Enemies

Пришло время очередного камбэка «Бойскаутов», и группа вновь затянута в круговорот постоянного промоушена: выступления на музыкальных шоу, многочисленные интервью и фансайны, пока только в пределах Кореи. Чимин не знает, в чём конкретно дело, однако в этот раз он не чувствует себя выдохшимся и уставшим, даже наоборот: в нём бурлит внутренняя энергия, некий огонь, который потушить не в силах даже он сам. А ещё решимость, которой раньше не наблюдалось. Когда он обещал Чонгуку, что он что-нибудь придумает насчёт всей ситуации, он не врал. Пока то были лишь слова, но сейчас он решает — пора. Нечасто ему выпадает возможность быть со столькими айдолами в одном месте, как в период камбэка. И их действительно множество: с самых разных компаний и лейблов, с разными связями и личными опытами. Идеальная возможность начать собственное исследование. Хорошо и то, что Чимин от природы человек общительный и открытый, и почти с самого дебюта заводил знакомства как с теми, кто работает непосредственно перед камерами, так и за ними. У него в хороших знакомых числятся многие айдолы, актёры и модели, и просто те, кто работает в продакшене: стафф, продюсеры, креативные директора и люди с пиар и менеджмент отделений. И если раньше парню просто хотелось знать как можно больше людей, расширять свой круг общения, то чуть погодя он понимает, что всё это нетворкинг: зная много людей, открываются множество дверей; можно оказаться там, куда раньше возможности попасть не было, разузнать то, к чему доступ был закрыт. Так что сейчас Чимин с чистой совестью мысленно хлопает себя по спине за предусмотрительность. Пока его мемберы после шоу отправляются отдохнуть, Чимин себе позволить этого не может. Пока он прохлаждается, где-то там Чонгуку опять могут предлагать не самые приятные вещи, и если младший находится в очень шатком и опасном положении, и не может открыто начинать идти против своего директора, то Чимин пока вне подозрений и прицелов. Именно поэтому парень нацепляет на лицо самое дружелюбное выражение и каждый день предлагает людям из бизнеса пропустить по стаканчику-другому, за его счёт, конечно. Как забавно: даже несмотря на то, что многие из айдолов уже стали зарабатывать на себя, наконец, оплатив долги компаниям, от бесплатного ужина никогда никто еще не отказывался. Чимин это прекрасно знает, поэтому и пользуется. Все в выигрыше: те не потратят ни копейки из собственного бюджета, а парень, если будет вести себя аккуратно и умно, сможет повернуть диалог в нужное русло, чтобы разузнать информацию. Он начинает издалека: для начала лёгкие темы, немного лести и комплиментов, обязательно соджу, и только потом уже, когда артисты расслабляются и понимают, что подвоха нет, приступает к делу. Чимин всегда говорит сначала про себя, как он знаком со многими большими шишками в бизнесе, а другим только и дай повод похвастаться, и вот уже через некоторое время они сами разбалтывают, что знают Кан Сохена. Некоторые утверждают, что никогда не имели с ним никаких дел, но другие, после некоторых зашифрованных уговоров, всё же говорят о том, что им приходилось пару раз сталкиваться с этим могущественным человеком, и что им хватило на всю жизнь. Были даже некоторые, которые откровенно бледнели от упоминания одного имени директора, наотрез отказываясь развивать тему, как бы Чимин ни старался вызвать их на откровения. Как Чимин и подозревал, Сохен именно тот человек, чья репутация на публику безупречная. Но те, кто варится с ним в одном бизнесе за кулисами, заявляют об обратном: шантаж, манипуляции, безжалостная расправа над теми, кто перейдёт ему путь или даже посмотрит не так; безграничные связи и влияние — в общем, целый комплект. Парень пару раз даже приглашал артистов из компании самого́ мужчины, но те, как только речь заходила о директоре, будто воды в рот набирали, не выдавая ничего. И только один айдол — Джунхи, с которым Чимин знаком уже долгое время, и которого считает своим близким другом, позволяет себе чуть больше откровений, говоря, что все артисты под его лейблом заключают такие контракты, из которых нет выхода. Нет ни одной лазейки, за