orange juice and pink lemonade

Иногда ссадины, раны и шрамы — это чужое презрение, впитавшееся в человеческое тело так, как будто ему там самое место. Отторгаемое, кровоточащее и болезненное презрение. Наверное, это то, чего я заслужил. Так он думал тогда. Утро Чимина по обычаю начинается с таблеток. Он с трудом выцарапывает ножом на каждой из них улыбающиеся смайлы и со словами «ты — это то, что ты ешь» закидывает к себе в рот, мгновенно проглатывая и запивая водой из-под крана. В полупустую квартиру отголоски чужих жизней просачиваются через окна и тонкие стены. Ни компьютера, ни ноутбука, ни телевизора, всех столовых приборов ровно по одному, одна кружка, одна кастрюля и одна сковорода, тарелок нет, а вместо кровати — футон, и одежда аккуратно сложена по стопкам на полу. Самый необходимый минимум. И единственное, в чём Чимин сейчас наверняка уверен — если бы он неожиданно умер, большая часть его знакомых удивилась бы, если бы кто-то им сказал о том, где он проживал последние месяцы своей жизни. Вопреки канонам и общественному мнению, перескакивая с одной подработки на другую в попытке наскрести деньги на всё самое необходимое, Чимин для себя уяснил одно: выживать не так уж и сложно, но куда сложнее найти для себя причину каждый день вставать на ноги, идти в душ и проживать очередной день точно так же, как и предыдущий, когда хочется не жить, чтобы выжить, а как минимум наоборот. — Тэхён! — крик, прорвавшийся с улицы в стены его мрачной комнатушки, застаёт врасплох. Чимин вздрагивает, машинально поворачивая голову на звук, и тут же рвётся за ним вдогонку, высовываясь в окно наполовину и уже готовясь выпрыгивать — благо, этаж первый. Смотрит по сторонам: в поле зрения только зевающий сосед со своей собакой и парочка школьников. — Ты сделал домашку по алгебре? — Голос всё тот же, а Тэхён опять не тот. Чимин разочарованно вздыхает, сетуя на количество Тэхёнов в городе, закрывает окно, засовывает в задний карман джинсов пропуск и выдвигается из дома к остановке. На улице пахнет цветением вперемежку с дорожной пылью — будь Пак планетой, он бы, скорее всего, уже кашлял, как шестидесятилетний курильщик, умирающий от туберкулёза; будь Пак планетой, ему бы не пришлось сейчас ехать на работу и испытывать каждодневный стресс от любых мыслей о настоящем и о будущем; будь Пак планетой, он бы давно уничтожил всех людей наводнением, мощнейшим землетрясением или ещё чем, и в почти пустынном одиночестве достигал бы умиротворения до конца дней своих. Но Пак остаётся Паком, и всё, что он может, — доносить до травы выползающих на дорогу улиток по пути на работу, каждые полгода ходить к психотерапевту за повторным рецептом на лекарства и бесконечно надеяться увидеть человека, который, возможно, его даже не помнит. Полное отсутствие амбиций. Стук множества пальцев по клавишам разрывает барабанные перепонки изнутри — чувство такое, словно мозг прокручивают через мясорубку. Чимин усердно пытается оставлять выражение лица непоколебимым и с силой пытается оттереть небольшое засохшее пятно на оконном стекле, перемалывая и сполна ощущая горьковатый привкус осознания своего места: в детстве его учили, что всегда нужно убирать за собой, но никто никогда не упоминал о том, что деятельность некоторых людей ценится выше, из-за чего им позволительно всё своё время тратить на более важные вещи, в то время как всё второстепенное входит в обязанности тех, кто не способен на что-то большее; чем меньше значит человек, тем более мелкую работу ему приходится выполнять за других. Основная суть человеческого взаимодействия, и даже нелогичным это не назовёшь, но почему-то от этого Паку ничуть не лучше. Мысленно он разбивает окно к чертям и без раздумий кидается вниз. На деле же — наконец оттирает злосчастное пятно и устало вздыхает, разминая мышцы рук. — Чимин, — мягкий женский голос раздаётся сзади, вынуждая обернуться. Заботливая тётушка Ли держит в руках резиновые перчатки и настолько тепло улыбается, что Чимин мгновенно расслабляется, отгоняя все негативные мысли. Её жёсткие чёрные волосы с проступающей сединой на висках всегда собраны в тугой хвост, открывая худое улыбчивое лицо с сетками из мелких морщинок в уголках её глаз и тонких губ, и одной, но глубокой морщиной между бровей. Смотря на неё, Чимин всегда сполна понимает смысл суждения о том, что после сорока лет можно понять, как человек прожил жизнь, только посмотрев на его лицо. — Сейчас будет обед. Ты здесь закончил? — Да, уже иду, — и он тут же действительно закидывает тряпку в тележку и следует за тётушкой, не замечая чужого пристального взгляда, прожигающего его до тех пор, пока он не скрывается за поворотом.

