Bermuda triangle

Сэюн смотрит в глаза Бёнквана: тот глядит сквозь него, куда-то в черноту, и его ресницы подрагивают, как будто он вот-вот потеряет сознание. Так и происходит — Бёнкван обмякает в руках Донхуна, и тот очевидно этого не ожидает, кряхтя и пытаясь не уронить его на пол. Голова Бёнквана безвольно падает на на его плечо. Чёлка падает на глаза. — Боже, он жив? — шипит Донхун и медленно опускает его на пол. Сэюн, опомнившись, помогает ему. Бёнкван удивительно тяжёлый для своей миниатюрности, но это, видимо, гора мышц и костей, не иначе. Сэюн не знает, нормально ли это терять сознание после оргазма и стоит ли это записать в перечень своих заслуг? Или все-таки что-то не так? — Кажется, он пьяный в хлам, — предполагает Донхун и нагибается, чтобы послушать его дыхание, — он не умер, — констатирует он, — что-то я так занервничал, что у меня упал. Сэюн усмехается и застегивает ширинку бёнквановых брюк, предварительно уложив его достоинство в нижнее белье. — Нужны будут салфетки, — говорит он и Донхун кивает. Все-таки никому не хочется чтобы Бёнкван проснулся раздетый, грязный и с похмельем. Последнее, к сожалению, не в сэюновой компетенции, но остальное — в зоне их с Донхуном ответственности. Сэюн решает повернуть пока что голову Бёнквана на бок и на секунду замирает, глядя как его пальцы волнующе смотрятся на лице Бёнквана при жёлтом свете фонарей из окна. Повернуть голову нужно, чтобы в случае чего Бёнкван не захлебнулся в собственной рвоте, но все равно романтично. — У тебя нет ощущения, что мы им воспользовались? Ну, его состоянием? — спрашивает Донхун, вынимая ремень из своих штанов. Сэюн задумчиво чешет подбородок, пока не видит, что он тоже, ко всему прочему, как и Бёнкван пару минут назад, сидит с членом наружу. Торопливо одевается обратно и отвечает: — Чисто технически, мы с тобой оба не закончили, так что это скорее он нами воспользовался, — Сэюн вжикает молнией на ширинке. — Но я понимаю о чем ты. Все это перестаёт быть весёлым и романтичным, но Сэюн вообще не любит рефлексировать. Он за здоровые отношения с самим собой, а лишняя рефлексия — головная боль. Поступил ли он плохо? Нет. Донхун спросил, Бёнкван был инициативным и ни звука против не сказал, скорее больше за, значит не имеет никакого смысла грызть себя изнутри этими "нормально ли это"? Ничего, конечно, не нормально. Ничего не нормально и ничего не в порядке. — Чисто технически, — дублирует Донхун. — Нельзя же считать изнасилование не удавшимся, если насильник не закончил? — Боже, — шипит Сэюн, — ты драматизируешь. Тебя так задело, что он потерял сознание? — Да, — признается Донхун. Сэюн думает о том, что каждый раз одно и то же из раза в раз. Сначала Донхун делает что-то неприемлимое для себя, а потом долго и мучительно грызёт себя изнутри, а заодно и Сэюна. Ничего не меняется. Донхун всегда, абсолютно точно всегда, много думает и до, и после. Всегда заботится о всех вокруг и волнуется о чужих состояниях. Этот раз не исключение. Донхун садится на пол около Бёнквана и убирает ему чёлку с глаз. Со стороны все выглядит так, будто Бёнкван уже умер а Донхун садится его оплакивать, слишком уж драматично свет ночного фонаря освещает половину лица Донхуна. Он выглядит так, будто вот-вот заплачет. — Да ну перестань, ты чего. — Да я ничего, — он задумчиво проводит большим пальцем по кромке волос около уха Бёнквана. — Он такой странный. — М? — Да внешне. Не понимаю, что в нем тебя так сильно зацепило. Сэюн хмыкает, но ничего не отвечает. Донхун очарователен в своей прямоте, но Сэюн никогда не готов говорить о своих чувствах. Он просто не любит. Да и что значит это его "так сильно"? — Помоги лучше донести его до кровати. Вечеринка за дверью ещё не утихла и вряд ли вообще утихнет, пока все не разойдутся по домам. Сэюн не чувствует в себе усталости, но и желания продолжать пить и веселиться тоже. По беспокойной межбровной морщине на лице Донхуна можно понять, что ему тоже не очень хочется возвращаться обратно. Сэюн заботливо подтыкает Бёнквану одеяло. Тот наконец-то начинает безмятежно сопеть, как только оказывается в мягкой кровати, и Сэюну