которую можно зацепиться, ничего, что поставило бы в приоритет именно артиста, а не выгоду, что компания от него получит. На вопрос, а почему, собственно, люди тогда подписывают такие документы, раз потом оказываются в ловушке, Джунхи горько усмехается и объясняет, что все артисты заключают договор в самом начале, когда они ещё трейни. А ими в основном становятся в совсем юном возрасте — 13-16 лет, когда толком не понимаешь, куда ввязываешься, и когда в сердце горит только желание успеха. И хотя все контракты подписываются в присутствии родителей трейни (так как те еще несовершеннолетние), Сохен нанимает юристов, у которых язык подвешен только так: им хватает пары минут, чтобы запудрить родителям мозги и сказать, что это уникальная возможность; что миллионы подростков убить готовы за то место, где сейчас находится их ребенок. Они не врут, нет, им делать этого нельзя, однако так искусно преподносят правду, что вторая сторона охотно соглашается и ставит заветную подпись, продавая, по сути, душу своего чада компании и самому Сохену. А когда после льют слёзы и просят разорвать контракт или хотя бы смягчить его условия, то им тычут бумажкой в лицо, подчеркивая, что они добровольно всё подписали, в том числе и отказ от любого рода претензий. Когда Чимин аккуратно затрагивает тему того, как с артистами обращаются в компании, непосредственно о взаимоотношениях с ними самого Сохена, Джунхи наливает себе ещё стакан соджу и залпом выпивает, закусывая. — Ты не готов этого знать, Чимин-а, — таков его ответ. — Признаюсь, со многими он в хороших отношениях, но если ты чем-то его зацепил, или если он увидел в тебе что-то… тут уже другая история. У Чимина всё холодеет, пока он слушает парня, а в мыслях только Чонгук, пятнадцатилетний Чонгук и его родители, которые думали, что отдают сына в хорошие руки, готовят его к успешному будущему. И всё это есть: успех, слава, деньги, признание — но не слишком ли велика цена за это? А ведь Чонгук упоминал, что родные не в курсе того, что с ним в компании творится, и какие именно отношения связывают его со своим работодателем. Продолжать видеться с человеком, который фактически украл твои подростковые года, который пользуется своим положением, зная, что ничего ему не будет — каково это? Проходить через всё это, общаться с ним, продолжать улыбаться и притворяться на камеру, продолжать работать с ним — и так уже сколько лет? Чимин даже представить себе не может всё то давление, психологическое и физическое, которое оказывает на Чонгука вся эта ситуация. — Но разве нельзя подать на него в суд? — шепчет парень. — Если собрать всех, кого тот когда-либо… обижал, — подбирает самое мягкое слово из своего словарного запаса Чимин, — и совместно обратиться? Ведь начнётся расследование, будут искать улики, и их непременно найдут, я уверен, — в голосе юноши столько отчаяния и надежды, столько страсти и злости и обиды и негодования. — Да, у Сохена есть связи, но ведь… но… — он сдувается с каждым словом, видя печальное и сочувствующее лицо Джунхи. — Знаешь, сколько людей пыталось? — спрашивает тот. — Но ты хоть где-нибудь натыкался на любое упоминание, где в одном предложении был бы Сохен и судебное разбирательство? — Чимин задумывается, жуя губу, но всё-таки качает в итоге головой. — Вот именно. У него там свои люди, которые на корню пресекают любые попытки. И поэтому всё заканчивается, даже не успевая начаться. Так быстро, что даже до СМИ не доходит. Весь период промоушена Чимин посвящает тому, что собирает информацию: даже крохи для него безумно важны, чтобы выработать стратегию, чтобы понять, что делать и как. Чтобы Чонгуку не досталось, и он не оказался в опасности, потому что, наслушавшись самых разных историй, юноша делает для себя один вывод: с Кан Сохеном шутки плохи. Тот вторых предупреждений не делает, и он беспощаден с теми, кто пойдёт против него. Даже если это артисты под его собственным крылом. Он уже доказал, что для него нет «своих» и «чужих», когда затянул Чонгука и Чонхена во все те скандалы, даже не собираясь как-то помогать, наоборот — подливая масла в огонь. Поэтому нужно быть предельно, предельно