***

—…Нет, нет, послушай меня! — Тэхён пытается перекричать гремучую смесь голосов в баре, а его длинный и тонкий указательный палец описывает петлю в воздухе и приземляется на тонкие губы собеседника в попытке заставить его замолчать. — Это не о том, что служить должны все, а о том, чтобы служили только те, кому это действительно… Ой, блять, чёрт возьми! — Тэхён успевает словить полупустую бутылку пива, которую по неаккуратности столкнул локтём в разгаре ярой жестикуляции. — Так, о чём я? А. Вот. Это о том, что служить должны только те, кто действительно хочет этого. — Да кому из этого вашего поколения это вообще нужно? — Мужчина, сидящий напротив Кима, морщится, словно всем своим видом силясь показать, насколько ему противна современная молодёжь, и отпивает из своей бутылки. — Тем же и лучше, если никому не нужно! Не будет армии — некому будет воевать, а если некому будет воевать, то и войн не будет! — Ким торжественно вскидывает свою правую руку вверх вместе с зажатой в ней бутылкой и, шатаясь, встаёт со стула. — Давайте все дружно выпьем за то, чтобы больше не было никаких войн! В баре поднимается ещё больший гомон, поддерживающий блондина одобрительным свистом и улюлюканьем. Мужчина ждёт, пока шум немного поутихнет, молча наблюдая за тем, как все пятничные посетители бара начинают одновременно чокаться и выпивать содержимое своих бокалов, бутылок и пинт, а затем продолжает: — Ну не прав ты, как ни посмотри. Мы же маленькая страна, как мы будем обороняться, когда на нас кто-то нападёт, если у нас армии не будет? Ким пытается незаметно закатить глаза и возвращается в исходное положение, садясь обратно на стул. — А как кто-то на нас нападёт, если у них тоже не будет армии? Ты просто подумай о том, на что можно было бы потратить деньги, которые ежегодно тратятся на оружие. К тому же, смотри: есть какая-то группа людей, которая хочет развязать войну, да? — он дожидается понимающего кивка со стороны собеседника. — И что они делают? Конечно же отправляют совершенно непричастных к этому людей воевать и отдавать свои жизни за их идеи! — В ссылку их! — неожиданно вставляет свою мысль парень за соседним столиком, и несколько голосов поблизости его тут же звонко поддерживают. — Ну, можно и так, — соглашается Ким. Мужчина, задумчиво почесав щетину на подбородке, допивает за раз до самого дна, а затем пронизывающе смотрит Тэхёну прямо в глаза. Тот же в ответ вперивается в него пьяным взглядом, чувствуя, как будто реальность начинает ускользать мимо. И только когда он уже перестаёт быть уверен в том, сколько времени прошло и не упустил ли он ответ собеседника, тот всё же продолжает: — Ты что, хиппи? Ким зависает ещё на пару секунд, пытаясь переварить услышанное и не полениться ответить, а затем тоже допивает до дна и изрекает, мешая корейский с английским: — Nah, я пацифист. Ближе к утру Хосок не без помощи бармена, недовольно ворча, затаскивает уснувшего Тэхёна в комнату для персонала. Тот пьяно тянет что-то несвязное, нечленораздельное, словно выблёвывая слова наружу, из главного оратора вечера превратившись в обычного пьяницу со стекающей из уголка рта струйкой вязкой слюны. Чон силой перебарывает в себе альтруистичное желание аккуратно уложить его на что-нибудь мягкое и просто оставляет на полу у стены. На деле же хочется то ли присесть рядом и отчего-то разреветься, то ли пнуть младшего со всей силы — просто потому, что когда чувствуешь, словно внутри тебя вот-вот извергнется вулкан, хотя бы дым куда-то выпустить нужно. Хосок злится. Злится настолько сильно, что никогда не сможет это