bubblegum heart

Чан его не слышит до последнего, но чувствует — лёгкой дрожью, разбегающейся от затылка и по плечам, ниже, накрывая всё тело. Он оборачивается — там, в темноте ноябрьской ночи, кто-то есть. Что-то есть. Попрощаться с жизнью он не успевает — момент разделяющий до и после оказывается короче рилса в инстаграме. Вот он окружён плотным кольцом темноты где-то в Сеульских переулках, а вот чья-то ладонь ложится ему на грудь, прямо на карман куртки, в котором Чан обычно носит зажигалку. В этой ладони столько веса и силы, что Чана пригвождает к месту, а может, это всё только из-за паники — потерялась связь между мозгом и телом. Он даже музыку выключить не успевает, так и стоит — в наушниках последний релиз Джексона Вана, в душе пустота, и может, это не самый худший саундрек для короткой и мучительной смерти в самом расцвете сил, но Чан всегда представлял что-то более драматичное, какой-то эпический конец — Чанбин точно с удовольствием бы поржал с него, если бы когда-то об этом услышал. Ладонь скользит выше, к его плечу, мягко перебирая пальцами карабкается к его шее. Жмётся к ней ложбинкой между большим и указательным — как раз в пору. Пальцы обнимают затылок Чана почти ласково — если бы у него сейчас подкосились ноги, эта рука его бы удержала, словно якорь. Ему на удивление спокойно — хотя и есть подозрение, что его просто оглушило шоком, а может, просто убаюкали плавные движения этой ладони. Чернота перед ним абсолютная, почти осязаемая на вид, и Чан, дурак дураком, сам тянет к ней руку. Темнота на ощупь — как куртка из масс-маркета, как край мягкого шарфа, как острый край челюсти и мягкость щеки. Звук, похожий на выдох, но его пальцы не обдаёт теплом чужого дыхания. Мягкое и упругое прикосновение — губы, понимает Чан, и теперь выдыхает сам, порывисто, шумно — он и сам не заметил, что задержал дыхание. Мокро — это подушечки большого пальца касается язык, и у Чана голова идёт кругом от того, как оглушительно бьёт каждое ощущение по напряжённым, оголённым нервам. Слабо колет палец — острый выступающий клык, слишком острый, слишком выступающий. Чан давит на него сильнее, пока пальцы у него на шее не стягивают его волосы в кулак, какой-то молчаливый сигнал, но Чан не уверен, как его читать. Подушечкой пальца он скользит по кромке зубов, выше, чувствует холод металла — тонкой проволокой, металлической дугой… — Брекеты? — обескураженно спрашивает Чан, и рука на его шее вздрагивает, напрягается. — Мама заставила, — доносится из темноты голос — пацанский, абсолютно пацанский голос с лёгкой хрипотцой. Чан издаёт звук похожий на полузадушенный смешок — точно нервное. В конце улицы слышится шум, становится громче за спиной Чана, и когда свет фар взгрызается в темноту, разрывая её на лоскуты, он на мгновение видит лицо — чёрные внимательные глаза и насмешливый хищный рот. Красивый, думает Чан, и это, наверное, абсолютно непозволительная мысль, когда ты находишься в секунде от того, чтобы быть сожранным, но мальчишка правда— Додумать не успевает — ладонь давит на затылок, тянет ближе, и столько в этом движении жажды и жадности, что у Чана скручивает внутренности от какого-то безумного предвкушения. Прохладные губы плюшево мажут по щеке, скользят по линии челюсти, к уху. — Позовёшь меня на свидание, хён? — едва угадываются слова за шелестом ветра, и Чан кивает, словно послушная кукла. — Тогда в пятницу. Я сам найду тебя, — шепчет темнота, и Чан слышит улыбку и обещание. Вампир исчезает так же бесшумно, как появился, и Чан остаётся на месте долгую минуту, просто, блять, дышит, просто пытается успокоить разбушевавшееся сердце. Оно грохочет в груди, пульсирует словно динамик в клубе, но не от страха — Чан выжил сегодня, пережил встречу с вампиром и к своему абсолютному ужасу хочет столкнуться с ним снова.