осторожными. В один из редких вечеров, когда Чимин остаётся с мемберами, а не идёт на очередную встречу, к нему подсаживается Намджун, без слов протягивая тарелку с творогом. Тот благодарно принимает и начинает есть, правда, мыслями он не тут, а всё размышляет. Лидер, видимо не ожидавший, что друг так и будет молчать, подаёт голос первым: — Ты разрабатываешь план по захвату мира? — он улыбается, но уголки его губ вскоре опускаются, сменяясь беспокойством, когда Чимин не улыбается в ответ, переводя на него пустой взгляд. — Хей, ты чего? Всё нормально? Как же хочется всё рассказать лидеру. Чимин не справляется один, катастрофически. Он в тупике, потому что с каждой новой полученной информацией он лишь больше теряет всякую надежду на то, что такого человека, как Сохен, можно будет заставить прекратить вытворять свои гнусные дела. Чимин понимает, что в идеале нужно привести того к правосудию, выставить напоказ все его злодеяния, показать народу, что, мол, вот, посмотрите, какой человек имеет столько власти, и что он с ней делает. Но у парня в приоритете совсем не это — он хочет высвободить Чонгука из его лап, сделать так, чтобы больше не было ни одной возможности Сохену приблизиться к нему на расстоянии пушечного выстрела. Чтобы Чонгук никогда более не чувствовал себя жертвой, чтобы ему не приходилось расплачиваться телом за лечение отца, благополучие группы и будущее своих мемберов. Намджун бы точно сказал, что делать. Он гораздо лучший стратег, нежели Чимин. Тот бы не раздумывал, а делал. И оттого желание рассказать сейчас, когда тот так внимателен, увеличивается во сто раз. Но парень не может. Это не его секрет, и Чонгук доверился ему, только ему, так что если блондин и захочет поделиться этим с третьим лицом, то надо сначала спросить разрешения у младшего. И у Чимина есть предчувствие, что очень скоро всей этой ситуацией придётся поделиться с близкими Чонгуку людьми. Поэтому Чимин пытается сменить выражение на более нейтральное и улыбнуться. Выходит не очень, судя по нахмурившемуся лидеру. Парень пихает в рот очередную ложку творога и медленно жуёт, сглатывая. — Хён, помнишь, я говорил, что происходит кое-что плохое? Намджун замирает, глаза считывают лицо Чимина на любую эмоцию. Он медленно кивает: — И ты же не соврал, когда сказал, что это не связано с тобой, да? — Ты так и не ответил, поможешь ли мне, когда я расскажу, — прерывает Чимин, понимая, что многого просит, фактически не давая никакого контекста, чтобы заранее соглашаться. — Это не связано напрямую со мной, но… с нашей индустрией. Один очень могущественный человек пользуется своим положением и причиняет боль людям, — он пытается обобщать, чтобы не выдать всей правды. — Всего лишь один? — пытается разрядить обстановку Намджун и тут же жалеет об этом, потому что Чимин резко поворачивается к нему и отставляет тарелку, хмурясь. — Это не смешно, хён! Люди страдают, сильно, а мы ничего не можем с этим сделать! Даже если у нас есть доказательства, всем похер, потому что всё решают связи и деньги и… и… — он краснеет и сжимает руки в кулаки, заводясь на ровном месте. — И все боятся пойти против, потому что шанс выиграть мизерный, я знаю это, блять, я знаю, — он сдувается так же быстро, и плечи его понуро опускаются. Он прикладывает ладонь ко лбу и прикрывает глаза. — Я знаю, как опасно переходить дорогу властным людям, но сейчас я, кажется, готов. Джуни-хён, — он поднимает взгляд и теряет все слова. «Я готов пойти против всего мира ради Чонгука» — горит в его сердце пламенем, но он этого, конечно, не говорит. Просто вдруг понимает, что это действительно так. С тех пор, как он дебютировал, он просто плыл по течению. Естественно, он был страстен по отношению к своей группе и её успеху, вкладывался в каждую песню и каждый танец. Но сейчас возьмите эту страсть и решимость и увеличьте в миллион раз — вот, как он настроен на то, чтобы покончить раз и навсегда с тем, что творится с Чонгуком. Тот не в состоянии справиться один, но ему и не надо — у него есть Чимин, которого даже уговаривать не надо, который сам рвётся в бой. Который готов бороться ради