полноценно выразить; настолько, что, вместе с желанием помочь хоть как-нибудь, он хотел бы уничтожить Тэхёна, как Везувий Помпеи, и самому остаться только кратером. Но вместо этого он тихо произносит: — Сколько можно быть таким придурком? И в ответ получает только хрипящее сопение с запахом табака и алкоголя. Чон даёт себе ровно шестьдесят секунд на то, чтобы успокоиться. Делает глубокий вдох, считает до десяти, а затем тягуче-медленно выдыхает, словно пытаясь вместе с содержимым лёгких вывести из себя все лишние мысли, и, завершив всё отрезвляющим ударом по щекам, возвращается к посетителям. Ощущение удара воды о собственное лицо — не самое приятное пробуждение. Тэхён подскакивает на месте, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь сморгнуть с глаз влагу, а затем испуганно озирается по сторонам, пока его взгляд наконец не фокусируется на силуэте, стоящем рядом. — Блять, Намджун, какого хуя! Тот, скрестив руки на груди, угрожающе над ним нависает, сонный, ещё не успевший даже переодеться в рабочую униформу, и, кажется, в любой момент готов разразиться громом. — Я даже уши тебе пытался скручивать, так что заткнись, по твоей вине теперь даже в комнате для персонала шмонит перегаром. — Младший уже возмущённо ощетинивается, но потом опускает взгляд с лица на массивные берцы на ногах Джуна и весь сразу утихает, представляя, как больно они могут ударить, а Ким-старший, попутно снимая чёрную кожанку, всё же немного отходит, дабы повесить её на вешалку, но продолжает: — Ты разве не придерживаешься политики не-набухивания в хламину? — Это вышло случайно, — тут же отвечает блондин. — Хосок сказал, что ты домогался парня, который пришёл сюда со своей девушкой. — Я был пьян. — Не сомневаюсь, — парирует Намджун, прекрасно понимая, что его гнев вряд ли окажет хоть какое-либо влияние на младшего. Он останавливается у небольшого старого диванчика и молчит мучительных секунд десять, за которые Тэхён успевает по меньшей мере тысячу раз подумать о том, как здорово было бы сию же секунду телепортироваться прямо к себе домой, а затем тяжело вздыхает и рукой убирает с лица спадающие пряди пепельного цвета волос — те всё равно непослушно лезут обратно, но на это старший внимания уже не обращает. — До сих пор живёшь на деньги родителей? У Тэхёна взгляд становится на удивление сосредоточенным, и им он старается ответно прожечь — если не насквозь, то хотя бы наполовину. Съязвить хочется неимоверно — ощущение такое, словно вся имеющаяся в теле жидкость в одно мгновение начала вскипать, и ему приходится силой это в себе удерживать. — Для моего отца то, что он мне переводит ежемесячно — сущая мелочь. — Младший наконец встаёт на ноги, убирая волосы назад так, чтобы оставшаяся на них вода не капала на лицо. — К тому же, у меня есть правило, не позволяющее покупать на его деньги алкоголь и сигареты, так что на это я зарабатываю сам. Намджун уже открывает рот в готовности сказать что-то ещё, но разговор прерывает Хосок, вышедший из раздевалки. Его уставший взгляд приземляется на Тэхёна, пронизывая до самых костей и вызывая и дежавю, и мандраж, и плохое предчувствие одновременно, и младший смутно догадывается, что это всё может быть как-то связано. — Я проведу его до остановки, если ты не против, — Чон обращается к Намджуну. Тот явно не хочет заканчивать разговор, но всё же не возражает и в последний раз смотрит младшему прямо в глаза — то ли угрожающе, то ли переживающе. Тэхён не может понять окончательно, а потому просто кивает в знак прощания и уходит вместе с другом. Хосок думал, что будет кричать, кидаться