Карпов. Жизнь и любовь.

      Карпов был несколько озадачен: девчонка напросилась к нему в гости с ночёвкой. Ему было интересно: что предпримет эта малышка? Честно сказать, он опасался, что она попытается залезть к нему в постель, а таких планов у него не было. Спать с малолетками для подпола было западло… Оставив ролики в уголке прихожей, девчонка в квартире быстро освоилась. — Стас, ты голодный? — услышал Карпов, находясь в ванной, куда поспешил, чтобы привести себя в порядок. Он зашёл на кухню, облокотился о дверной косяк, улыбнулся: Стаська скинула толстовку, осталась в джинсах и светлой маечке, в светлых носочках стояла у плиты с важным видом и …. варила пельмени! В холодильнике у подполковника было относительно пусто, но в морозилке всегда была «дежурная» пачка.       Вскоре аромат варёного лаврового листа смешался с другим густым ароматом, наполняя кухню запахом вкусного мясного бульона. Стас непроизвольно сглотнул голодную слюну. — Сейчас поедИм! — обнадёжила Стаська, — Ты пока переодевайся! — отправила она его с кухни. -Нахалка малолетняя! Ещё командует! — мысленно усмехнулся он, но послушно пошёл в комнату, переоделся в домашнюю одежду. Натянул тёмные спортивные штаны и клетчатую рубашку. Вздохнул легко: наконец-то он дома! Было немного странно, что кроме него ещё кто-то в квартире шебуршится: включает воду и гремит на кухне посудой. Хозяйственная! «А может, это не так уж плохо?» — подумал он. Он любил тишину, но в последнее время эта тишина стала для него слишком тягостной. Одиночество незримо давило, нарушая покой и крепкий, прежде, сон. Стас просыпался, порой, среди ночи от неизвестной тревоги и смутного беспокойства. Он тосковал о потерянном счастье и безвозвратно потерянной любимой. И тут вдруг, нежданно-негаданно, нарисовалась весточка из прошлого: появилась Стаська, дочь его погибшего товарища. Она напомнила ему о Ромашке. Так он ласково звал её, свою любимую. Грусть царапнула по сердцу, словно кошачьими коготками, отчего оно сладко заныло…       Опять нахлынули воспоминания. Он подошёл к зашторенному окну, отодвинул занавеску, упёрся руками об раму и прижался лбом к холодному стеклу. Господи, как давно это было! Но, он помнил до сих пор. Тогда он был совсем ещё молодым опером. Познакомился с ней немного странно. Сначала не принял всерьёз. А потом настолько прикипел к ней сердцем, что не представлял больше без неё своей жизни. Она любила его, и он знал и чувствовал это. За что любила, сам не понимал. Ему казалось, что жизнь обошлась с ним несправедливо, а оказалось, что ему достался настоящий подарок судьбы! Эта девушка вдохнула в него новую жизнь, дала понять, что он любим и желанен, как никто другой. Как можно так любить, чтобы сердце навылет и душа нараспашку — всё для него, всё ему! — Стас! — в полутьме его негромко назвали по имени.       Её голос?! Даже вздрогнул от неожиданности, обернулся. Нет, показалось! Это же Стаська. Зовёт на кухню. Пельмени готовы. Желудок напомнил о себе глухим ропотом. С обеда не ел, а время уже — одиннадцатый час. Пришёл на кухню. Странно: стол уже накрыт. Сажусь, беру вилку, ем. Впервые за много лет обо мне позаботились. Просто так? Или у этой бестии что-то на уме? Смотрю внимательно в серо-зелёные глаза, опушённые длинными ресницами. Глаз не отводит, улыбается, что-то спрашивает. — Что? — переспрашиваю её. — Вкусно? — повторяет свой вопрос. — Да, спасибо, — отвечаю. Действительно, вкусно! Умеет готовить? Хотя, чего там готовить-то: пельмени в воду закинул и знай, помешивай, чтоб не прилипли ко дну. Нет, сварены — самое то! Сочные, соли в меру. Сидит напротив меня, тоже ест. Неторопливо. Не похожа она на интернатскую. «Сиротка»! Наверняка, врёт! Чувствую. Я давно чувствую людей. Знаю, чего от них ждать. И они меня не разочаровывают. Потому, что я от них не жду ничего хорошего. Жизнь научила. Ну-ка, проверим! Она