свободного, счастливого, спокойного будущего Чонгука. Всё, что тот захочет делать после — уже его дело. Захочет быть с Чимином или нет — Чонгук это решит сам, сейчас это даже не так важно. Главное, чтобы не пришлось больше проходить через это насилие над душой и телом раз за разом. Тогда Намджун не на шутку пугается от речи донсена, требует пояснить, что всё это означает, спрашивает по сто раз, есть ли у Чимина проблемы, но тот лишь качает головой и спрашивает вновь и вновь, может ли он рассчитывать на помощь лидера в ближайшем будущем. Да, эгоистично, да, неправильно, но когда дело касается Чонгука, у Чимина, кажется, внутри всё сдвигается. Тем вечером Чимин с Намджуном ругаются, потому что один толком ничего объяснить не может, а второй хочет правды, помощь в чём именно потребуется. И юноша даже злиться на лидера не может, потому что тот спрашивает нужные вопросы, это он сам не может пока ничего ответить. Ещё и с Чонгуком не удаётся поговорить из-за занятости обеих групп. «Пуленепробиваемые» где-то в Америке; кажется, у них запланировано большое выступление на одной из премий. А «Бойскауты» продолжают свой промоушен. Добавьте к этому разницу в часовых поясах, давление из-за ответственности и важности их деятельностей, банальную усталость после рабочих дней — и получится то, что есть. Парням удаётся лишь пару раз в неделю обменяться короткими сообщениями, а потом снова в бой. Чимин понимает, что им с Чонгуком нужно срочно поговорить, но даже не ожидает, что тот позвонит ему одним утром, практически перед выступлением. Совсем недавно заходила коорди-нуна и предупреждала, что им выходить через десять минут. Чимин бросает взгляд на время и мысленно прикидывает, какой сейчас час в Америке. Где-то восемь вечера. Почему он звонит в такое время, прекрасно зная, что у Чимина запись для шоу? Парень даже раздумывает не брать трубку, потому что, что бы там ни было, это может сильно отвлечь его от предстоящего выступления. А отвлекаться нельзя. Но потом он понимает, что проигнорировать Чонгука просто не может, ведь тот точно бы не позвонил в такое время просто так. Чимин предупреждает, что ему нужно в уборную, и быстро уходит, слыша «не задерживайся, скоро выход!» от мемберов. — Чонгук? — подозрительно отвечает он, когда защелкивает дверь на замок и опускает крышку унитаза, садясь сверху. — Чимин, — даже сквозь километры и не самую лучшую связь парень улавливает нотки паники только лишь в том, как младший говорит его имя. — Чимин, Ч-чимин, — всё продолжает бормотать он и заикается, дыша загнанно и прерывисто. У старшего за секунду сердце в пятки ухает, а руки холодеют от этого тона. Он сжимает телефон сильнее и спрашивает: — В чём дело? Чонгук, хей, тише, тихо-тихо, успокойся, дыши, — он натурально бормочет какую-то чушь, потому что на той линии у младшего, кажется, разворачивается настоящая истерика. Он что-то выдыхает в трубку и заикается, всхлипывая время от времени, и Чимин запускает руку в волосы, собираясь натурально вырвать клок волос. — Поговори со мной, дыши, тихо, я тут, я слушаю, — что угодно сказать, лишь бы эти душераздирающие звуки прекратили пытать его барабанные перепонки. — Я проебался, — первая более-менее внятная фраза, которую удаётся услышать спустя минуты бессвязных слов. — Я так проебался, блять, ты просто не пр… — слышится громкий звук упавшего об асфальт телефона, а затем связь прерывается, и появляются непонятные помехи. Старший уже думает, что всё, звонок сброшен, но нет. Не проходит и пары секунд, как снова слышится: — Чимин? Чимин?! Чимин, ты еще тут? — истерично вопрошает Чонгук, не контролируя громкость голоса, и парень спешит его успокоить. — Я тут, тут, всё хорошо, Чонгук-и, прошу, успокойся, — он неосознанно сгрызает себе все губы, потому что такое неадекватное состояние ему знакомо, и он бы сделал что угодно, лишь бы оно никогда не возвращалось, ведь означает, что перед этим произошло что-то, что запустило в мозгу Чонгука этот самый триггер. — Что сл… — он порывается спросить, что случилось, но потом раздумывает, не сделает ли это больше вреда. Заставлять младшего переживать события прошлого — не лучший