Рождение урагана

«Тебе не нужно бежать, Хаято. Вернись к нам — мы поймём. Тебе нечего стыдиться. У тебя просто трудный возраст. Ребёнок твоих лет не должен был проходить сквозь такое. Мы скучаем по тебе...» Я стою на островке света посреди океана непроглядной черноты. Куда ни глянь — всюду мгла. Мгла окружает меня с самого моего рождения. Мгла неведения. Мгла обмана, застилающая мне взор на то, что происходит вокруг меня, на то, что творится за моей спиной. Скрип открывающейся двери. Вдалеке от меня в чёрной пелене прореживается лучик света. Посреди беспросветной темноты появляются белые светящиеся врата. Врата в лучший мир, врата в тихую и спокойную жизнь. Свет от них рассеивает тьму предо мной, прокладывая мне тропу. Полоска света соединяет ничтожно малое пятнышко света, на котором каким-то образом умудряюсь умещаться я, с выходом из этого Ада. А вокруг — чернота... На фоне белоснежного света появляется с детства знакомый мне силуэт. Бьянки. Сестра тянет мне руку, приглашая меня уйти с ней. Мягкий, нежный свет манит меня к себе, приглашая найти забвение в прошлом, вернуться в безбедный мир детских грёз, во времена, когда все тебе потакали, холили и лелеяли, когда вокруг тебя вертелся весь мир... Вернуться домой. Я протягиваю руку и собираюсь сделать шаг вперёд. После чего резко отдёргиваю вытянутую ладонь, сжимая пальцы в кулак, и отвожу взгляд. Я отказываюсь. Как всегда отказывался все эти четыре года. По чёрному контуру Бьянки пошли трещины. Подобно тонкому льду, трескающемуся оттого, что какой-то глупый пацан ступил на него вопреки заветам матери, трещины расползаются по всему силуэту сестры. Паутина щербинок покрывает врата, а с них перекидывается на тропу. И тотчас же весь мир моих грёз разлетается на тысячу осколков, которые белым градом осыпаются вниз и растворяются в бесконечной тьме. Я лечу вниз в свободном полёте. Один, всего лишь жалкий муравей в бескрайней толще кромешной тьмы и отчаяния. Но я не кричу. Я не барахтаюсь в воздухе в нелепых попытках спастись, которыми перед неминуемой смертью утруждают себя все спрыгнувшие с небоскрёба запоздало одумавшиеся самоубийцы. Я смиренно лечу вниз, сложив руки на груди, лицо безмятежно, мои глаза закрыты... Мерзкий, за долгие годы настоебенивший писк будильника. Я лежу с закрытыми глазами ещё полминуты, после чего лениво разлепляю веки. Да, это опять моя дырень. Моя задрипанная хата, замызганная койка. Я перевожу взгляд заспанных глаз на электронные часы. Девять тридцать, сообщает мне агрегат. В башке звенит, будто всю ночь бухал без просыху. Хуй там, если б бухал — хронический недосып творит с человеком куда более страшные и неприятные вещи. Во рту будто коты насрали, долбит страшный сушняк. Очень хочется курить. Вслепую протянув руку, я хватаю с пола белый (ну, блядь, бежево-серый с чёрными ожогами от бычков) тапок и кидаю его в злоебучее устройство. Будильник падает на пол, после чего замолкает. Уж не знаю, где Шамал отрыл для меня подобную халупу, но в ней всё из говна слеплено, особенно — эти часы. Если их уронить, то они затыкаются, но от этого в негодность (вот мистика!) не приходят. И что, сука, характерно, на следующее утро будут трезвонить как ни в чём не бывало, забывая про то, что вчера получили полукилограммовый заряд нестиранного войлока в пластмассовую харю. Ну и хорошо. Если б ещё и не работали, то я бы их давно уже об стену разъебал. Я силюсь встать с койки. Скомканное покрывало запуталось у меня в ногах, вынуждая меня судорожно стряхивать его с нижней конечности. Освободившись от тряпичного плена, я отрываю свои костлявые лопатки от матраца. Взяв со стола орудие мести онастопиздевшей машине, я натягиваю тапки на ноги и, пошатываясь, встаю. Шкрябая ступнями по линолеуму, я подхожу к обколупанному столу и нажимаю на кнопку чайника, после чего тащу свою тощую подростковую жопу в ванную. Блядь, ну как можно быть таким тощим?! Не тощим, а подтянутым, мысленно поправил себя я. Хотя чего греха таить. Мертвенно-бледная, почти прозрачная кожа, под которой можно высмотреть каждую мышцу, каждое сухожилие. Из зазеркалья на меня смотрят раздражённые мышасто-серые глаза разъёбанного в хлам разгрузчика вагонов. Череп венчают свалявшиеся вопреки всем законам физики патлы, которые будто кто-то присыпал могильным пеплом. На длинных, изящных пальцах красуются панковского вида перстни и печатки, а на тонкой шее висит оккультный медальон. На рёбрах можно играть как на ксилофоне, а ключицами, похоже, возможно нарубить салями на ломтики. Я беру свою растрёпанную зубную щётку и, не без труда выдавив на неё каплю пасты из пустого тюбика, начинаю угрюмо и целенаправленно скоблить зубы. Смачно схаркиваю в раковину содержимое ротовой полости, после чего полощу рот водой, стараясь оставлять во рту как можно меньше этой жидкой извёстки. Хотя... для зубов небось полезно, хуле. Проведя кистью руки по хаеру и придав ему некое подобие порядка, я иду завтракать. Я достаю из мойки кружку и, налив в неё кипятка, тянусь на верхнюю полку за растворимым кофе. Отсчитав четыре чайные ложки, я кидаю банку с кофе на место и иду готовить блюдо дня, недели, и, блядь, последних четырёх лет и семи месяцев моей жизни. Достав из шкафчика рядом с мойкой очередной бичпакет, я доливаю в него остатки кипятка из чайника и прикрываю его сверху тарелкой, а сам сажусь пить кофе. Ту сатанинскую смесь, которое я глохчу каждое утро, кофе назвать можно с трудом — это богомерзкое варево больше похоже на какой-то ядрёный чифирь. Медленно смаковать эту поеботину опасно для жизни — пить только залпом и, желательно, зажать нос. Ага, блядь, и уши, чтоб не слышать, как будешь хрипеть, булькать и давиться. Но без этой херни я бы рубился прям посреди задания, а оно мне уж точно не надо. Залив в себя эту жёлочь, я вскрываю хорошо пропарившийся бич и в три закидона опустошаю коробку лапши. Хоть язык от кофейной заварки промокнул. Заебись. Итак, на повестке дня пара вопросов: первый — разобраться в причинах провала вчерашнего дела, второй — намутить себе новую зажигалку. Блядь, зиппа, моя любимая зиппа! С этих уёбищ причитается, теперь истребить семью Марроне на корню — моя личная цель! Надо поворочать мозгами, а для этого нужно курево. Нехотя взяв со стола коробок спичек, я достаю недобитую пачку «Честера» и подхожу к открытому окну. Непривычными движениями запалив спичку о полустёртый чиркашок, я закуриваю и осматриваю открывающийся из окна вид. Люблю я Италию — даже задворки таких больших городов, как Турин по утрам впечатляют своей красотой. Закрывая, конечно, глаза на уёбищные граффити и загаженные мусорные контейнеры, за которые кое-кому надо ресницы привязать к волосам на спине и посадить голой жопой на бенгальский огонь. Детские площадки, солнышко, кое-где сохранившиеся деревца — милота. А по ночам, точно чёртики из табакерок, изо всех щелей вылезают стада всякой швали, которая, блядь, так и напрашивается на массовый геноцид... Ну да похуй на них, никто из них, небось, и не знает, что есть такое Вонгола Фамилья и что может каждый из членов нашей семьи! Кто сунется — лишится чего-нибудь жизненно важного! За всеми этими розовыми соплями я забыл одну вещь — я высунулся из окна по пояс голый и курю. Моя хата дислоцируется на втором этаже, поэтому сейчас проходящим мимо во всех грёбаных деталях видно костлявого подростка, витающего в облаках никотинового дыма. Прикончив сигарету в несколько глубоких затяжек, я закрываю окно и возвращаюсь в свою Богом обосранную однушку. Я незамедлительно оделся, раскопав в стопке шмотья у кровати затёртые джинсы и брутальную чёрную футболку с рогатым черепом. Рукава, естественно, короткие — с длинными я расплавлюсь в лужу скользкого говна быстрее, чем успею дойти до трамвайной остановки. Довершила прикид накинутая поверх плеч чёрная косуха (о поясницу глухо стукнулись спрятанные на подкладке динамитные шашки) и видавшие виды «Найки». Повернувшись к зеркалу и увидев своё отражение в дверном проёме ванной, я ещё раз, для верности, прочёсываю пятернёй гриву растрёпанных седых волос. Я готов выходить, надо только... Стук в дверь. Трижды и тихо. Я слегка прихуел: ко мне на хату приходят только Шамал и Бьянки. И мало того, что оба перед этим скидывают хотя бы сраную эсэмэску, эти двое никогда не стали бы стучать в дверь! Выхватив пару шашек и цапнув со стола коробок спичек, я приготовился было послать нежданного гостя в пеший эротический, но тут из-за двери раздался тихий вежливый голос, говорящий на чистом итальянском: - Я бы не стал этого делать, синьор Гокудера... Лучше откройте мне дверь, нам есть о чём побеседовать. Я от Ноно. Не убирая взрывчатку, я медленно подошёл к двери и опустил цепочку, готовясь в любой момент просадить гостю с ноги в печень и выпрыгнуть в окно. Скрип... На пороге стоял миролюбиво лыбящийся пацан лет шестнадцати, держащий в руке дипломат и одетый в форменный пиджак Вонголы. Его длинные русые волосы ниспадали на лицо, скрывая один глаз, а кожа его была едва ли не бледнее моей. Он вновь заговорил: - Мы с вами, синьор Гокудера, уже пересекались, но вы не замечали меня, равно как и я вас. Покорнейше прошу прощения, но времени на сантименты нет. В этом дипломате хранится предмет, ставящий под угрозу существование Вонгола Фамилья...