язвительными фразочками и точно не раз заденет Кима за живое, но теперь, идя рядом с ним, понимает, что вся злость ушла, уступив место бесконечной усталости, которая и все остальные эмоции притупляет, грузно нависая в самом верху сознания, и из всего, что тот тысячу раз проматывал внутри своей черепной коробки, осталось только одно. — Я знаю, что ты тогда пропал не потому, что нашёл работу. — С чего ты взял? — Тэхён реагирует почти мгновенно, но идёт по-прежнему смотря либо под ноги, либо по сторонам, но ни в коем случае не на Хосока. Тот косит на него взгляд и выжидает несколько секунд, наблюдая за реакцией блондина, а потом засовывает руки в карманы бомбера и продолжает. — Это лишено какой-либо логики. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы быть уверенным в том, что ты бы не бросил пить, даже если бы работал семь дней в неделю. Но даже если так, мне хочется верить, что ты заскочил бы разок хотя бы для того, чтобы оставить свой новый номер телефона. Если, конечно, ты даже не ещё больший мудак, чем сам пытаешься казаться. Тэхён хмурится, перебарывая желание убедить Чона в обратном, но у самого нет ни сил на это, ни желания проявлять какие-либо эмоции, а без этого не выйдет. — Извини, если это тебя ранит, но это в любом случае не твоё дело. Ответ из списка ожидаемых, но старшего он всё равно словно ударяет куда-то в район солнечного сплетения. Он силой подавляет в себе волну сильнейшей печали, долго выдыхает через рот и спокойно отвечает: — Ты прав. Но ты не считаешь, что и так слишком по-уебански относишься к нашей дружбе, чтобы ещё и заставлять меня извиняться перед посетителями из-за твоих выходок, заботиться о тебе, когда ты набухиваешься, и при этом даже не получить в ответ чёртово «извини» или хотя бы «спасибо»? Ким дуется и мнётся, как провинившийся ребёнок, но всё же бормочет тихое «спасибо», а Хосок думает, что, наверное, лучше бы сам сделал ему больно, чем чтобы вышло, как всегда, наоборот, и оставшийся путь они идут молча. Что может мешать здоровым взаимоотношениям больше, чем страх перед тем, чтобы делать хоть что-нибудь значимое? Тэхён может поладить с кем угодно, вне зависимости от возраста, статуса и половой принадлежности — этому его учили с ранних лет, но это совсем не о дружбе, не о любви и даже не о более-менее близком общении, а скорее о том, как производить хорошее впечатление, держась при этом на расстоянии. И этого ему всегда было достаточно: чем сильнее сближаешься с людьми, тем больнее, когда они уходят или когда спонтанно решают сделать тебе больно. Скажи человеку хоть что-то о себе — и он хотя бы раз об этом вспомнит. Отдавай человеку всё самое лучшее — и он это добровольно просрёт. Философия, не нуждающаяся в том, чтобы издаваться-продаваться-покупаться: Тэхён искренне верит, что рано или поздно каждый приходит к осознанию этих истин. Он выходит на две остановки раньше и замирает напротив одного из домов, взглядом взбираясь на шестой этаж над аркой. Белые жалюзи подняты; подоконник заставлен цветами. И вокруг всё остаётся настолько неизменным, что иногда возникает чувство, словно ничего и не было. Внутри уже не болит. Перевариваясь, любая горечь рано или поздно становится просто опытом, от которого даже не грустно - только полочка из фактов внутри твоей головы, как когда особенно строго ругают за какую-то ошибку - и тебе обидно, но потом именно это ты запоминаешь лучше всего и больше никогда этого не повторяешь. Выждав ещё несколько секунд в процессе проматывания воспоминаний, он опускает взгляд к асфальту и всё же направляется домой.