вариант. — Чонгук, главное дыши. Глубокий вдох и такой же выдох, ладно? Не волнуйся, всё… — Мне пиздец, — будто не слыша, продолжает Чонгук, и звучит так, будто он бежит, судя по его дыханию и чуть смазанным словам. В трубке слышится ветер и отдаленный шум сирен и гудков автомобилей. — Я не знаю, как так вышло, я не хотел, честно. — С тобой есть еще кто-нибудь? — не на шутку пугается Чимин, потому что Чонгук сейчас в чужой стране, не знает ни языка, ни окружения, и вряд ли он бы стал звонить Чимину, который за тысячи километров, если бы он был с кем-нибудь. — Ты с группой? — но на той линии ничего не слышат, продолжают бормотать что-то паническим голосом, и Чимин не выдерживает и рявкает: — Блять, Чонгук! Кажется, это срабатывает, потому что младший замолкает, а затем шумно, хоть и порывисто, вдыхает, так же шумно выдыхая. Чимин и сам старается не поддаться панике, потому что, разве можно остаться спокойным, когда тебе звонят и начинают говорить такие вещи? В голову лезут сразу самые худшие варианты — того поранили, он кого-то убил или сделал что-то незаконное. Одна мысль страшнее предыдущей, а Чимин мысленно проклинает то, как легко его заставить волноваться. — На меня что-то… нашло, — в итоге подаёт голос младший, и теперь звучит вымученно, нежели так, будто он на волосинке от нервного срыва. — Сохен, он… он уже пытался пару раз, ну, — мямлит он, не желая говорить вслух, когда его и так понимают. — Но в последнее время я всё время ему отказывал, находил причины, избегал, как мог, — в трубке вновь слышится сирена, что напоминает Чимину о насущном: — Чонгук, ты там один? — Я его избил, — скороговоркой проговаривает младший, но Чимин всё равно отчетливо всё разбирает, неосознанно приоткрывая рот от шока. Кого «его» понятно сразу. А потом Чонгук начинает хихикать, но опять же — на грани истерики. Услышь старший нечто в этом роде глубокой ночью — точно вскочил бы с постели и принялся визжать и прятаться. — Я избил Сохена, — а потом начинает смеяться во весь голос, и, видимо, отставляет трубку ото рта. — Слышите, а? Я избил Кан Сохена, йоу! — орёт на всю улицу, а потом обращается уже к Чимину. — Как думаешь, он начнёт с группы или сразу с меня? — и, не давая вставить ни слова, продолжает: — Хотя о чём я, естественно, он сначала переправит отца обратно в Корею. — Ты… это серьёзно? — прикладывая руку к губам, спрашивает Чимин, у которого от одной мысли трясутся поджилки. — А я сильный, оказывается, — с ноткой удивления продолжает Чонгук, которому, видимо, просто нужно выговориться. — Или это просто был эффект неожиданности — тот привык, что я по щелчку его пальцев встаю в позицию. Да и вообще — что любые делают то, что он захочет, — Чонгук кряхтит и вздыхает удовлетворенно после. — Ох, а тут хорошо. Почему-то перед смертью всегда начинаешь больше ценить всё вокруг, даже вот, зеленую травку. Ой, — вдруг вырывается у него. — Она мокрая, оказывается, ну во-о-от, — хнычет он и вздыхает. — Ну и ладно, какая теперь разница уже. — Чонгук, пожалуйста, — просит Чимин, цепляясь за свой телефон, как за эту единственную ниточку, что связывает его сейчас с парнем. — Позвони кому-нибудь из своих, уходи оттуда скорее. Я не знаю, где ты именно и что вообще произошло… — Я только что вмазал своему директору и одному из самых влиятельных людей во всей индустрии, что непонятного? — тот снова коротко хохочет. — Видел бы ты его лицо! Я никогда не видел его настолько сбитым с толку! Ах, наверняка сломал ему нос, кровищи было! — принимается он вдаваться в детали. — Но честно, я сам от себя не ожидал! Сохен наверняка стал что-то подозревать, просто до этого не слишком придавал внимания всем моим отказам, а тут вон как вышло! Чимин слышит, как дверь в уборную открывается, и раздаётся знакомый голос, зовущий его обратно, потому что им уже выходить. Парень чертыхается себе под нос и выкрикивает: «Сейчас буду, одну минуту!», после чего начинает торопливо шептать в трубку: — Мне нужно идти, но я обязан знать, что ты в безопасности. Прямо сейчас же уходи… — Нет, Чимин! — вдруг вскрикивает Чонгук, и в тон его вновь возвращаются панические ноты. — Что мне теперь