Я умираю, потанцуем?

Каждый день кажется, что что-то идет не в том направлении. Мешает жизни, ухудшает её качество, заставляет тебя чувствовать пустым и никчёмным. Ощущение, что всё происходит с кем-то, но не с тобой. Что ты — просто лишний, словно сорняк. А от сорняков, как известно, нужно избавляться. Яркие картинки того, как ты делаешь один единственный шаг в бездну, в неизвестность, уже давно перестали быть забавными и «с режиссерской точки зрения правильными». Теперь они кажутся натуральными, жизненными и желанными. Или те картинки, где ты вонзаешь в себя кухонный нож. Теперь резать помидоры в салат стало гораздо труднее. Каждый раз думаешь о том, насколько громкими будут твои предсмертные хрипы, и о том, как много крови будет. Ещё представляешь, в какой нелепой позе ты рухнешь на пол и куда лучше встать, чтобы потом проще было оттирать красные пятна. Сюда подключаешь какие-то глупые и забитые варианты по типу лечь в ванную и сделать глубокий разрез по запястью. Но, во-первых, у тебя сломался кран в ванной. Во-вторых, это слишком немудрено и примитивно, а ты заслуживаешь смерти поинтереснее. А более того, это кажется гораздо сложнее, чем просто сделать шаг в пустоту. Ты просто летишь и чувствуешь, как уже в этот момент твоя душа отделяется от тела, потому что больше нет причины оставаться единым целым. Как вариант, можно выпить горсть таблеток. Но есть предположение, что это слишком мучительно: лихорадка, конвульсии. Какой резон добровольно делать свои последние минуты такими болезненными, если у тебя есть выбор? Разве что достать сильнодействующее снотворное, но для этого нужен рецепт, а это опять-таки напряжно. Ты не раз прогуливаешься вдоль перил моста, прикидывая, где будет лучше перелезть ограду и откуда стоит прыгать, пока случайные прохожие не подбегут и не начнут убеждать тебя в том, что смысл всё-таки существует и ты вот-вот поймешь это, стоит только перелезть ограду обратно. И ещё прикидываешь то, насколько это больно — ударяться лицом о водную гладь. Говорят, чувство такое, словно падаешь прямо на асфальт. Хотя кто это говорит? Тот, кто не падал? Потому что те, кто падал, уже не расскажут тебе ничего. Продолжаешь носить закрытую одежду даже тогда, когда на улице изрядный плюс. Ты-то знаешь, что остальным не обязательно видеть, что ты творишь со своим телом и как обезображиваешь его. Остальным вообще не обязательно не то что знать, а даже догадываться, что с тобой что-то происходит. Что-то не то. Рассматриваешь миллион вариантов того, как может сложиться дальнейшая жизнь. Не твоя, естественно. Себя ты не видишь ни в одном из вариантов развития сюжета. Ты можешь воспринимать себя только как того, кто будет со стороны наблюдать за остальными. Радоваться их удачам и горевать из-за поражений. Наблюдать за теми, кто, кажется, близок тебе сейчас, но кто будет дальше проживать свою жизнь без тебя. Многим кажется, что все будут убиваться по ним, перебирать в голове миллионы ситуаций и думать о том, что можно было бы сделать тогда, чтобы вытянуть их из этого «омута». Думают, что остальные каждый день будут просыпаться с мыслью об ушедшем, будут корить себя и сожалеть обо всем. Ты-то точно знаешь, что всем будет плевать. Знаешь, что о тебе поговорят неделю, месяц как максимум. Повесят твоё фото, перевяжут его черной лентой. Обсудят тебя со всех сторон, называя глупой и спрашивая друг друга о том, как такое могло произойти. Устроят в твою честь какой-нибудь ужин, будут сидеть во всём черном и тупить в тарелку, не зная, что и сказать. А потом что? А потом тебя будет помнить кто-то один, кому действительно всегда было важно, что с тобой, но только у тебя не было желания посвящать его или её в свою жизнь. С каждым днём ты находишь всё больше и больше аргументов в пользу того, что ход твоих мыслей верный. И каждый день приближает тебя к единственному, верному решению. Никакой борьбы за каждый новый день. Кажется, что можешь поделиться ресурсом, который тебе навязан, с тем, кому он действительно необходим.