становится немного легче. Напряжённая тишина и еле различимое дыхание заставляло очевидно волноваться. Грудь Бёнквана тяжело, но спокойно вздымалась. — Он выглядит живым, — говорит Сэюн и берет Донхуна за указательный палец. Донхун придвигается ближе и задевает своим плечом плечо Сэюна. — Прекращай вести себя так, я завтра с ним поговорю. Хочешь, вместе поговорим? — Да нет, давай ты, — Донхун продолжает смотреть в пол и подходить ближе к Сэюну. Это их условный знак. Сэюн постоянно трогает пальцы Донхуна, ненавязчиво, словно случайно, когда хочет внимания. Когда хочет побыть с Донхуном наедине. Когда хочет Донхуна. Это привычное, обычное, почти домашнее, когда Донхун выдыхает носом где-то над ухом и от его прохладного дыхания все тело покрывается мурашками. У Сэюна очень чувствительные уши. — Не хочешь брать ответственнось? — Хочу. Но лучше ты поговори, глядишь, перепадет тебе ещё от него. Донхун будто немного, совсем капельку, злится и перехватывает руку Сэюна, крепко сжимая запястье. Он злится на то, что сам же и говорит, злится даже не на Сэюна, а на свои слабые, собственеческие мысли. Сэюн это знает. Поднимает свою руку к лицу, вместе с рукой Донхуна. — Хочешь, чтобы и тебе перепало? — Может быть и хочу, но так выходит, что у этого малыша краш только на тебя. Сэюн целует донхуновы пальцы, и они ослабляют хватку. — Если тебя это злит, то можешь немного придушить меня, как будет время. Донхун насмешливо выдыхает носом, и проталкивает один палец Сэюну в рот, без какой-либо цели, ради интереса. — Если бы я хотел сделать тебе приятно, то обязательно бы придушил. Донхун хорошо чувствует, как горячо и влажно во рту у Сэюна: тот начинает посасывать его пальцы, глядя при этом прямо в глаза. Сложно понять по взгляду о чем тот думает: вместо радужки сплошная чернота, но Донхун уверен, что в голове Сэюна ничего приличного. Теперь у него тоже. — Скажи мне пожалуйста, почему мы постоянно ебемся, — задаёт Донхун риторический вопрос со смешинкой в голосе, но Сэюн серьёзно настроен ответить на него и поэтому выталкивает языком чужие пальцы из своего рта. — Потому что мы два красивых гея с высоким либидо? Потому что ты любишь с..? Донхун не даёт Сэюну договорить и затыкает его своим языком. Они оба смеются в поцелуй. Действительно, какие ещё могут быть причины. Сэюн привычно мокро целуется и кусает за нижнюю губу: за два года, что они живут вместе и спят вместе, у их секса появляется порядок, который они редко нарушают, хоть и пытаются. У Сэюна всегда нечитаемое бесстрастное лицо, с которым он может делать все, что угодно: отсасывать, стирать носки, разговаривать с матерью. Донхуна это даже немного заводит, это выглялит довольно профессионально. Сэюн садится на колени и вдруг будто вспоминает о чем-то. — Знаешь, о чем я думал, глядя на Бёнквана? — Нет, — отвечает Донхун, глядя сверху вниз, на Сэюна, задумчиво гладившего его бёдра в скинни джинсах, через которые отчётливо был виден эрегированый член. — Что хочу, чтобы он сидел у меня на члене и был одет я эти дурацкие футбольные гольфы. — Как в том видео? — Именно. Донхун знает, что это значит. Это признание особенное для Сэюна, потому что не имеет особого отношения к Бёнквану, только к нему и его сексуальности. Сэюн вообще всегда отличался особой пассивностью, особенно в сексе. А тут внезапно как-то все слегка поменялось. Вообще со временем много чего меняется, но Донхуна это удивляет. Сэюн задумчиво смотрит в сторону Бёнквана, покусывая нижнюю губу и держась за ремень на донхуновых штанах. Бёнкван спит словно ребёнок и уровень либидо Сэюна немного понижается. — Боже, ему будто пятнадцать. Мне резко стало очень стыдно. Донхун хмыкает себе под нос и шутит: — Я же говорил спрашивать паспорт. — Очень смешно, — язвит Сэюн и поднимается с колен. Донхун разочаровано выдыхает. — Боже, никакой помощи в этом доме, — почти хнычет он но даже не пытается ни на чем настаивать. Сэюн рассеянно целует его в уголок губ и как-то меланхолично вздыхает. Он поднимает какую-то вещь с пола, которой точно здесь не место и тихо закрывает за собой дверь, оставляя Донхуна в компании полумертвого Бёнквана.