делать? Я действовал импульсивно, но тогда мне казалось, что я горы могу свернуть. Я был так окрылен этим новым чувством, к тому же, я не был с ним уже пару месяцев, и… — Пак Чимин! — снова зовут его, и на этот раз звучат рассерженно и срочно. — Иду! — кричит в ответ юноша. — Не уходи! — так же кричит Чонгук, и голос его дрожит. — Может, это последний раз, когда я могу слышать тебя. Я не знаю, что Сохен сделает после такого… Я веду себя сейчас эгоистично, да-да, отвлекаю тебя от выступления, но… Ты сразу же пришел мне на ум, когда я выбежал из здания. Ты, не кто-то еще, хотя ты вообще в другой стране! — Но что я могу сделать? — умоляюще спрашивает старший, разрываясь между отчаянным голосом младшего и яростным стуком по кабинке. Чонгук звучит в шаге от того, чтобы сойти с ума, и если быть на связи с Чимином — то, что поможет ему справиться с таким состоянием и безопасно вернуться к себе, то старший не может просто проигнорировать его. — Я, — он сглатывает, сжимаясь, сидя на крышке унитаза, когда слышит уже голос менеджера по ту сторону, требующего немедленно выходить, потому что запись через две минуты. — Чонгук… — Я доберусь до отеля сам, только… мне нужно, чтобы ты продолжал разговаривать со мной, — бегло говорит младший. — Я не справлюсь без тебя, я… блять, — ругается он. — Только не здесь, я не могу поддаться этому тут, я… Старший зажмуривается, потому что так нечестно. Почему именно в такой момент? — Я останусь, только поклянись, что ты послушаешь меня и сейчас же поедешь в отель, — в итоге шепчет он, уже готовясь к тому, что его ждут большие проблемы. Кажется, за дверью его кабинки столпилось человек десять, и все что-то кричат и стучат, но он только спрыгивает с крышки и приваливается к двери, глубоко вздыхает и зажимает свободное ухо ладошкой, готовясь быть с Чонгуком всё то время, пока он не доберется до кого-то из своих. — Ты там? — тут же он получает смазанное подтверждение. — Хорошо, хорошо, а сейчас глубоко вдохни и задержи дыхание на некоторое время…

***

Сказать, что Чимина отругали, как самого последнего мальчишку — преуменьшение. После того, как он так и не вышел из кабинки и притворился, что ему нехорошо, в итоге пропуская запись и заставляя мемберов выступать вчетвером, на парня обрушился гвалт претензий, ругани, криков и обвинений. Высказались все, кому не лень — менеджер, стафф, сами мемберы и ребята из команды. Никто не поверил в его слабую отговорку про плохое самочувствие, потому что до этого Чимин скакал по гримерке, как кенгуру, дурачась с Хосоком. Все тут же поняли, что реальная причина оказалась в телефонном звонке, и как бы они ни пытались, юноша не раскололся и не сказал, кто именно ему позвонил. И сейчас, когда всё более-менее поутихло, Чимину становится страшно. На что ещё он готов пойти ради Чонгука? Сейчас он пропустил запись, что уже само по себе проблема та еще, а что дальше? На что он решится, если Чонгук вновь попросит его с этим отчаянием и мольбой в голосе? Никогда еще парень не шел на такие большие риски и против правил ради кого-то другого. И такая реакция безумно его пугает. Тогда Чонгук добрался благополучно до отеля и, как бы ни был уверен о том, что его уже ждут с «распростертыми объятьями», всё оказалось тихо. Все вели себя как обычно и не накинулись на младшего с вопросами. Значит, Сохен ничего им не сообщил. Пока. И это затишье точно перед бурей. В тот же день Чимин с Чонгуком созваниваются еще раз чуть позже, и младший, кажется, поуспокоился немного, хоть и приговаривал, что директор это просто так не оставит. — Но я так устал, я больше не могу, — говорит Чонгук. — Устал жить в постоянном страхе, ждать, пока тому опять приспичит, и он вызовет меня к себе, будто я… — он прерывается, явно собираясь сказать нечто совершенно нелестное о самом себе. — Я хочу уйти, разорвать контракт, уже давно собирался это сделать, но, — тут он хмыкает. — Знаешь, средств-то у меня хватит его разорвать, но перед этим нужно сначала позаботиться о моей семье и мемберах. Обезопасить их, и потом уже действовать, потому что так… так сразу не пойдёт. — У людей в индустрии много грязи на него, — отвечает