****

Лили радуется, что ещё год назад она состригла длину волос и теперь ей остаётся пройтись полотенцем по голове. А если на улице не холодно, то волосы можно и вовсе не сушить. Накидывает кардиган поверх формы и выбегает из дома. Вопрос — как за семь минут пробежать путь, который на автобусе занимает более получаса — остаётся без ответа. — Ты опоздала, — произносит Фред, кидая на неё взгляд поверх своих очков-половинок, — опять, — добавляет, поджимая губы, и переключает внимание на телефон, который провибрировал, оповестив о входящем сообщении. Она уже выдохнула с облегчением, но не успела дойти до двери, ведущей в комнату персонала, как услышала: — И ты опять оштрафована. Сегодня работаешь бесплатно. Она что есть силы кусает щеки с внутренней стороны, стараясь не отвечать. Потому что если ответит, то её точно выставят уже сегодня. А ей ещё нужно немного времени. Радуется, что Фред не заметил того, что она пришла в форме и ей не придется заново её гладить в подсобке. Потому что он вычитал бы её ещё и за это, и тогда она точно ушла бы не просто в ноль, а в самый настоящий минус. — Что-то он сегодня не в духе, — произносит Лекс, косясь на того самого мужчину в очках половинках, когда помогает Лили натирать приборы. Сегодняшний день проходит особенно скучно. С утра в заведение заглянуло буквально несколько человек, да и те не заказывали ничего особо стоящего, за что можно было бы получить дополнительный процент с продаж. — Он всегда не в духе, — недовольно отрезает Лили, показывая, что не настроена на беседу. Только сейчас она понимает, что лечь пораньше было очень хорошей идеей, которая пришла в её голову около часа ночи, но которую она упорно проигнорировала, решив, что не так уж и поздно, и на сон остаётся ещё целых пять часов. А то и пять часов двадцать минут. Потом пять часов превратились в четыре, а четыре в три. Закончилось всё тем, что её накрыла бессонница, и уснула она незадолго до того, как прозвенел будильник. К её несчастью, искусство быстрого сна она так и не осилила, так что теперь каждый лишний звук вызывает у неё раздражение. А ещё эти глупые улыбки и пустые счета без чаевых. После того, как три гостя подряд не оставили ей ничего в качестве чаевых, желание послать с порога любого, кто следующим войдёт в зал, окончательно окрепло. Но переключив внимание на очередное ворчание Питера, одного из поваров, Лили не заметила, как вошел тот самый «следующий». Лишь спустя пару минут к ней подходит Алекса и кивает головой в сторону пятого столика, намекая на то, что это столик Лили, поэтому та тащится к нему. Худшее, что есть в сфере обслуживания — обязательные натянутые улыбки и жизнерадостность, если у тебя есть желание заработать, а не просто пробегать по залу весь день. Ты всегда должен быть учтивым, спокойным и дружелюбным. Ты должен чувствовать настроение гостя и понимать, кому хочется слушать твою болтовню о том, что у вас новое сезонное меню, а кому лучше подсунуть раскладку с этим меню и просто упомянуть о нем. Не успевает она сделать и шага, как на неё налетает Фред, который чуть ли не при всех начинает её отчитывать за то, что она вчера не дотёрла все ящики с бокалами, которые должна была, а договорилась с Остином и ушла раньше. И этот человек ещё что-то говорит о профессиональной этике. Парень, сидящий за столом, не пропустил этого шоу и теперь с интересом рассматривает её, когда она подходит и стоит, услужливо ожидая, пока он сделает заказ. Она бы сказала, что подойдёт через пару минут, но неловкая пауза уже и без того затянулась, а вставлять что-то общепринятое и уходить на пару минут — глупо. За это время она успевает рассмотреть его: темные вьющиеся волосы, правильный овал лица, выразительные скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, внимательный взгляд. Ему лет двадцать пять, не больше. Его внешность — это тот типаж, когда тебе кажется, что он похож на студента старшей школы, а оказывается, что у него есть жена и двое детей. Но какой-никакой опыт работы с людьми даёт о себе знать, и ты начинаешь замечать детали, которые выдают возраст человека. Есть в нем что-то такое, что притягивает и отталкивает одновременно. Что-то, из-за чего Лили сейчас выглядит как полная идиотка, хотя надеется, что со стороны это всё выглядит так, как и должно быть: официант, принимающий заказ. Кажется, время остановилось, с удовольствием растягивая это неловкое молчание. Или просто тащится, словно черепаха на марафоне. Время идёт, она стоит, он смотрит. Ничего не происходит. Она злится и не выдерживает: — Что уставился? Заказывай. Выпаливает настолько резко, что сама пугается своих слов, не сразу понимая, насколько неуместно это прозвучало. Боковым зрением видит стоящую неподалёку Лекс, которая застыла на месте и, широко распахнув глаза, наблюдает за происходящим. Лили прекрасно понимает, что остались считанные минуты до её увольнения. Вроде бы она и рассчитывала на это, но сейчас только середина месяца, а она точно знает, что Фред выставит её за двери с позором и ничего не заплатит. Можно даже не надеяться и не пытаться, потому что будет только хуже. — Как-то невежливо звучит, — спокойно отвечает гость, и его губы дергаются в абсолютно непонятной ей, едва заметной улыбке, — особенно если учесть, что я делаю заказ, а тебе выгодно впарить мне как можно больше блюд и напитков. — Мне выгодно выставить тебя за дверь, — отрезает она, кивая в сторону двери, словно показывая всю серьёзность своих намерений. Понимает, что терять уже нечего, так что можно оттянуться «в волю». Он делает вид, что пропускает её слова мимо ушей, вновь молчит, рассматривая меню, а уже после переводит спокойный взгляд на неё. Ей кажется, он умышленно делает паузу, чтобы она почувствовала ещё больший дискомфорт. В момент, когда она уже готова вспыхнуть и, развернувшись, уйти прочь, он тычет пальцем в первое попавшееся блюдо в меню. — Вот это, — поджимает губы, всё ещё стараясь не смеяться, — колу и счёт сразу. — Заказ будет готов в течение пятнадцати минут. Напиток принести сразу? — отчеканивает давно зазубренную фразу. Он вопросительно вскидывает брови, словно намекая на то, что ответил на её вопрос раньше, чем она его задала, и Лили, поджав губы, быстро уходит прочь. Она приносит заказ порядком позже, чем обещала. Тому виной Питер и его вечные любовные разбирательства. Она едва не насильно забрала у него телефон, по которому он ругался по какому-то пустяку с очередной своей «вселенной». Лили давно сбилась со счета, какая это «вселенная» по счету, поэтому понимает, почему ему редко сострадает кто-то, кроме новеньких. К огромному её удивлению, гость делает вид, что не заметил, как пролетело время. Хотя по тому, как он поковырялся вилкой в тарелке и, толком ничего не съев, продолжил строчить сообщения в телефоне, покачивая головой в такт музыке, которая, по всей видимости, играла в наушниках, Лили делает вывод, что не очень-то уж он и был голоден. Так что вряд ли он будет жаловаться Фреду на то, что она долго несла его заказ. Лили одёргивает себя, когда понимает, что развернулась в его сторону и откровенно пялится. Благо, она делает вид, что перебирает столовые принадлежности, да и Фред куда-то ушел, так что некому её отчитывать. Она пропускает момент того, как парень, бросив на стол несколько купюр, уходит прочь. Лили убирает тарелки, забирает купюры, которые потом быстро пересчитывает и прикидывает, что он оставил ей чаевых практически столько же, сколько стоил весь его обед. Если секрет хороших чаевых всё это время заключался в том, чтобы просто хамить гостям, она может сильно в этом преуспеть. Лекс косится на неё, как бы намекая, что хотела бы знать всё, что произошло, но Лили избегает её расспросов. Свои законные пятнадцать минут отдыха она бы провела как обычно — сидела бы на лавочке возле черного входа, выкуривая сигарету, если бы в этот раз обычно пустующую лавочку не заняли. Лили даже несколько раз зажмуривается, чтобы точно осознать, что парень, который недавно сидел за столиком, теперь сидит здесь. Когда она понимает, что видит его не из-за недосыпа и переработок, то уходить уже поздно, потому что он её заметил. Опять-таки она не слышит от него никаких колких замечаний, не получает насмешливых взглядов или чего-либо ещё. Он бросает на неё незаинтересованный взгляд, и, пока она неловко топчется на месте, прикидывая, как бы свалить обратно как можно скорее, он поднимается и уходит, делая вид, словно её вообще не существует.