тянется рукой к тарелке с хлебом, хочет взять отрезанный ломоть. Опережаю её, буквально из-под руки выхватываю этот кусок хлеба. Смотрит на меня изумлённо, округлившимися глазами, не понимает. Но, тут же быстро берёт другой кусок и ест… Ну и что я выяснил? Да, ничего! А мне смешно стало: сижу и хихикаю. Она, видя мой смех, улыбается. Потом спрашивает: — Что это было? — Маленький тест. — Ты на мне опыты ставишь?! Ну, вот! Губы надула, отвернулась. Обиделась. Даже есть перестала. Дотягиваюсь через стол, беру её за руку. Сначала пытается отнять, потом покорно отдаёт. Бережно глажу её по руке. — Стась, не дуйся! Я привык всё подвергать сомнению и проверять, понимаешь? Вздыхает печально, смотрит мне в глаза с укором. Кажется, начинаю чувствовать себя неловко. Стыдно? Вот ещё номер! Ну, слава Богу, улыбнулась! Перехватываю её ладошку, пожимаю: — Мир? — Мир, — соглашается она.       В это время закипел чайник. Встаёт, берёт с полки мою любимую кружку, хотя на полке ещё пять разных кружек — подарки от сослуживцев за мою бытность в отделе. Наливает чаю, подаёт мне. Откуда узнала? Чудно! Ужин закончен. Поздно уже. Спать пора. Достал из шкафа зубную щётку в упаковке, отдал ей. Пошла в ванную, ко сну подготовиться. Вернулась умытая, причёсанная, коса переплетена. Даю ей постельное белье. Ловко и проворно расстилает его на диване. Пока я в ванной, раздевается и укладывается. Я прихожу, выключаю свет, снимаю рубашку и штаны, тоже укладываюсь. Лежим, разговариваем. Зачем-то расспрашивает про маньяка. Наивно думаю: может, в ней оперские гены? Не зря же она — дочь Стаса Туркина, а он хоть и молодой, но настоящий опер был. — А как вы этого маньяка ловить будете? — Да как? Выслеживать его надо. Вот, когда он следующий раз нападать надумает. — Стас, можно я помогу? — В смысле, поможешь? — у меня глаза, кажется, из орбит повылезали, — Чего придумала ещё?! — Ну, обычно на живца таких гадов ловят. Я могу сыграть эту роль, — выдаёт она. — Стаська, не выдумывай! — сержусь в этот раз уже я, — Мы стараемся её от напастей уберечь, а она сама готова в пасть к дикому зверю голову сунуть, дурёха! — Стас, ну, я его не боюсь, правда! — Нет и нет! Даже слушать об этом ничего не хочу! Укладывайся и спи! Она громко вздыхает, потом лукаво улыбается, — А поцеловать на ночь? — Чего?! — недовольно восклицаю, — Я тебя поцелую потом, если захочешь! — грубоватым голосом говорю известную цитату. Она смеётся, потом соскакивает с дивана, бежит ко мне на кровать. «Ну, началось! Терпение, Стасик, терпение!» Подскакивает ко мне, а я шугаюсь от неё в сторону: — Анастасия! Тебе чего от меня надо? Ну-ка, на диван обратно, быстро! Не слушается ведь! Присела на край кровати, канючит: — Ну, всего один безобидный поцелуй на ночь! — умоляюще смотрит на меня. Смутила, честное слово! Я, взрослый мужик, испугался девчонки? Соглашаюсь: — Ладно, только в щёку! — подставляю ей свою левую щеку. Она нежно касается меня губами, смеётся: — Вот и всё, а ты боялся! Спокойной ночи, «папочка»! — с иронией говорит и уходит на диван. Я тоже начинаю смеяться. У меня это, наверное, от нервов: — Спокойной ночи, «доченька»!       Посмеялись оба. А на сердце почему-то так хорошо и тепло стало. Лежу и думаю: «Вот бы, правда, у меня такая дочь была! Воспитатель из меня, конечно, хреновый, но, со взрослой дочерью я бы, наверное, сумел договориться. Забавная эта Стаська!» Ворочается на диване, не спит. Спрашиваю: — Стась! Не спишь? — Не сплю пока. А что ты хотел? — Про маму твою спросить хотел. — Спрашивай! — разрешила она. — Она с твоим отцом где познакомилась? — Недалеко от «Пятницкого» кафешка есть, она там после учёбы работала сперва мойщицей посуды, потом официанткой. Вот там и познакомились. Диплом защитила и к парню своему переехала, жила с ним. Только недолго! Зря я на него и на мать грешила! Я думала, что она мне врёт. А он, оказывается, реально погиб! Ей пришлось уехать домой, обратно в Михалёво. Это её родина. Уехала уже беременная. Родила меня, вырастила …почти. Стаська замолчала. — В Михалёво? — переспросил я, — А это где? Название этой деревушки мне показалось подозрительно знакомым! Стаська назвала район. — Далековато! — Да, не близко! Мама говорила, что она первое время пряталась, скрывалась. Какой-то московский бандит имел на неё зуб, даже следил за ней, искал. Она его облила чем-то, когда он приставать начал. Друг заступиться за неё хотел, да, видишь, погиб. А мы с мамой потом сюда приехали, в Москву. Мне лет пять было. — А мама когда умерла? — я решил выяснить подробности. — Я же говорила: три года назад! Меня в интернат определили. — Так бывает, Стась! — хочу её успокоить.       Странно! Сердце ёкнуло: это же почти моя история! Только с той разницей, что я жив остался. Хотя, прогнозы врачей были неутешительны: одна пуля прошла вскользь по виску, а вторая прошила лёгкое, едва не попала в сердце. Я по госпиталям почти полгода провалялся, не помнил ничего. Но, организм молодой — восстановился. Потом искал мою Ромашку. — А маму твою как зовут…вернее, звали? — Татьяна. Почему-то тревожно забилось сердце: — Болотникова Татьяна? — Да. Хочешь, я её фотку тебе завтра принесу? — Принеси. А фотографии твоего отца у тебя не сохранилось? — Была где-то! Принести? — Если не трудно. — Конечно, не трудно, Стас! Для тебя — всё, что хочешь… — Ишь, ты! Многообещающе, — посмеиваюсь тихонько. — Правда! Если я кого полюблю, то это навсегда! — тихо, но твёрдо ответила она. — Ну, про любовь мы с тобой потом поговорим. А сейчас — спи! — строго, почти приказным тоном, говорю ей. — Ладно, спокойной ночи! — Спокойной! Утром я отвёз Стаську к интернату. Она на прощанье поцеловала меня в щёку и убежала. Я с самого утра думал, рассуждал. Догадка обжигала своей невозможностью. Было предчувствие наступления нового этапа в жизни. С нетерпением ждал Стаську. Хотел во всём убедиться сам. Ощутил необычный эмоциональный подъём. Возможно, это была радость? Давно не испытывал искренне этого чувства. Радовался, исключительно, добытым материальным ценностям или удачному стечению обстоятельств. И вот она появилась! Принесла фотографии. Я глянул на снимок её матери…       Заломило висок, бешено запульсировала в венах кровь, по телу прошла оторопь: неужели Стаська — моя дочь?! Да как такое может быть?! Ромашка! Ведь, я тебя давно уже мысленно похоронил и оплакал! А ты ещё столько времени жила и растила мою дочь! Не показал вида, что узнал. Боялся Стаськиной реакции. Ещё подумает, что я испугался, не хотел сразу признавать её дочерью. А когда она протянула мне старенький чёрно-белый снимок, на котором был совсем ещё молодой парень, окончательно убедился в правильности моей догадки. Это точно был я, собственной персоной! Тогда я был худощав и строен, как кипарис, светловолос и кудряв — невозможно было узнать в нём меня, теперешнего. И только небрежная, ироничная усмешка осталась прежней…       Улыбнулся сдержанно, глядя на себя, совсем ещё молодого. — Этой фотке, наверное, лет семнадцать уже! — серьёзно сказала Стаська. Она внимательно вглядывалась в мои глаза, словно хотела спросить: узнал ли я своего погибшего товарища? Чтобы не выдать своих чувств (врать очень не хотелось), я вздохнул, и с печальной улыбкой посетовал: — Как давно это было! Совсем молодой… Я не соврал Стаське и своё отношение выразил. Она-то подумала, что я товарища погибшего вспомнил. Попросил свою старую фотку себе. Отдала. Говорит, что это — переснятая копия с фотографии, что у матери на комоде стояла. Хм, значит, не просто так у меня к этой девчонке появилась симпатия! Вновь не подвела меня интуиция: родную кровь почувствовал! Дочь. Совсем большая. Сердце опять сладко заныло: Ромашка, спасибо тебе за продолжение нас с тобой!