Режиссёр чувств

Depeche Mode — Enjoy The Silence (Cover) Elsa& Emilie — Ocean Ghostly Kisses — Roses Isak Danielson — Broken Ólafur Arnalds feat. Arnór Dan — So Far Jean-PierreTaieb — Running after my fate Metro: Last Light (Intro) Joji — Run SYML — Mr. Sandman Apparat - Goodbye breathe — Are You All Good? Mansionair — Easier SYML — Where's My Love         Молчание Сон Миён, кажется, переросло в патологию, ей ничего не оставалось, как замкнуться в себе. В тишине она слышит шум — её громкие мысли наполнены страхом, и они вполне оправданы.        Её ступни знобят, из-за плитки в ванной, она терпеть не могла холод, отреагировала бы давно как-то, но, будто окаменевшая, только смотрит, как в раковине льётся вода. В голове противостояние, пытающиеся переломить её внутри. Как она смогла уснуть в объятиях Тэхёна? 

Потому что ты чувствуешь себя, в его объятиях, защищённой.

        Миён, набрав полную грудь воздуха, омывает лицо холодной водой. Остудить свой разум, прийти в себя, переубедить. Она просто была вчера уставшей, не хотела оставлять его одного в таком состоянии, или же просто ей было хорошо и поэтому… Господи, её тело всецело принимает тэхёновские руки, ведь, как ещё объяснить, что она уснула?        Резко поднимает голову, смотрит на свои широко открытые глаза и загнанный вид. Проводит пальцами по лбу, щекам, губам. Нет, это всё же она, но с ней определенно что-то не так. Миён проснулась от того, что у неё затекли мышцы, потому что спать на одном диване было тесно, но, видимо, удобно, если она не просыпалась ночью. В тот момент, смотрела на Тэхёна, будто удивляясь тому, как он смог позволить этому случиться. Нет, впервые виновата только она. Миён всегда пыталась отдавать себе отчёт во взглядах, словах, прикосновениях, но вчера что-то пошло не так, и ей не по себе от того, что это было не под её контролем.        Миён опускает свои глаза на большую серую толстовку, знает, что заснула без неё, и, видимо, Тэ позаботился, чтобы она не замёрзла. И как-то, наверное, странно, что у неё жжёт кожа на шее, предплечьях, рёбрах? Так обжигало только от его прикосновений. Миён резко снимает с себя кофту, смотрит на участки кожи, понимая, что ничего там нет. Опять умывшись, она быстро выходит из ванной. Сжимает холодные ладони вместе, смотря по сторонам, будто боясь кем-то быть замеченной. Вспоминает, где оставила верхнюю одежду, заворачивает за угол, и тут же натыкается на Тэхёна взглядом, который всё так же спал на диване.         Подойдя ближе, пробегается глазами по умиротворённому лицу, слегка улыбается, понимая, что Тэхён бы точно сказал, что она опять тайно наблюдает за ним. Сильно сжимает зубы, когда к ней тонко пробирается желание лечь к нему обратно.       Тэхёну не стоило быть с ней таким: нереальным, искренним и ранимым, эта его настоящая сторона разрушала её уставы, которые она так давно оттачивала. И её он полностью перекроил, из-за чего, смотря на себя прошлую, не знала, кто это. Но эта новая она, хоть и была намного сильнее, но… кажется, для него стала ещё в сотни раз хрупче. И что, если в один момент, он сумеет забрать в ней жизнь уже с концами и бесповоротно?          Миён склоняется над ним, будто в воздухе, проводит по его лицу пальцами, не касаясь.        — Я прощу тебе всё, но не это. 

***

        Утренний зимний рассвет пробивается через приоткрытые шторы. У Юнги, к его удивлению, бессонница, и истинная причина лежит перед ним. Под лучами прибывшего солнца, у Джихи кожа, будто блестит и волосы красиво переливаются. Будет непростительно, если он не прикоснётся к ним, не почувствовав мягкости и приятного запаха, который останется на кончиках пальцев. Поэтому, он всё чаще проходится рукой по её волосам. Просто убедиться, что она рядом, не исчезает, несломленная, что она вправду в его руках. Юнги просыпается ночами, проверяя есть ли рядом Джихи. Какой-то парализующий страх в нём поселился, будто кто-то вот-вот должен её забрать. Поэтому, чувство надвигающейся утраты приходит к нему ночью, заливая потихоньку в его нутро тревогу. Если даже за окном была минусовая температура, в кровати было очень тепло и несвойственно дико, ведь Юнги привык спать один, а сейчас, каждую ночь, его со спины обнимают, закидывают на него руки и ноги, частенько сонно бубнят о том, что одно спальное одеяло слишком мало для двоих, поэтому, под утро оно всегда было отобрано ею — так думала Джихи, но, на самом деле, Юнги сам ночью её закутывал в него, когда ощущал на своей шее её холодный нос.       И после таких ночей, просыпаясь, в его голове было лишь одно слово «идеально».        Каждое утро он говорит ей, что она очаровательная, на что Джихи всегда смеётся, зная, какие у неё растрёпанные после сна волосы и ни грамма косметики. Перед завтраком Юнги собирает её волосы в хвост и поглаживает кожу шеи, где от синяков остались только немного жёлтые пятна, и обещает, что теперь такого никогда не будет. Когда нужно, правильно направляет её, потому что Джихи только недавно научилась жить. Если замечает с каким омерзением она смотрит на себя в отражение, Юнги только взглядом прогоняет глупые наваждения. Обнимает крепко, перечисляет все её качества, от которых он без ума. Каждый день не упускает момента, чтобы взять Джи за руку, согревая в кармане своего пальто, и хмурится, если она глаза прячет от него, будто стыдясь своих алых щёк. Но всегда несмело в ответ сжимает и смеётся со словами, не понимая, как она без такой заботы прожила все эти годы, но он распознаёт за этим нотки грусти. Оставаясь наедине в лифте, Юнги прижимает её к себе, на мгновение утыкается носом ей в лоб, в такие моменты все его заботы и усталость рассеивались.        На работе, сидя за столом переговоров, он постоянно глубоко вдыхал, понимая, что нотки аромата Джихи уже всегда с ним, даже если рядом её нет. Джи нравится слушать Юнги после рабочего дня о том, как он проявляет терпение к своим работникам и обещает, что скоро сократит половину людей. Всегда смеётся над его шутками, с долей иронии и сарказма. Юнги представляет сестре Джи, как свою девушку, а ещё обещает, что Миён также проникнется к ней симпатией, не смотря ни на что, потому что эти две девушки всегда будут одобрять его право выбора, если он счастлив. С Сорой так и было, даже если с первых секунд её взгляд был предвзят, когда, придя к брату домой на званый ужин, она увидела Джи за столом, но стоило Юнги сказать о её статусе в его жизни, Ра посмотрела на неё совсем по-другому. И если Джихи это удивляло, то Юнги нисколько, ведь сестра знала, что он к себе подпускать просто так никого не станет, ко всему ещё и знакомить с близкими.        Он так безгранично рад, что смог достать эту жемчужину из самого дна, и хранить внутри себя такие приятные чувства к ней. Это настолько драгоценно и слишком хрупко, чтобы выводить на всеобщее обозрение.         Юнги очень нравилось наблюдать за ней, любоваться. Его должно смущать, что он может смотреть на неё часами, но воспринимает это, как подарок, хотя Джихи в шутку говорит, что это её пугает.        — У тебя ведь вправду взгляд, как у маньяка, — не открывая глаз, бубнит Джи, морщась от лучей солнца, поэтому Юнги приподнимается на локоть, кладя голову на ладонь, закрывая своей спиной настырные лучи.        — А ты слюни на подушку пускаешь, — в такой же спокойной манере выдаёт Юнги, а девушка резко глаза раскрывает, смотря, не то испуганно, не то удивлённо.        — Врёшь, — хрипло, прикасаясь пальцами к уголкам рта.        — Нет, впервые проснулся, когда что-то мокрое на шее почувствовал. Думал, ты соблазняешь, увы, ошибся.        Юнги смеётся, с ошарашенного лица Джи, поэтому, быстро сомкнув её в объятиях, притягивает и кладёт на себя, на что та угрожающе бурчит, пытаясь вырваться.        — Поверь, ты и так для меня соблазнительная, — серьёзно выдаёт, с лёгкой улыбкой, которая также отражается на её губах.        Юнги проходится носом по мягкой женской щеке, а после целует в губы, сжимая её тело, чувствуя, как она вся дрожит и доверчиво отвечает. Но когда его пальцы опускаются к бретельке на майке, Джи вздрагивает, поэтому забирает руку и целует в плечо.        — Мне нужно в душ, а вечером я уже попытаюсь тебя соблазнить, договорились?        Джихи пока решает приготовить завтрак, и она не думала, что когда-то ей это будет приносить столько удовольствия, хотя, на самом деле, если есть для кого и ради чьей-то похвалы, почему бы и нет? Поставив омлет на медленный огонь и разлив кофе, Джихи слышит звонок в дверь, почему-то сразу думает о Соре, поскольку та говорила, что теперь будет часто заходить, чтобы лучше её узнать и рассказать много смешных историй о Юнги, которые он не разрешил вспоминать за ужином.        — Оу, привет, — удивлённо выдаёт Джихи, увидев раннего гостя, оборачивается назад, чтобы отыскать хозяина квартиры. Абсолютная неловкость, хуже, чем было с Сорой. — Проходи-проходи, Юнги пока что в душе, — опомнившись, быстро отступает, приглашая внутрь.        — Привет, — также растерянно отвечает Миён. Пока она снимала верхнюю одежду, подозрительно смотрела на Джихи, совсем не ожидавшую её увидеть. Точно так же, как и она. — Вы… вместе? — глупый вопрос, за это она хочет хлопнуть себя по лбу, потому что уже успела заметить, что в этой квартире не только вещи Юнги.        — М, да, две недели.        — Ого, уже две, — пытаясь контролировать свой голос, чтобы вдруг не показаться грубой, поэтому, поджав губы, сжимает длинные рукава кофты, ступая за Джихи, позвавшей её на кухню.       Неловкость, вот, что они обе испытывали. Джи знает, что предвзято относится к себе, много накручивает, не в состоянии убедить себя в том, что кто-то искренне будет рад тому, что она с Юнги вместе, особенно его окружение. Ей это не так важно, но неловкость в такие моменты никто не отменял.        Миён в дикость наблюдать, что в привычно холостяцкой квартире Юнги, царит такой порядок и уют. Замечает почти приготовленный завтрак, и как Джихи быстро достаёт ещё одну чистую тарелку для неё. Миён не может отойти, от предоставленного ей факта, поэтому слишком запоздало осознаёт, что её лицо совсем нерадостное, в глазах напротив, но…  Миён не верит тому, что Юнги сумел так близко подпустить к себе эту девушку, не то чтобы она имела что-то против именно неё, просто всю свою жизнь Юнги был слишком в этом плане скрупулёзным. Не в плане выбора второй половинки, его просто ничего не могло зацепить за живое, чтобы он с головой мог отдаваться какой-то девушке, он слишком рано начал заботиться о взрослых делах, пытался поднять на ноги двух женщин в своей семье, после всей ужасной правды и долгого судебного расследования. У него не было времени на себя, а чтобы на кого-то помимо родных, то и подавно. Да, она помнит пару моментов, когда Юнги ходил на «свидания» с девушками, но чего-то серьёзного с ними не рассматривал и даже не желал, а сейчас…        — Ты заботишься о нём, — Миён поздно понимает, что произносит это вслух, поэтому округляет глаза, когда Джихи улыбается ей в ответ, ставя для неё чашку и какой-то диетический йогурт.        — По-твоему выражению лица, звучит это, как что-то ужасное и не позволительное, — сощурив глаза, со смешинками во взгляде, пытаясь избежать неловкой ситуации. — Тебя это так поражает, но, поверь, я не меньше удивлена заботой Тэхёна о тебе. Как он, кстати? Последний раз, когда я его видела, он… немного был не в себе.        Миён вспоминает вчерашний день, сказать, что хорошо нельзя, но совсем плохо также.        — Намного лучше.        Джихи задумалась на пару секунд, сложив руки на груди и смотря куда-то в сторону, а после слегка улыбается.        — Рада это слышать, правда. Как бы глупо не звучало, но я верю в него больше, чем в себя.        Миён бы что-то ответила, спросила, утвердила, но их двоих отвлекает звук звонящего телефона.       — Я сейчас, — когда Джихи удаляется, Миён опять осматривается, понимает, что особо в этой квартире ничего не поменялось, но здесь совсем всё по-другому, уютно и правильно, что ли…        — Как это тебя выпустили за столько времени ко мне? — на пороге появляется Юнги, протирая мокрые волосы, а после, улыбнувшись, подходит, чтобы поцеловать подругу в щёку.       — Ты злился на меня, что я тебе ничего не говорила, а сам? — хмурится, отодвигая того за плечи, чтобы укоризненно взглянуть.        — Тебе не нравится Джихи? — Юнги говорит прямо, не желая ходить вокруг до около, и, закинув в рот кусочек свежего огурца, вопросительно выгибает бровь, присаживаясь за стол.        — Нет, —слабо качнув головой, а после более твёрдо отвечает. — Ты давно ни с кем… но если ты с ней, значит она очень хороший человек.        — Она тебе понравится.        — Не нужно её заставлять, — Джихи появляется неожиданно, и Миён неловко за то, что она, видимо, слышала. — Ты не обязана быть со мной учтивой только потому, что я с Юнги.        — Я не испытываю к тебе неприязни, чтобы относиться плохо.        — Странно, — улыбается легко и немного задумчиво. — Всем девушкам я не нравлюсь. Ладно, вам, наверное, нужно поговорить, я пока в душ, — после переводит взгляд на Юнги и кивает, но тому явно не понравился такой расклад, поэтому, притянув к себе, мягко целует в щёку, что-то шепнув на ухо, от чего девушка распалилась в тёплой улыбке.        — Что-то случилось? — всё же спрашивает Юнги, когда они остаются одни.         — Соскучилась и хотела просто поговорить, — откровенно говорить Юнги истинную причину её переживаний нельзя, потому что может всплыть то, что ему не позволено знать. — Почему Суён?        — Джихи, называй её теперь так, — исправляет. — Мне с ней хорошо, иногда не просто, она многое пережила, со сломанными людьми всегда непросто, но мы ведь не выбираем, кого впускать в своё сердце. А если сопротивляться этому, то может уничтожить, как самый мощный цунами, который оставит одни разрухи, но если поддаться, тебя будет уносить мягкими волнами и всегда держать на плаву.        — Этому можно сопротивляться, — будто сама себе внушает, чувствуя, как в кармане завибрировал телефон, от входящего сообщения.        — Правда? — усмехается, видя, как подруга смотрит в телефон, но перед этим заметил, как её глаза светились надеждой, что он сможет с ней согласиться.  Тэхён:       «Почему ты ушла? Я сделал что-то не так? Мне вечером нужно на сеанс к врачу, после, я могу прийти к тебе?»         — И как долго ты этому сопротивляешься, Миён?        — Нет чему, — натянуто улыбается и блокирует телефон, Юнги щурит глаза, и от этого Миён хочет на него кричать, чтобы не смел смотреть с таким подозрением, вытягивать из её нутра то, что она каждую ночь ставит на замки всё сильнее.        — Послушай меня, — Юнги пересаживается поближе к Миён, чтобы глаза не смела отводить. — Я не могу наблюдать за тем, как ты сама себя рушишь, твои глаза, с каждой нашей встречей, всё грустнее, и ты сама этому виновник. Не знаю, какова причина, что он сделал тебе, из-за чего ты так боишься принять природу своих чувств. Не представляешь, сколько раз до этого, я просил оставить тебя в покое, потому что ты не для него, а сейчас… Сейчас, я вижу, что ошибался. Пару дней назад, я заезжал к тебе на работу, увидел вас двоих через окно. Ты казалась такой счастливой, такой, которую я, кажется, тебя уже не помню, и вся ты такая мне незнакомая. Просто хочу, чтобы ты знала, как легко потерять не только любовь, а и самого человека. С Тэхёном будет сложно, но каково будет без него? Не имею представления, какова цена того, что вы настолько поменялись, но что если попытаться принять новых друг друга и двигаться дальше, оставляя прошлое позади?        Без него… Миён не знает как. Тэхён не позволяет показать ей каково, если он исчезнет, потому что рядом всегда его любовь, которая так крепко сковала её тело. Живёт лишь иллюзией того, что когда она его не примет, и тот, выполнив своё обещание, исчезнет, Миён начнёт всё заново.        — Я ещё ничего не решила, но если, — Юнги быстро прижимает её к себе, пытаясь забрать этот испуг, который хочет на этом месте заживо её поглотить. — Если вдруг я попытаюсь принять, обещаешь быть рядом, когда я упаду?        — Я всегда рядом, — целует в висок, смотря через её плечо, где стоит Джихи и задумчиво смотрит, выдавливая из себя подобие улыбки.        Джихи не знает, правильный ли Юнги даёт совет, ведь она, в отличие от него, знает какова причина, что Миён отрицает свои чувства, и уверена, этой тайной она с ним никогда не сможет поделиться. И Джи грустно от того, что ей одинаково жалко обоих, хочется, чтобы они были счастливы, но, видимо, Тэхён не знает, каково это без неё, а она, каково с ним.        Через некоторое время совместных разговоров на беззаботные темы, с Юнги и Джихи, у Миён немного получилось отвлечься, но решила долго их не задерживать, поскольку сегодня выходной, и она не хочет рушить планы, которые, она уверена, у них были. Сидя в автобусе, на заднем сидении, Миён пару раз переписывала сообщение, которое хотела отправить Тэхёну. Всё же нажав на отправку, Миён, прислонившись к холодному окну виском, улыбается самой себе, видя, что Тэхён тут же прочёл.  Миён:       «Хочешь, чтобы я пошла с тобой?»        Знает, что он откажется, и уже видит, как долго печатает ей ответ.  Тэхён:       «Хочу.»  

***

        Тэхён сжимает губы в плотную линию, потому что только сейчас почувствовал, как от нервов, растерзал их зубами. Метания внутри него беспощадно испытывали его выдержку. Он никогда не хотел посвящать Миён в своё нестабильное психологическое состояние. Хоть понимал, что после стольких дней, где она была свидетелем его внутренней качели, глупо было переживать о совместной встрече с доктором. Но её не было в моментах, когда Тэхён был сверх не в себе, в моментах, когда он сам себя боится, и она совсем не знала его диагноза.        Поднимаясь в лифте, он опять смотрит на Миён, чтобы убедиться вправду ли она сейчас с ним, а ещё… он не понимает её взгляда, и она впервые не отводит его от него. Пытается понять, пробить щиты, всё время держащие с ним.         — Почему так смотришь? — всё же не выдержал Тэхён.        — Как?        Он не знает, как объяснить её взгляд и то, что скрывается на дне её глаз. А после совсем теряется, когда Миён отворачивается и начинает улыбаться.        — Наверное, я сама не знаю как.        — Почему сбежала утром? — ещё один вопрос, которым он задаётся с самого утра.        — Я не сбежала, мне нужно было к Юнги, — она не врёт, но настоящую причину не говорит, потому что копаться в своих чувствах вместе с ним не хочет.        — Сбежала, — хмыкает, поджимая губы. — Это потому что ты уснула у меня? Со мной? В моих объятиях? Ничего плохого ведь не произошло. Я тебя не тронул, мы просто спали и ничего больше.        — Ничего больше, — вторит его слова и потирает шею, в голове выстраивая разумное оправдание, но его нет.         Её чувствам нет оправдания.        — Тебе не нужно противиться всему этому. По крайне мере, потерпи ещё пару дней.        Не может не отрицать того, что хотел бы услышать от Миён что-то в ответ, а не молчание. Но требовать ничего не в праве, у него вообще нет никакой власти над ней.        Когда они подходят к номеру, Тэхён, открыв дверь, пропускает её внутрь, и Миён сразу замечает мужчину, сидевшего на диване. Каштановые волосы забраны назад, открывают прямой лоб, на переносице очки в тёмной оправе, рядом лежал его чёрный пиджак, и в это время доктор, подкатывая рукава рубашки, переводит взгляд на вошедших.       Сокджин, скользнув по Миён глазами, удивлённо приподнимает брови:        — Неужели, ты привёл кого-то? — своего ошеломления не скрывает, а ещё больше того, что он удивлён видеть её, именно её. — Он представлял на всех сеансах только Ёнтана, который, знаешь, не очень разговорчивый, — кивая на собаку, вышедшую из-за дивана, та, заметив девушку, радостно залаяла, подбегая к ней.        — Вы просто не сумели найти к нему правильный подход, — с улыбкой хмыкает Тэхён. — Это Ким Сокджин, — представляет он врача, который пожимает ладонь Миён, а её немного отпугивает, как тот всматривается ей в глаза, и она будто слышит, как от этого её щиты начинают трещать.        — Миён, — это должно прозвучать как вопрос, но выходит как утверждение. — А ты, как я посмотрю, про меня и слова не говорил, — это уже адресовано Тэхёну, с разочарованным вздохом, после чего присаживается на диванчик. — С чего бы начать? —задумчиво говорит Сокджин, смотря на Миён, забившуюся в углу противоположного дивана, и, подтянув ноги к животу, обняла их руками, с какой-то отрешенностью наблюдая.        — Как всегда.        Доктор кивает на ответ Тэхёна, открывая свои записи, где выстраивал некую диаграмму каждого дневного эмоционального фона пациента, и думает о том, что сегодня точно не будет «как всегда».        — Что ты сейчас испытываешь?        — После вчерашнего, опустошение, но это уже больше на расслабляющем уровне.        — Вот как, — Сокджин усмехается, что-то пометив в тетрадке, и почти незаметно проходится глазами по девушке, слишком внимательно смотревшую на него.— И что этому поспособствовало?        — Ответ всё тот же, — немного раздраженно бросая.        А этот самый ответ сидит рядом с ним, совсем ни о чём не подозревая. Сокджин, отложив свои записи и опёршись локтями о колени, смотрит опять на девушку.        — Миён, каково тебе находиться с Тэхёном? — она дёргается, от заданного ей вопроса, а когда даже суть сказанного не ловит, доктор продолжает, пока Тэхён и сам не может до конца вбить себе в голову значение слов. — Не боишься ли быть рядом с человеком, который неизлечимо психологически болен?        Тэхён замирает, но глаза не поднимает, он не хочет слышать сейчас её голос, переживает, что ожидаемый ответ разнесёт его в щепки. На лице появляется неконтролируемая треснутая улыбка, которую он пытается стереть пальцами. Ведь, с другой стороны, у него всё внутри свербит из-за предвкушения, от того, что её ответ всю кровь в его венах до последней капли высушит.         — Этот вопрос… — начинает скомкано Миён.         — Это важно, — обрывает Сокджин.        — Мой ответ: нет, меня не пугает его психологическое состояние, он такой же человек как все, ничем не отличающийся в моих глазах, — Миён не понимает, почему в её голосе столько раздражения. — По крайне мере, сейчас, — тише добавляет.        — Думаю, ты хотел это услышать, — смотрит на парня, который потупил свой взгляд в пол и, на самом деле, не знает, как справиться с эйфорией в его груди.        — Я отойду, — Тэхён встает с места и идёт в ванную комнату, а Миён совсем не хочет оставаться наедине с этим мужчиной, и надеется, что он быстро вернётся.        Блуждает глазами по всему пространству, чтобы не пересекаться со взглядом напротив. Надеется, что они дождутся Тэхёна в тишине и никаких вопрос к ней не последует, думает достать телефон и просто уткнуться глазами в экран, показывая этим, что она не заинтересована в разговоре. И, видимо, её с поличным ловят на этой идее, когда сыпятся последующие вопросы:        — Тэхён ведь мне не врёт? Он уже не блюет от таблеток?        — В последнее время, нет, — Миён, всё же не оставив свой план позади, смотрит в чёрное отражение экрана, где на неё смотрят встревоженные глаза, будто на каком-то допросе.         — Когда был последний раз?        — Две недели назад.        — Как у тебя вообще день прошёл? — эта перемена выбивает её из колеи, Миён не понимает, что за приемы над ней испытывает доктор, но, видимо, они работают, если она опускает телефон рядом. — Много клиентов было? Не смотри так на меня! Просто, не один сеанс не обходится без упоминания тебя.        Миён заламывает пальчики, слыша в тишине, как из ванной доносится шум воды, а после, обняв себя руками, спрашивает:        — Я проблема?        Сокджин внимательно смотрит, а когда до него доходит суть сказанного, удивлённо приподнимает брови, не понимая, как ей это пришло в голову.        — Нет, что ты, совсем наоборот.        — И Вы знаете… ну, всё-всё?        — Всё.        — Оу, — это звучит с болезненной усмешкой на губах. — Кажется, об этом знает уже весь мир.        — Ты могла бы со мной поговорить, я очень хороший слушатель.        — Мне не…        — Всем нужно. По твоей позе видно, что ты замкнутая в себе, — кивая на поджатые ноги и сомкнутые руки. — Послушай…        — Нет, это Вы послушайте! — больше, чем хотелось, грубо выдаёт. — Не нужна мне клиническая беседа. Я не настроена ничего обсуждать, не лезьте в душу, я пришла с Тэхёном, а не он со мной. У меня всё в порядке, не смейте ставить мои слова под свои сомнения.        — Слишком агрессивно для той, у кого «всё в порядке».        И это пробивает её насквозь, она неосознанно косится на входную дверь. Ей хочется сбежать. Сокджин это замечает, поэтому поднимается, подходит и садится на стол напротив девушки, склоняя голову набок. Смотря, как та жмётся, будто он подобрался к чему-то запретному, о чём даже нельзя думать.        — Не добивайте, я уже и так на пределе, — это звучит отчаянно и умоляюще.— Я хочу молчать об этом. Ведь… не правильно, отвратно, аморально. Так нельзя, мне, ему…        — Какие правила ты боишься нарушить? Этого общества? Морали? Рамки только в твоей голове, просто дай этому шанс.        Миён смотрит шокировано, вмиг чувствует себя неуютно, будто мужчина залез ей прямо в нутро и вытянул вопросы, которые, в последние время, не дают ей спокойно спать.        — Мне страшно, — робко признается.        — А ты проверь, что хуже?.. Вам нужно время.        — Вы ему помогаете, но меня же губите…        — Если бы я сомневался в нём, то умолял бы тебя сейчас же бежать, а я только говорю о времени и шансе. У Тэхёна жизни без тебя не будет, и, как я уже понимаю, у тебя так же.        В этот момент Тэхён возвращается, сразу хмурится, видя состояние Миён, и как доктор быстро поднимается, чтобы сесть обратно.        — Кажется, Вы забываете, кто у вас пациент.        — Ревнует, собственник, — отшучивается доктор, отмахиваясь от парня рукой.— Продолжим? Говорил ли ты Миён, чем болен?        — Нет, этого ей знать не нужно.        — Ладно, — соглашается, но бросает многозначительный взгляд на Миён, который весь воздух из лёгких выкачивает, из-за чего она резко выдаёт:        — Но я хочу знать.        Тэхён кивает без промедления в ответ, потому что, если она вправду хочет, никакие его страхи и нежелания не смогут с этим бороться.        — Это биполярное расстройство личности, — говорит достаточно спокойно. — Доктор Ким предполагает, что я жил с этим примерно девять лет без должного лечения.        Миён знает об этой болезни. Помнит, как пару лет назад мать рассказывала, что их соседка начала страдать этим душевным недугом, и также знает, что её дети оставили в одиночестве, потому что с такими людьми сложно ужиться. И всеми любимая соседка стала слишком асоциальной, и те, кто мог с ней где-то пресекаться, говорили, что она была замкнутой, грустной либо же счастливой, как ума лишённая, в общем, пугающая для общества. Миён даже помнит, как она принесла соседке испечённый пирог, который мать часто делала для неё в воскресенье, тогда женщина, открыв дверь, тут же на неё накричала и прогнала со словами, чтобы больше никто не появлялся на пороге её дома. Через какое-то время соседка всё меньше стала выходить на улицу, и только иногда с ней можно было пересечься взглядом из её окна, где, кажется, грусть поселилась не только в глазах, а во всём её доме. И Миён хорошо помнит один жуткий холодный осенний день, когда мать пошла проведать женщину, которая, как оказалось, уже три дня как повесилась в своей комнате. Мать всегда говорила, что покончила она не из-за болезни, а из-за того, что не смогла смириться с одиночеством и ненужностью родным.        — Вижу, по твоим глазам, ты знаешь, что это, — пройдясь языком по внутренней стороне щеки, нарушает тишину Тэхён. — Люди с этим могут быть обычными, — самому глупо это произносить, потому что веры ни грамма. — Мне нужно время, и я… буду как все, нормальным.        — Даже с этим ты нормальный.        Но ты всё равно не примешь, правда?  

***

        — Ты вряд ли после всего хочешь со мной оставаться, — Тэхён проводит доктора к выходу, застав Миён за наблюдением ночного Сеула.        Больше всего она не хочет оставлять его наедине. Ещё… не хочет, чтобы Тэхён переживал то, что было с её соседкой. Тэхён ведь просто думает, что только сейчас Миён осознала, в какой опасности может находиться рядом с ним. До конца поняла, что он психически больной. И он уже был готов, что она его оттолкнёт после признания.        — Так не отпускай, — беззаботно пожимает плечами.        Тэхён облизывает пересохшие губы, а его глаза вспышкой блеснули.        — Слишком заманчиво, чтобы не согласиться, — Тэхён, взяв Миён за ладонь, утягивает за собой, чтобы сесть вместе на кровать. Руку не выпускает, смотрит на неё и вырисовывает какие-то узоры на коже, кивая за окно. — За всем тем, что происходит за окном, лучше наблюдать по другую сторону, а не в эпицентре всего. Весь мир — это механизм. Мне хочется быть вне его. Я посреди этой рабочей системы чувствую себя лишней деталью, без которой мир и дальше может функционировать. Говорят, что первый шаг к принятию этого — любовь к себе, это иногда более сложно, чем любовь к кому-то.        Миён всё чаще не хочется быть частью этого мира. В каком-то смысле она его понимала, потому что всё вокруг слишком давит. Своими правилами и суждениями. Но есть то, с чем она не может согласиться — он не лишний в этом мире. Было бы так глупо доказывать это — он всё равно не поверит. И если Миён, за столько времени, видела любовь Тэхёна к себе, могла описать каждый изъян и неповторимое совершенство, то любви к себе самому она в нём не видела. Это кажется абсурдом для того, кто считал себя эталоном совершенства. Но это был такой дешёвый театр, а подтверждение этого скрывается под его одеждой, в виде бесконечных шрамов.       — Мне бы хотелось, чтобы ты полюбил себя, Тэхён, со всем, что имеешь в себе.       — Это звучит настолько же глупо, как то, что ты в состоянии меня полюбить.        Это больно бьёт по обоим. И когда Миён отводит взгляд, Тэхён грустно усмехается. Его глаза сверкнули неимоверной несправедливостью, которая всю жизнь преследовала его по пятам.        — Прости, Тэхён, — почти беззвучно выдохнула она. — За то, что причиняю тебе боль, за то, что не могу тебе помочь с ней справиться. Однажды, ты будешь счастлив от того, как тебя преданно любят, у тебя будет прекрасная жизнь, но… без меня.        — Почему мне хочется верить, что ты сейчас врёшь… себе?       Он касается её подбородка и смотрит своими космическими глазами, в которых галактики и звезды. Тэхён в этот момент ей знаком, а с другой стороны, совсем-совсем другой, ни разу, со дня знакомства, она не могла рассмотреть его именно таким. И своими глубокими глазами, он заставляет мир казаться совсем неустойчивым, выводя её из равновесия, срывая печать запретного.        — Возможно, — с едкой горечью в голосе, с желанием раствориться в эту же секунду. — Потому что мне хочется в это верить?        Тэхён боится спугнуть, будет жалеть, когда Миён убежит, хлопнув дверью, но всё равно перебарывает себя, продвигаясь вперёд. Роняет рваный вздох из губ, приоткрывая их, и касается пальцами её щеки, наклоняется, сократив расстояние между лицами.        — Я не та, совсем не та, — шепчет тихо, когда он проводит большим пальцем по её нижней губе.        — Так трудно найти нужные слова, чтобы ты поняла, насколько ты та самая. Понимаю, что бессмысленно пытаться тебя удержать, но мне бы так хотелось.        Миён ощущает себя загнанной чувствами. Потому что такой поток от тэхёновских, из-за чего она хочет спрятаться, убежать, боясь потянуться в ответ. Тэхён касается носом её холодной щеки, болезненно выдыхая. У Миён внутри тревога совсем неустойчивая, тёплое дыхание на её коже пронизывает до глубины, вызывая в ней полное помутнение, она глаза закрывает, ощущая, как её ресницы трепещут.        — Не забывай дышать, — тихо говорит, опуская пальцы к её шее, нежно поглаживает, слыша, как дыхание замерло ещё минуту назад.         Миён требуется много сил, чтобы не рассыпаться, не скрывает своей тревоги перед ним, а тот лишь пытается успокоить, шепчет что-то прекрасное?.. Да, потому что говорит о своей любви.        Сверхосторожно и нежно потёрся носом о её щеку. Тэхён в запретной близости с Миён, в такой, в которой она чувствует себя совсем беззащитной. Он ломает стены, становясь не физически, а душевно всё ближе, оставляя после себя одни обломки. Миён прячется в себе, а он хочет её открыть, хочет показать, что ей нечего бояться.        Еле уловимо прижимается своими губами к её, от этого касания их обоих пробирает дрожь. Легонько мнёт губы своими, чувствуя, как она вся напряжена и совсем не отвечает. Он разочарованно выдыхает, смотрит в её глаза с каким-то смятением, ожидая какой-то реакции, каких-то слов, даже пощёчины, но этого не следует. Миён слегка касается рукой его лица, обводит контур губ, немного подаётся вперёд, но резко замирает.         Потому что этот мир говорит, что так нельзя. И только её глаза ярко демонстрировали поражение. Видимо, сегодня она идёт против системы, позволяя себе намного больше, чем разрешено. Еле уловимо прикасается своими губами, и от этого действия у него кадык с нервным глотком опускается, и Тэхён отчаянно умоляет своё тело, чтобы оно остро на это не реагировало, потому что слишком сильно захотелось обнять её руками в ответ и углубить поцелуй самому. Ощущает, как Миён пытается расслабиться, контролировать свою дрожь, как, не выдержав нахлынувших тяжёлых чувств, хватается за его плечи, чтобы удержаться.        Миён страшно, в своей боли она видит лекарство, ведь, как объяснить то, что казалось внутри неё мертвым, сейчас пульсирует, приятно обжигая. Нежные поцелуи не были наполнены грязью, чем-то безумным, лишь чем-то хрупким и воздушным, из-за чего хотелось остановить время. Это не был поцелуй, как с Чонгуком. Это было что-то правильное. Её тело не протестует. В её губах только одно всепоглощающее желание.        Одной рукой Тэхён обнял Миён за талию, подвигая ближе, а пальцами второй руки легонько проходился по позвоночнику к верху, чтобы оставить свою ладонь на затылке, не позволяя ей опомниться от этого пряного чувства, что разделяли вдвоём. Гладил её кожу, отстранялся на секунду, чтобы оба могли вдохнуть, и он успел прошептать отрывки каких-то глупых фраз, прижимаясь опять губами. Тэхён ощущал буквально всё, каждую проносящуюся эмоцию, пульсирующие чувства, что покалывали кожу.        Никто не рассчитывал на этот всеобщий пожар, от которого кончики пальцев тлели, а сердца бились о рёбра, чтобы стать ближе, соединиться. Они потеряли контроль, обезумели, вместе с нахлынувшими эмоциями, что таились до переизбытка. Каждую секунду они чувствовали свою собственную капитуляцию. Их чувства настолько насыщенные, что им не нужны какие-либо приправы. В них всё идеально стабилизировано.         Тэхён не такой, как все — он не строит границы, не запрещает пробираться в него, позволяет погрузиться в свой внутренний мир без дна, даёт верный путеводитель, карту своей души, указывая каждый, забытый даже им, участок, и говорит «всё твоё». Тэхён себе не принадлежит, себя ей открыто предлагает, не боясь, что, возможно, после этого появится новый шрам, только уже не на теле. Но если такова этому цена, плевать, он в этом дне хочет застрять навечно.        Когда Тэхён пальцами аккуратно проникает под кофту, чтобы прикоснуться к горячей коже, для Миён это внутри действует, как электрическая волна, поэтому её тело неконтролируемо вздрагивает. Опомнившись, Тэхён забирает руки, отстраняется от желанных губ, пальцами заботливо непослушные локоны с лица убирает, оставляет лёгкий поцелуй на, немного покрасневшей, щеке. Видит в её отражении глаз себя, где, кажется, она готова принимать его таким, какой он есть. Какая-то плотная неописуемая близость связала их, которую другим сложно увидеть, коснуться. За счёт этого, всё прошлое и будущее меркло на фоне настоящего перед ними.        — Ещё хочешь говорить о том, что ты не та? — он усмехается легко, смотря на её слегка покрасневшие и припухшие губы.        Тэхён будет любить её вечно, знает, что этому сопротивляться невозможно уже давно. Ему бы продлить этот момент подольше, потому что понимал, их время на исходе. Как бы жизнь не принимала его и сколько бы не издевалась, за искупление она бы не подарила ему Миён. И то, что она отвечала на его поцелуй, что сейчас подле него, не гарантировало твёрдости в будущем. Миён запутавшаяся, сбившаяся с пути — он этому причина, потому что насильно удерживает, и эта её бесконечная каторга будет всегда рядом с ним. Она заслуживает большего, чем очередной трагедии в своей жизни — он это прекрасно понимает.        Тэхён думал об этом очень много, прокручивал множество раз прощание с ней, но в его голове это удержаться сейчас не может, когда она так просто его обнимает, кладя ему голову на грудь, ища какой-то защиты, в чём-то поддержки, будто он значит для неё абсолютно всё, и он в такой момент готов просидеть с ней вечность. Но что-то внутри било протест, ведь ему казалось, что если Миён жалась к нему, она будто растворялась, утягивая за собой всё на свете.         И как бы он в ответ не прижимал, сколько бы не говорил о том, что не справится без неё, всё равно бесповоротно терял её в этот момент.

***

      Весь рабочий день Миён рассеянная: обжигалась два раза о стимер, с рук вечно что-то выпадало, переспрашивала заказ у клиентов, несколько раз, по ошибке, сделала не тот напиток. Ей хотелось встрепать саму себя за плечи, накричать, чтобы скорее пришла в себя, хоть и знала, что это всё равно не поможет. Когда от Тэхёна приходили сообщения, её сердце останавливалось на секунду для того, чтобы с новой силой забиться в грудной клетке, из-за чего у неё, кажется, жар поднимался и выливался в полыхающие щёки. Должна встретиться с ним после работы, и от этой мысли она вся тряслась, и знала, что эту неописуемую дрожь может успокоить только он. С каждым сообщением Тэ о том, как он соскучился по ней, в ней росло желание быстрее покинуть рабочее место и бежать. Не туда, куда хотелось, не туда, куда можно.

— Я прощу тебе всё, но не это.

      Не простит ему, если он после всего исчезнет, оставив на растерзание, с каждым днём растущему к нему притяжению. Приняв его чувства — она подписывает себе приговор, будет сладко, но очень мучительно. По-другому, к сожалению, никак. Тэхён наполнил собой каждую её клеточку, и если ещё остались какие-то барьеры, куда он ещё не успел пробраться, знала, что в скором времени у него это выйдет. Возможно, без особых усилий. Миён все дни пыталась себя переубедить, брать под контроль капризное сердце, но оно оказалось таким упёртым, вообще не принадлежащим ей. Будет больно, невыносимо — и оно глупое готово терпеть. И Миён ещё вчера поняла, что Ким Сокджин был прав, им нужно ещё время. Именно сейчас отпускать друг друга опасно, потому что из них двоих, это точно кто-то не сумеет пережить.       Закончив рабочий день, Миён запирает двери, слыша, как где-то в сумке раздался мобильный звонок.       — Вы уже закрылись? — рядом слышится разочарованный мужской выдох.       — Простите, — Миён мягко подымает уголки губ, поворачивая голову, но её улыбка гаснет моментально и с рук выпадают ключи.       — О-о, давно не виделись!

***

      Разломленная опустошением. Сердцу чрезмерно досадно, пытается из последних сил взять разум под контроль. Потому что это ранить не должно, поскольку в сознании давно жила мысль, которую она всячески отрицала.       Это уже слишком, Тэхён. Так ведь, вправду, не любят.       Миён поднимается по лестнице, шаркает еле движущимися ногами. Просто передай ему привет от парней из Тобонгу, сладкая.       Она сотый раз самоиронично себе улыбается, повторяя эти слова у себя в голове. Миён сжимает телефон, начинающий вибрировать от входящего звонка. Останавливается, прокручивает в руке, не сбрасывает, как все предыдущие, а зажимает кнопку, выключая.       Пройдя ещё один этаж, Миён без удивления смотрит на Тэхёна, сидящего на ступеньках, поджидая её. Он подрывается с места, какой-то нервно перевозбуждённый и счастливый, улыбается, но, как жаль, что она не может ответить тем же.       — Почему не поднимала телефон? — спрашивает, когда заключает в объятия, выдыхая все слова ей в макушку.       — Устала, нет сил говорить, — выталкивает из себя воздух, когда её отпускают. Тэхён пытается пробить равнодушный взгляд, который Миён не может поднять. Обходит его, вставляет ключи в замочную скважину, открывая, а после заходит внутрь, не оборачиваясь и не закрывая дверь.       — Миён? — наваждение Тэхёна пропадает, он чувствует к себе неописуемую пустоту и… разочарование?       Сняв пальто, Миён опускает его на пол, потому что нет сил, и еле отдаёт себе указание передвигать ногами дальше.       — Чай? — как всегда, спрашивает, проходя на кухню.       — Я могу и сам сделать, — а Миён не слышит, сама ставит чайник, насыпает заварку, и да, она ещё ни разу не взглянула на него.       — Что-то случилось?       — Нет, всё в порядке, всё как и должно быть.       Давит из себя улыбку и смотрит на него, а Тэхён кривится, будто от физической боли. Миён знает, что притворяться и строить неподходящие чувства она не сможет. И это, наверное, слишком убого выглядит. Отворачивается, отступает на пару шагов, будто сбегая под предлогом того, чтобы налить кипяток в чашки.       — Я не понимаю, —подходит к ней, поднимает за подбородок, смотря на пустой взгляд.       — Тебе передал привет парень из района Табонгу, — шепчет совсем робко. Слова припекают Тэхёна, оставляя ожоги последней степени, от чего он пошевелиться не может. — Всё в порядке, — опять улыбка и его ладонь отрывают.       Тэхён, из-за того, что Миён произносит слова тихо и натянуто, пытается переубедить себя, что это какая-то галлюцинация. Всё не может складываться именно так. Так, как он боялся почти весь месяц. Нет, со дня, когда оставил её в том переулке. Господи, почему, если всё налаживается, происходит что-то ужасное? Зачем именно сейчас, когда он совершенно не готов, когда он только поверил в то, что было непозволительно?       — Тебя не трогали?..       — Нет, — это не приносит какого-то кардинального облегчения. Совсем.       — Говори, что думаешь…       Миён молчит, она просто передёргивает плечами, будто вправду нечего говорить. Внутри него вспыхивают неконтролируемые эмоции, его губит тишина, отрешённость Миён и факт его прошлого поступка.       — Я в твоих глазах стал ещё худшей тварью? — горло першит, в его голосе сплошная отрава, которая уже стремительно по артериям циркулирует, пробираясь к сердцу.       От отрицательного ответа Миён, он хочет упасть на колени и пронзительно кричать. У него в глазах всё темнеет, и он не знает, как это удержать в своих руках, как бороться, как принимать свою сущность.       — Ну же, не молчи! — он хватает её за плечи, обезумевши смотрит, даже не понимает, насколько мёртвой хваткой его пальцы впились в кожу. — Почему-почему молчишь? Скажи хоть что-то, я распадаюсь от этого, разве ты не видишь?       Внутри перехватывает дыхание, лёгкие слипаются, губы пересыхают, а внутренности завязываются в тугой узел. И его окончательно кроет новая волна, когда Миён поднимает уголок губ, с какой-то неописуемой улыбкой. Тэхён пару секунд не дышит, а после, будто что-то острое пронзает его рёбра.       — Что ты… Что ты творишь, чёрт побери?! — сам не отдаёт себе отчёт, когда отталкивает от себя Миён, при этом чувствуя, как сердце внутри готово было лопнуть. Миён пытается ухватиться за стол, но только цепляет кружку, которая с осколками разбивается, падая на пол, точно, как и она. Только вот поправка, Миён не разбивается, потому что уже давно.

Почему с тобой всегда так?..

      Миён лежит на полу, смотрит в потолок, который плывёт от скопившейся влаги в глазах. Чувствует, как рвущийся ком уже не может сдержать, как каждая натянутая ниточка в ней рвётся. От её лёгкого болезненного стона, у Тэхёна ноги подкашиваются, пелена злости мигом сходит. От того, что он сделал — уже желает отрезать себе руки. От того, что он её толкнул — готов терпеть падения каждый раз, с самого высокого обрыва. Сделать всё, чтобы вернуть время назад — сдержать себя. Он хватается за голову, зубы сжимает, чтобы не закричать от того, как вся эта картина рвёт его напополам, и так страдальчески произносит:       — Миён, маленькая моя…       Он шаг к ней, а она в страхе отползает, прижимаясь спиной к стене, руку выставляет вперёд, останавливая его, и Тэхён замечает струйку крови, из-за осколков кружки.       В её глазах нескрываемый страх, в его проблески немого крика.       — Не двигайся, не подходи ко мне!       Рыдает, поспешно вытирая ладошкой скатывающиеся слезы по щекам. От одного её вида, хочется всю её боль забрать, как-то утешить. Такая разбитая, несчастная… Тэхён пытается себя сдержать, через зубы рычит, и когда видит, как капля крови падает на пол, не может совладать с собой. Сделав всё равно шаг, давится воздухом, когда Миён сильнее жмётся к стене, опираясь ладонями о пол, а когда понимает, что Тэхён не останавливается, быстро поднимается и убегает от него, а после слышно, как громко хлопнула дверь и заперлась на один оборот.       — Миён, — зовет искажённым голосом, идя за ней.       Тэхёна холодом окутывает, когда он понимает, что она заперлась в ванной. Он, для убеждения, дёргает ручку и громко сглатывает, когда та не поддаётся.       — Прошу, открой, — шепчет, сильно сжимая ручку двери, не понимая, что за странное забытое чувство поднимается в сознании, заставляя его мозг плавиться. — Я приму таблетки, не трону больше, но только открой мне дверь.       В ответ сплошная тишина, порождающая самые страшные догадки. Под векам печёт, будто туда кислоту залили. За дверями ни звука, ни шума воды, ни горького рыдания, ни дыхания, только в его горле тупой болью долбит сердце.       Она не посмеет, не посмеет…       — Чёрт, Миён, открой дверь! — кричит не своим голосом, будто раненым зверем, не физически, а душевно. Адреналин не даёт здраво мыслить и осознать, что от безжалостного удара в двери, он выбил костяшку на среднем пальце. — Только попробуй не открыть! Я тебя не прощу! Я себя не прощу… Миён, умоляю, — он прислоняется лбом к двери, чувствуя, как виски с новой силой запульсировали. — Сука, открой же!       Миён сидит под дверью в ванной, закрывает уши и сильно сжимает глаза. Устала дышать, потому что, оказывается, иногда это невозможно. Ещё больше думать. Мысли, такие озверевшие, будто пытаются довести до сумасшествия.       Разве жизненные уроки не учили держать язык за зубами? Лучше терпеть. Лучше молчать. Лучше давиться правдой. Самой и в себе.       Её нервы, душа и сердце, уже столько раз были опробованы на прочность. Хреновую такую прочность, наверное, по женскому хрупкую. Ничего теперь внутри неё не разломать, ведь уже нет, что разрушать.       Ким Тэхён, ты уже не можешь ранить сильнее. Твои поступки не судимы, но и не оправданы.       Удивлена ли ты, Миён?       Нет, совсем. Ожидаемо.       Она ненавидит свои льющиеся слёзы, собственное шмыганье носом. Ненавистно всё это, до малейшей мелочи.       В голове Тэхёна взорвалась вспышка, в момент ослепившая, он протёр глаза. Слышит, как что-то в нём трещит, сопровождающиеся бессилием в конечностях. Тэхён издаёт вой, а после бьётся головой о двери, чтобы выбить ужасную боль и страшные картинки. Видит, как из-под двери вытекает кровь. Не может прогнать воспоминания, в которых он держит мёртвое тело матери. Ещё секунда и он не выдержит, потому что очертания лица матери вдруг меняются на совсем другие… Осознание, что это правда, больно бьёт прямо по черепу, и он даже тянется руками к голове, обхватывает её, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего. Пытается запихнуть вырывающуюся осознанную боль назад, чтобы справиться, и любым способом не пережить сейчас то, что пережил пару лет назад.       — Не поступай со мной, как мать, — тихо, еле слышно.       Но Миён это слышит, и ощущает, как в ней всё замерло и тело бросило в обжигающий холод. Осознав до конца свой поступок, она быстро поднимается, не смело берётся за ручку двери и замок. Боится выходить, но ещё больше того чувства, что сейчас испытывает Тэхён.       Щелчок замочной скважины и Миён отпирает двери. Приоткрывает губы, ведь эмоции мешают контролировать дыхание, и ручка двери быстро выскользнула из пальцев, когда её тянут с той стороны. Тэхён, Миён в свои объятия затаскивает, проверяет вправду ли она перед ним, облегчённо выдыхая.       — Я не хотела, прости, — рыдает ему в грудь, сильно сжимая его кофту в своих руках. — Просто, почему с тобой всегда так больно?       Эта фраза впечатывается в его сознание. Он балансировал на краю пропасти и сантиметр за сантиметром приближался к обрыву. С ним ей всегда так, и это окончательно уничтожает его. Вот так просто убивает, плотно оседая в его голове. Он пытается что-то сказать, вроде как в оправдание, но только сильно сжимает зубы, её голову ближе к своей груди прижимает, пытаясь заглушить её безумный плач. В мыслях слова Миён продолжают неотступно звучать. Громче. Тише. Медленнее. Быстрее. Опять и опять.       Через время, когда Миён успокаивается, когда у неё просто сбитое дыхание, он берёт её лицо в свои ладони, вытирает дорожки слёз. Заглядывает в чистые глаза — различает боль, разрывающую его душу. Так проходил его вчерашний день, сегодняшний и завтрашний, который теперь больше никогда не наступит.       — Ты моё всё, я тебя так сильно люблю и мне нестерпимо то, что это не гарантирует того, что не причиню тебе больше боли. Маленькая моя, прости меня за то, что я именно такой.       — Я столько хочу тебе сказать прекрасных слов… и не могу себе их позволить, я вправду не выдержу именно сейчас. Пожалуйста, сделай что-то с этим, ты ведь можешь, правда?       Тэхён опять её обнимает, пытается успокоить, и когда чувствует, что ноги Миён не держат, и она сползает в его объятиях, подхватывает на руки, садится с ней на диван, оставляя в своих руках, обнимая, а та жмётся, утыкаясь носом ему в шею.       Миён для него вправду всё в этом мире. Лучшая жизнь, о которой запретно мечтать и слишком болезненно. К сожалению, для них обоих. Тэхён осознал, что он никогда не жил, он умел только страдать, не желая просыпаться и заставлять себя дышать. Миён стала причиной встречать солнце, улыбаться искреннее, она научила его сердце стучать по-другому, избавив его от налётов тьмы, которые с каждым днём темнели, приобретая новый неизведанный цвет черноты. Тэхён знает, что жизнь ведёт учёт, и она отбирает точно столько же хорошего, сколько разрешает. И в настоящий момент с ним вели расчёт, потому что если Миён была в его руках сейчас, она была для него лишь ускользающим свежим глотком воздуха. В целой вселенной, составляющей из миллиардов людей, был только один человек, который умел исцелять, и Тэхён, кажется, уже давно превысил лимит своего пользования.       Без своего смысла, с глазами безгранично чистыми, он просто пустое место в этом мире, лишняя деталь.       Какая жизнь, если у него нет главного?       Он не знает переживёт ли сегодняшний день, но должен, потому что обещал.       — Прости меня, — целует в висок, лоб, щеку, пытаясь навсегда запечатлеть мягкость её кожи на своих губах и запечатать в сердце навсегда. — Прости меня.       Знает, что недостаточно этих пустых слов. Даже если каждую секунду, всю жизнь это повторять — будет мало.       — Замолчи, пожалуйста, хватит, — Миён качает головой, у неё затрясся подбородок перед плачем, уже в сотый раз за сегодня. Своей ладонью его губы накрывает, чтобы прекратить эти слова из его уст. — Не смей больше, прошу, — Тэхён её кожу целует в ответ, чувствуя на губах металлический привкус, берёт её ладонь в свою, каждый пальчик целует. Губ не смеет касаться, для него это уже непозволительно и слишком роскошно. Запястье её целует, на котором отвратительные шрамы, по его вине.       Миён его лицо в свои ладони берёт, хочет через один взгляд убедить, что его вины нет. Нет в том, что он такой. И понимает, что её взгляд ничего в нём поменять не может. Обнимает его, целует в висок, а Тэхён не знает, но почему-то думает, что именно так прощаются люди навсегда. Он потерялся в своей любви, сегодня она исчезнет для Миён, чтобы сбросить с неё оковы очередной трагедии.       Они вместе сбились со счёта времени, точнее, просто выпали из временной петли, пока так долго обнимались, что, кажется, тело терпло от приятной боли.       — Ты ведь, когда закрыла двери… не собиралась?..       — Нет, — резко и даже дыхание прерывается. — После того, что я сделала и видела лицо Юнги, родителей, поняла, что больше никогда в жизни, даже если нестерпимо, никогда… — это незабываемое облегчение.       Они долго молчали, и если Миён свою тишину могла терпеть, его же? разъедала на части. Но внутри Миён неотпускающий спазм, она не знает, как справиться с ним, знает одно — только ему под силу.       Вот, видимо, пришло время. Эхом, в голове Тэхёна, раздаётся треск и падают осколки. Внутренние слёзы души пронизывают его сердце. Он сделает это ради неё, ради них. Их обоих очень легко сломать. И это сделать под силу только им.       И они это сейчас делают, окончательно ломают друг друга.       — Моё последние желание, — хрипло, не пытаясь совладать со своим голосом. — Прогони меня.       Прогнать, потому что сам не сможет уйти.       Прогнать, потому что, вправду, ему нужно время.       Прогнать, чтобы ей стало легче.       И ему становится хуже некуда, когда на уши давит тишина. Берёт в руки её лицо, на нём обличие боли и несогласия с собой, с ним, со всем. В его глазах загорается грусть, она топит его, буквально, душит, но Миён ничего не может с этим поделать.

Не заставляй меня это говорить.

      — Прогони, ну же, ты обязана, пожалуйста, прогони меня сейчас.       Миён невыносимо, ей кажется, что она сейчас теряет самое важное в этом мире. Думает, что это край, что именно в такой момент рушится всё вокруг. И единственный, кто мог её поймать, сейчас обрывает всё.       Надеется, что он передумает, заберёт слова назад, но считанные секунды, которые отдавались у неё в голове, и его непреклонные глаза, говорят, что не отступит, пойдёт до конца. Потому что так правильно, её жизнь должна стать лучше. Потому что будущего во всём этом нет. С таким, как он — не может быть.       Так говорил этот мир, так уверяли внутри Тэхёна мысли.       «Так» — не хотелось…       — Уходи, — слабо, неуверенно, еле слышит саму себя. — Уходи, Тэхён, — с довлеющим спазмом в голосе.       Тэхён уходит перед самым рассветом. Оставляя Миён встречать в холодной постели первые лучики солнца, которые больше никогда не смогут согреть.       Вдыхай, потому что, кажется, это окончательная точка.       Thе end.       Миён нестерпимо и этим словом даже не объяснить её состояние. Миён будет пытаться начать свою жизнь заново… Только в этой жизни не будет Ким Тэхёна. Это имя должно быть вычеркнуто из её жизни. Это конец, с жирной точкой, без запятой.       Миён не любит его. Но в нём, где-то глубоко внутри, есть кто-то совсем другой… совершенно прекрасный для этого мира и…       Его она любит.       

Мне ещё так много чего нужно тебе сказать. Я должна еще многое… Многое сказать тебе, Тэхён.

      Thе…

***

      Витающие нотки живой музыки приятно обволакивают всё пространство. Приглашённые гости, на торжественном мероприятии, почти до единого улыбаются. Кто-то за полукруглыми столиками весело разговаривает, попивая шампанское и часто поглядывая на молодожёнов, а кто-то ведёт светские беседы, совершенно не замечая ничего вокруг. Некоторые танцуют под спокойную музыку, а кто просто со стороны наблюдает и наслаждается происходящем. Светящиеся гирлянды на каждом дереве, обволакивающие запахи цветов и деревьев, придавали свежести и приятного уюта, а гости, в свою очередь, одетые в красивые платья и выглаженные смокинги, создавали некую атмосферу праздничного бала.       Миён пальцами надавливает на свои небольшие ранки, чтобы опомниться и начать хоть как-то изображать радость. В этом прекрасном месте ей казалось, что вокруг неё всё могло омертвляться от того, что она испытывает внутри. Никогда не любила быть в центре внимания, но, всё чаще на неё бросали взгляды, поскольку она единственная из всех присутствующих, за всё время не встала из-за стола, как только пришла. Замечает порхающую белую бабочку, которая оседает на её указательном пальце, когда она поднимает руку вверх, Миён даже не смогла рассмотреть её красивые крылышки, так как та быстро упорхнула, когда рядом возле них выросли две фигуры.       — Чонгук, ты не умеешь танцевать, — хохочет Джихи, отталкивая парня, и садится за стол, пока друг опять упрашивает её на один танец. — Хватит, ты уже пару раз наступил мне на туфли! Больше ни под каким предлогом не пойду с тобой.       Миён улыбается, смотря на хмельные глаза Гука и его расслабленные движения. Это было забавно — слегка пьяный Чонгук. Он действительно от этого праздника решил получать удовольствие на полную силу, не забывая при этом веселить всех за столом. И вот такой он, уже настоящий, нравился ей с каждым днём всё больше. Чонгук действительно отпустил всё и двигался дальше, не застревая в прошлом, как советовала ему Миён, и как бы смешно не звучало, но свой же совет — не может выполнить.       — Миён? — Чонгук весь задорный, играет бровями и предоставляет ей руку, но получает шлепок по ней же, от Джихи.       — Не соглашайся, — встревает Джихи, отмахиваясь от друга, чтобы тот отступил дальше. — Он ищет бедных девушек, чтобы затоптать им ноги насмерть! — Чонгук глаза округляет, указывает пальцем себе на грудь, мол «это правда обо мне?». — Да-да, уйди, мучитель!       — Ладно, — пытаясь скрыть наигранную обиду, поправляет пиджак, а после, его губы складываются в букву «о», когда он смотрит в центр. — Пойду невесту украду.       Джихи открыто смеётся, когда Чонгук по дороге пытается утянуть на танец Юнги, который брови удивлённо поднял, а после, нахмурившись, что-то высказал, из-за чего Чонгук, в знак поражения, руки поднял, продолжая путь дальше. Джи переводит взгляд на Миён, которая с натянутой улыбкой наблюдала за происходящем. Смочив сухое горло обжигающим красным вином, думает уже о том, что было бы лучше, чтобы Чонгук забрал Миён, может он смог бы как-то её развеселить.       — Ты какая-то расстроенная, здесь нельзя такой быть, — Джихи не знает, как объяснить то, что на такую подавленную Миён смотреть было мучительно.       — Родители должны были быть, но папе стало плохо, у него сердце больное. Мне хотелось, чтобы он был сейчас рядом.       Нет, она не верит, что это главная причина.       — Тэхёна нет, — вдруг говорит, и Миён заметно напрягается. — Он… сделал, что-то ужасное? — осторожно предполагает.       — Нет, он сделал всё правильно, — наигранно смеётся, отмахиваясь рукой. — Всё к этому шло.       Джихи согласно кивает, улавливая, что произошло. Не приняла его. Джихи понимает её выбор, но, с другой стороны, разве это не должно приносить радость? Почему на дне её глаз столько грусти?       — Знаешь, я скажу, возможно, то, что тебе не понравится, ты даже вправе меня послать за это, но хочу, чтобы ты знала. Я ни в чём никогда не уверена, но точно знаю, что тебя Тэхён никогда не оставит.       Но ведь он уже оставил…

***

      Юнги неспокойно на душе. Его что-то тревожит и он не может придать этому чёткого очертания. У него плохое предчувствие, будто должно произойти что-то необратимое. Проходясь по саду, наблюдает за гостями, а внутри что-то противно скребёт. Он устремляет взгляд на Джихи — улыбается, шутит и отгоняет Чонгука, уже в который раз, вцепившегося в Миён, чтобы вытянуть потанцевать. Переводит взгляд на подругу — вот с ней что-то не так. Это, наверное, не должно вызывать удивления, но у Юнги вызывает, потому что девушка никогда не умела притворяться, натягивать улыбку, и сейчас так неумело старается.       Чувствует, как на его плечи наваливаются и прижимаются сильно-сильно.       — Ты выглядишь уж очень счастливой, — подмечает Юнги, смотря через плечо на Сору. — Шампанского перебрала, что ли?       Юнги, конечно же, замечает её горящий взгляд, искрившиеся радостью. И он отчётливо видел, как она была одурманена любовью, и разве кто-то сможет осудить? Сора уверена — лишь Чимин, за то, что позволил так любить. Полна надежд на лучшее, что уже так приятно въедаются в её жизнь. Это самый идеальный день за столько лет.       Сора ведёт брата, чтобы со всеми потанцевать, смеётся с Чонгука, который рядом пытается у их матери выпросить один танец. Юнги же наблюдает только за сестрой. Такой по-особенному окрылённой, безмятежной — на такую её он готов смотреть вечность, и приложить все усилия, чтобы так было и дальше. Он в её глазах видит отражение себя и вспоминает, как пару лет назад, она прибежала к нему в слезах, рассказывая то, что перевернуло его мир за секунду. С того момента он сам себе поклялся — не отдаст её душу на растерзание этому миру, который всегда с их семьёй был крайне жёстким. И если ради этого нужно будет пожертвовать собой — готов. С Сорой у него особенная связь, наверное, как у близнецов, хоть и понятия не имеет каково это. Сложно всё описать, они как один человек, знает наверняка, если он уедет далеко, сестра за ним, если его посадят, она с ним за решётку, потому что научил всему, а вот, как жить без его участия — нет. Юнги сам знает, что от Соры далеко не сможет быть, взрослая, окрепшая духом, но она навсегда для него останется младшей сестрёнкой, пропускающей в свою душу только его, поэтому иногда требовала от него успокаивающих слов, а временами и хорошей взбучки, если было за что.       В ней его отражение, и если он даст ей пропасть, себя же погубит.       Ловит её тёплый взгляд, редкий, которым Сора одаривала только семью, поэтому не понимающе хмурит брови, проследив за её глазами. Пак Чимин. Юнги выдыхает через нос, пытаясь отогнать вмиг возродившеюся неприязнь. Ему никогда не нравилось, как Чимин смотрел на его сестру. С вожделением, коварством и пустотой, несущую ничего. От Джихи он узнал, что парень никогда серьёзно не относился к слабому полу, хотя единственной подруге постоянно помогал, и Джи уверяла, что он совсем неплохой. Да, в его биографии не сильно просматривалось что-то такое, что может служить беспокойству, не считая его блядств, но мириться с ним всё равно не мог.       — Мне он не нравится, Мин Сора, — это отрезвляет девушку, она на секунду застывает и переводит взгляд на брата. Тон ей не понравился, конечно, знает, какой смысл за ним скрывается. — У меня плохое предчувствие.       — Да хватит тебе, ты просто ревнуешь меня, — фыркает Сора и прижимается к его груди, пытаясь прогнать слова Юнги из головы, потому что хватит травить её сомнениями, их было уже достаточно. — Я начала доверять, понимаешь? Он сделал невозможное, я прежде такого не испытывала.       Юнги предпочёл молчать, потому что, возможно, это правда, и он просто настолько хочет опекаться сестрой, что это уже приводит к нездоровым подозрениям? Сестра счастлива — это главное, а если вдруг, тот удумает её обидеть хоть как-то, тогда от него живого места не останется — это уже явный факт, в общем, для троих: него, Соры и Чимина.       — Юнги.       — Что?       — Наступил тот момент, — она поднимает голову с неподдельной радостью. — Мы с тобой наконец-то заслужили быть счастливыми.       — Мы многого натерпелись, по-другому и быть не должно.       — Это всё из-за тебя. Ты ведь знаешь, что самый драгоценный в моей жизни? Ты вытянул не только себя, но и меня с матерью. Я мало тебе говорю приятностей, прости, характер у нас одинаковый. Но знай, что только с тобой могу разделить радость и сотни проблем. Я тебе благодарна за всё и обязана всем. Ты единственный, кому я верила всю жизнь, представляешь, даже не матери, — она улыбается, а в глазах пелена слёз, неловко от этого, но ей так необходимо сейчас об этом сказать. — Ты может иногда и колючий, но очень надёжный, и я знаю, что единственный, кому могу открыть все свои слабости, как и ты мне.       — Точно перебрала, поспи немного, — усмехается, опять прижимая её голову к своей груди. Сора смеётся, бьёт его по плечу, но не отстраняется. — Помнишь, как ты ещё с детства бредила тем, что хочешь сделать фотографию на фоне Пизанской башни в Италии, как все туристы? — сестра, подняв голову, в ответ кивает. — Так вот, когда закончится моё условное, первым делом мы летим туда и делаем эту глупую фотографию.       — Первое путешествие за границу? — она уже в предвкушении облизывает губу. — Ты сильно разозлишься, если я предложу Чимину?       Юнги только глаза закатывает, слыша родной смех.       — Хорошо, это будет сугубо семейное путешествие.

***

      Чимин ослабляет давящий галстук, отпивая из бокала шампанское, и скользит холодным взглядом по пространству. Хотелось выпить чего-то явно покрепче, хоть и знает, что мысли немного охмелели даже от шампанского. Осмотрев повторно сад, опять подтверждает у себя в голове, что это действительно красочное место. Наблюдает за происходящим подальше ото всех, стоит возле магнолии, тенью накрывшей его. По ушам резанул чей-то басистый смех, хоть на таком расстоянии его еле можно было уловить. Чимин морщит нос, смотря на молодожёнов, далеко уже не молодых. Вот, этот момент настал. Никогда не отсчитывал дни, хоть и понимал, что нужно было. Все с неподдельным счастьем смотрят на его отца и его новую жену, он знает, почему у каждого расцветает нескрываемая улыбка при виде их — глаза у обоих неподдельно влюблённые, этот день особенный для них. Собственно, для Чимина даже более значимый.       Переводит взгляд на свою мать, сидевшую за столом, в кругу родственников отца. И вот, именно на этом лице, просматривается еле уловимый слой боли, если она смотрела на молодожёнов, то не больше пяти секунд, потому что глаза тут же мокли. Какая же мать мазохистка, если всё же решилась прийти. И он тоже такой. Видимо, только им двоим не было весело на этом мероприятии.       — Почему так много журналистов? — его отвлекает голос Соры, незаметно подошедшей к нему.       Он плавно проходится по ней глазами. Ох, он же никогда не отрицал, что Мин Сора была очень красивой. Возможно, не из всех, кто ему встречался в жизни, но в ней было что-то особенное, выделяющееся. Волосы у неё изящно волнами спадали на голые плечи, и в этом светло-бежевом платье, из шёлка на бретельках, можно было отметить всю хрупкость женского тела, и Чимин знал, что за всем этим скрывается внутренняя сила. Если бы не знал — не подпустил к себе. В последнее время, он всё чаще слишком много думает и мало говорит, иногда даже не слышит вопроса, как сейчас.       — Чимин? — улыбается, видя заинтересованный взгляд на себе.       Что ты видишь каждый раз в его глазах?       — Я позвал их, — прочистив горло, поворачивает голову обратно и его на секунду ослепила вспышка фотоаппарата. — Ты знаешь, если тайно, то начнутся сплетни, да и кто-то бы точно проник, а так, пусть в открытую подавятся, как и все здесь, от наслаждения этим мероприятием.       — Ты не наслаждаешься, — подмечает метко, смотря на смеющихся молодожёнов. — Хоть и пытаешься, — Сора замечает, как Чимин, опустив взгляд и что-то обдумав, улыбается своим собственным мыслям.       — Наслаждение будет после, ещё рано, — Чимин, повернувшись к ней, хочет коснуться её лица, но, вовремя одумавшись, сжимает кулак и отступает обратно. — Надеюсь, у моего наслаждения не будет ничего постыдного.       Скрипит зубами, замечая, как Пак Мэйрин опрокинула в себя уже пятый бокал шампанского. Это чертовски не хорошо. Чимин ближайшему официанту машет, чтобы подошёл.       — Проконтролировать, чтобы моей матери, — кивая на женщину, которая наигранно смеялась, подзывая другого официанта с полными бокалами. — Не приносили и отнимали алкоголь, если потребуется, а если начнёт возмущаться, скажите, что это по моему приказу, — парень тут же кивнул и быстро удалился, дабы проинформировать остальной персонал.       — Беспокоишься, что она, — Сора поджимает губы, думая, как конкретнее выразиться, ведь знает резкую вспыльчивость Чимина на любые слова о своей матери.       — Не набухалась? — ехидно усмехнувшись от того, как Ра пытается сформулировать очевидный факт. — Мне кажется, уже… Не бойся, она ничего не испортит, я скоро отвезу её домой.       — Меня не это беспокоит, — Сора хмурит брови, обиженно скользит по нему глазами, осуждает его за мнение, что будто бы она из-за этого переживает. — Она твоя мать, мне не хочется, чтобы ей было… неприятно.       Чимин удивлённо приподнимает брови и опрокидывает стакан шампанского одним залпом. Неприятно? Это паскудное высказывание, которое нельзя приравнивать. Мин Сора даже не догадывается, через какой пиздец ему приходилось пройти с матерью. И, в общем, не узнает, не видит в этом смысла.       — Странно… Если я вдруг напьюсь, позаботишься обо мне? — да, на самом деле, у него уже голова немного кружится, возможно, за кем нужно было наблюдать, так это за ним. Ко всему, ещё очень давно.       — Конечно, куда я денусь, — смеётся, и Чимин чувствует, как его ладонь сжимают её пальчики, Сора шаг вперёд делает, пряча за спиной их руки. — Я, на самом деле, такая счастливая, — по-детски искренними глазами смотрит. — Давно не видела такую радостную маму. Мне очень нравится твой отец, он добр ко мне, это глупо, и прости, наверное, … но я чувствую от него правильную отцовскую заботу, о которой никогда не знала. Чтобы он ни сделал, он прекрасный человек. Чимин, а ещё ты… возможно, тебя это напугает, хотя плевать, но спасибо, что причиной моей лучшей жизни являешься именно ты.       Это для него звучит настолько расплывчато, нечётко, что Чимину даже как-то смешно. Кажется, его немного мутит. От выпитого? От этого знаменательного дня? Или же от чьей-то наивности?       — Это всё, — его улыбка слишком непонятная, даже ему самому. — Не «лучше», только не тебе. Не падай бездумно в омут своих чувств, это не всегда безопасно для двоих.       Сора не знает, что с Чимином в последнее время, почему он такой… отдаляющийся, совсем ей непонятный и пугающий.       — Что с тобой происходит? — пальцы сами разжимаются, или просто она не заметила, как сам Чимин отпустил? — Если тебя пугает… моя влюблённость, то прости, Чимин, я не виновата, что ты непривыкший к тому, что тебя могут любить. Не знаю, что тебя так беспокоит, тому ли я причина, но, давай, когда вернёмся домой, ты мне всё расскажешь? Обещай, что после свадьбы ты будешь искренним со мной.       — Обещаю, расскажу всё.       — Не бери, пожалуйста, под сомнения мои чувства, потому что ты не имеешь представления, как изменил меня внутри.       Не может ответить тем же. Внутри него ничего не менялось. Возможно, да, но не те перемены, что возникли в Соре — и он особо не верит, что смог сделать что-то нереальное.       Когда Сора замечает слишком заинтересованный взгляд одного фотографа неподалёку, спешит удалиться. Чимин же подходит к матери и недобро смотрит на официанта, предлагавшего ей бокал. Прихватив с рук Мэйрин алкоголь, ставит на стол и протягивает руку:       — Можно пригласить на танец?       Мать кивает, кладёт свою руку в ладонь сына, а когда встаёт, её чуть затачивает в бок, но Чимин ловко подхватывает под локоть.       — Сколько, на самом деле, ты выпила? — шепчет на ухо, когда женщина кладёт руки на его плечи, чтобы держать опору.       — Для храбрости перед этим, после церемонии и здесь, — хихикает, запрокидывая голову и чувствуя, как в висках резануло, кладёт голову на плечо сыну. — Чимин… это всё неприятно осознавать.       — Всё будет хорошо, — сжимая тело матери в своих руках, перестаёт танцевать. — Твоя жизнь наладится, сделаю её в сотни раз лучше, слышишь?       — В кого у меня такой великолепный сын, а?       — Иди садись и ничего не пей, — кивает за столик, после окончания музыки. — