly gruesome do we trust Мы верим в действительно ужасное I will always land on you like a sucker punch Я всегда буду набрасываться на тебя с запрещенным приемом Диппер не заметил, как оттолкнулся дрожащими ладонями от стола и встал. Как скользнул к сцене, не отрывая глаз от ответного взгляда. Билл смотрел прямо на него. О да, это был запрещенный прием, но Диппер знал, что ведётся на него добровольно. Он желал влиться в энергию музыки, хотел смотреть, как длинные загорелые пальцы приказывают струнам гитары двигаться в танце, гипнотизируя толпу, хотел видеть, как синий свет софитов лучами, подобными языкам пламени, облизывает смуглую кожу и светлые волосы. Билл раскрывал рот, чтобы выпустить на волю строки: Singing I am your worst, I am your worst nightmare Напеваю, я твой худший, я твой худший кошмар I am your worst, I am your worst nightmare Я твой худший кошмар, я твой худший кошмар Не отдавая отчёта своим действиям, Диппер протянул руку к сцене. Мгновение, и чужая острая ладонь двинулась в ответном жесте. Их пальцы переплелись, рука Билла сжала руку Диппера. И может быть, разум Пайнса уже был подернут алкоголем и всем этим безумием вокруг, но ему показалось, что кожу его обожгло, как от огня, а свет со всей сцены скопился вокруг этого секундного прикосновения, чтобы окутать узел рукопожатия голубым сиянием. Секунда, и Пайнса затащило на сцену. Будь это любой другой день и любое другое место, его бы охватила паника. Но сейчас ему было все равно. Как же пленительно прекрасно ощущалась свобода от болезни. Если бы завтра он умер, чтобы поплатиться за это счастье, он был бы не против. Сайфер скакал по сцене, то свисая с края, то забегая чуть ли не за кулисы, самозабвенно орал текст песни, щедро изливал музыку вокруг. Вся группа, не только толпа у сцены, была охвачена этим пьянящим безумием. Билл заражал и заряжал всех. Криптос за барабанами остервенело размахивал палочками; какой-то здоровяк сжимал в огромных руках хрупкую бас-гитару, так яростно играя, что поражало, как он её еще не сломал; сутулый парень в зелёном, с дредами и широченными зрачками, подпевал Сайферу, широко улыбаясь; а иногда в дело вступал накаченный лысый афроамериканец с пушистыми и идеально уложенными усами, отвечающий за клавиши. Эти фрики были достойны своего звания: «Странногеддон» им действительно очень подходил. Диппер бы так и стоял посреди сцены, ослепленный Сайфером, но блондин вдруг подпрыгнул к нему и, продолжая играть и орать в микрофон, согнулся над Пайнсом, выдыхая в его губы искрящиеся строчки: Because they took our love and they filled it up Потому что они забрали нашу любовь и наполнили ее Filled it up with novocaine and now I'm just numb Наполнили ее новокаином и сейчас я просто онемел Диппер сразу понял, что сейчас произойдет, но ничего не сделал, чтобы как-то это остановить. Воздух пронзил писк микрофона, полетевшего на пол. Мир содрогнулся перед глазами Пайнса. Чужие губы обожгли его собственные. Чужие пальцы вплелись в его кудри, надавливая и не позволяя отстраниться, чужая ладонь сжала его подбородок, чужой палец мазнул по его скуле. Чужой язык, жадный и быстрый, ворвался в его рот, сплетаясь с его собственным. Это был безбашенный танец, в котором Диппер потерял значение слова «чужой». Он не сразу осознал, что сжимает чужие пряди в ответ, что они, золотистым песком, скользят сквозь его пальцы, что мокрая майка Билла не мешает ощущать острую худобу его плеча, которое Диппер сжал до боли в ладони, что он сам скользит по острым губам, зубам и языку. Он отвечал на поцелуй Билла, не менее жадно и хищно, чем сам Сайфер. Билл будто полностью забыл о выступлении, но его группа мгновенно подхватила эстафету, кто-то продолжил петь, а кто-то играть, будто подобные смены ролей были естественными. Толпа радостно свистела, впечатленная страстным представлением. Диппер больше не знал, где он и кто он. Он ничего не понимал, но он летел в бездну и одновременно парил над планетой. Он был везде, его расщепило на атомы и вновь собрало воедино в переплетение с Биллом. Он ничего не чувствовал, кроме того, что его наконец выпустили из тюрьмы и выбросили в космос. В пьяняющую невесомость. Он готов был умереть в этом безумии. Билл скользнул ладонью ему под рубашку, дернулся губами от рта Диппера к его скуле, сполз к шее, прикусил мягкую кожу и так же резко, как начал, дерганно оттолкнул шатена от себя. Пол под ногами Пайнса пошел ходуном, но янтарный взгляд напротив позволил поймать ориентир в плывущей реальности и не упасть. Билл замахнулся, чтобы со всей силы пролететь пальцами по струнам. Микрофон уже давно укатился куда-то в сторону, но Сайфера, кажется, это не останавливало. Он влился в музыку так же спокойно, как выпрыгнул из неё, заиграл на гитаре и запел, зная, что его голос мощным потоком донесется до каждого, не нуждаясь в помощи микрофона. Дипперу было плевать, даже если бы блондин прошептал текст одними губами, он все равно услышал бы его. Голос Билла, охрипший и вдруг ставший ниже, переполнил реальность: Don't stop 'till your heart goes numb Не останавливайся, пока твое сердце не онемеет And now I'm just numb И сейчас я просто онемел, I don't feel a thing for you Я ничего к тебе не чувствую. Диппер понимал все.

***

      В эту ночь он больше не пил, зато опьянел от музыки и странного поцелуя сильнее, чем от выпитого алкоголя. «Странногеддон», попав на сцену, не выпускал её из своего плена до самого закрытия. Точнее, до момента, когда Криптос вдруг не встал из-за установки, чтобы заявить, что у него появились дела. Без него клуб не работал. Толпа, счастливая, но недостаточно, выплыла на улицу, отправляясь продолжать веселье в другом месте. Теоретически, группа должна была бы собрать инструменты после выступления, но стоило ему закончиться, как «Странногеддон» покидал гитары и микрофоны на сцену, покидая «Страхомиду». Диппер смутно помнил, как сел в машину Пироники и ехал, зажатый между Сайфером и сутулым парнем в зелёном, от которого несло травкой. Не стоило гадать, в чем крылась причина широких зрачков и расслабленной улыбки. Сайфер, потный и довольный, о чем-то болтал всю дорогу, непонятно к кому обращаясь. Вообще, Диппер подозревал, что говорили с ним, но не вслушивался. Его больше волновало, как не вырвать на розовое сиденье перед собой. Пироника в пьяном состоянии водила не лучше, чем в трезвом. Дипперу не было неловко рядом с Биллом. Они ни слова не сказали друг другу о поцелуе на сцене, но это не было смущенным замалчиванием. Скорее, Дипперу казалось, что не произошло ничего, что имело бы смысл обговаривать. Ему было плевать, как он воспримет эту сцену на следующий день в нормальном состоянии, но в тот момент его не смущало ничего. С трудом уговорив не довозить его до дома, Диппер выскользнул из розовой машины на углу через квартал от своей улицы. Пайнс не успел выйти, когда его схватили за запястье. Билл притянул его к себе, его шепот знакомым голосом обжег ухо шатена. Диппер, с трудом ловивший связь с миром, не был уверен, что понял сказанные слова. Он выполз на землю и хлопнул дверью автомобиля. Розовое чудо моментально засвистело колесами по асфальту и унеслось прочь. Холодный ночной воздух помог Пайнсу немного протрезветь, но вопреки опасениям, придя в сознание, он не почувствовал себя менее умиротворенно. Он брел по пустым ночным улицам, разглядывая дома и тёмное небо. Кое-где мелькали звезды, но их было очень мало. Когда Диппер в детстве приезжал к дяде Стэну летом, иногда он засиживался допоздна во дворе или прижимался к круглому окошку чердака, любуясь тысячами звезд, парящих над ночным Гравити Фолз. В городе белых точек в небе было намного меньше. А затем наступил дом, родители, злость, свобода, эмоции, лестница, дверь комнаты, потолок и мысли. Диппер упал на кровать, не раздеваясь. Он выключил будильник и запер дверь, не собираясь идти в школу или вставать в какое-то определённое время. Его тут же потянуло в сон, мысли расслабленно поплыли в никуда, а глаза закрылись, сплетая дрожащие ресницы. Уже почти провалившись в сон, Диппер вдруг вздрогнул. В сознании с невероятной четкостью промелькнул момент. Он вспомнил, что услышал от Билла, прежде чем покинул машину. Билл притянул его к себе, его шепот знакомым голосом обжег ухо шатена: «Я же обещал, что тебе больше не приснится кошмар».