задумчиво Чимин. — Но они все боятся идти против, хотя доказательств предостаточно. — Потому что он слишком силен, — Чонгук вздыхает. — И если он в итоге отмажется от обвинений, то вот те, кто будут втянуты в скандал — для них это как клеймо на всю жизнь. А ты ведь знаешь, как легко разрушить карьеры у нас в стране. Никто не хочет так рисковать. — Но ты?.. — А мне нечего уже терять, — младший не звучит расстроенно или жалостливо, просто озвучивает факт. — То, что Сохен сейчас молчит — лучшее тому доказательство. Значит, он что-то замышляет. А если даже обычно ему удаётся добиваться своего, то представь, на что он способен, если действительно приложит хоть какие-то усилия. Чимин несколько раз выражает сомнения по поводу того, безопасно ли им разговаривать на такие темы по телефону, ведь их могут прослушивать. Да, мысли параноика, но кто знает? Всё это взволнованно-возбужденное состояние передаётся и ему, и парень грызет ногти, размышляя, а что же теперь. — Наверное, единственный способ обезопасить своих — это рассказать им правду, наконец, — голос младшего звучит отдаленно. — Понятия не имею, как это сделать, особенно перед родными, но… если я и правда, собираюсь пойти до конца в этот раз, нужно начать с этого. Чимин не может поверить, что такие слова действительно исходят от Чонгука. Что он, наконец-то, спустя столько лет, решается сделать то, что следовало сделать еще в самом начале, когда весь этот ужас только начался. Вся эта жизнь в страхе за своё будущее, за группу и родных — слишком большой груз, который Чонгук еще непонятно, как смог нести на себе всё это время. Это натуральное насилие, которое сильно пошатнуло эмоциональную стабильность младшего. — Значит, ты серьёзен? — шепчет старший. — Ты собираешься начать дело против Сохена? — Да, — отвечают ему на том конце. — Даже если это буду лишь я против Сохена и всего остального мира, я пойду на это. — Ты никогда не будешь один, — уверяет его Чимин. — Я всегда буду с тобой рядом, и уверен, что и твои мемберы и семья тоже, когда узнают правду. Чонгук, — обращается он, — это действительно пора закончить. И если ты чувствуешь, что готов… — Я готов, — перебивает его младший. — Я никогда не чувствовал в себе столько… всего. Не знаю, как это назвать, но… да, я готов, — вновь повторяет он, и звучит таким решительным, каким Чимин его еще никогда не слышал. А потом их вновь засасывает в рабочую среду, и Чимин знает только о том, что «Пуленепробиваемые» возвращаются обратно в Корею, закончив с промоушеном за океаном. Всё это время парень маниакально проверяет новостную ленту, страшась найти там хоть что-то, связанное с Сохеном или Чонгуком, но та пока молчит, и Чимин не знает, хорошо это или плохо. Он также не в курсе, поговорил ли младший со своими мемберами и семьёй, рассказал ли им, так как больше не выпадает возможности поговорить основательно. Но Чонгук время от времени посылает короткие сообщения, уверяя, что у него всё нормально, и если он молчит больше двух дней, у старшего начинается паника. Именно поэтому Чонгук старается писать так часто, как может, чтобы сильно не волновать хёна. В таком роде проходит несколько дней, и Чимин так и ожидает подвоха. Ну, не может всё оставаться так спокойно, не после того, как Чонгук поднял руку на своего директора — того, кто наказывает даже за самый маленький проступок. И, конечно же, он оказывается прав. Внутреннее предчувствие подводит его крайне редко, особенно если это насчёт чего-то плохого. — Можешь перезвонить через десять минут, я тут чуток занят, — приветствует Чимин своего менеджера такими словами, пыхтя после особенно интенсивной тренировки с тренером, мечтая об освежающем ду́ше, что смоет с него весь этот пот и грязь. — Или я сам перезвоню, окей? — В какое дерьмо ты вляпался? — без прелюдий спрашивают у него в трубке, и парень даже замирает на месте, так и не донося полотенце до лица. — Что? — Мне только что позвонили из офиса Кан Сохена в Сеуле. Тот просит встречи с тобой, — выделяет он последнее слово, а Чимин так и стоит, будто громом пораженный. — Так что я повторю еще раз: какого. Хера. Ты. Натворил, блять?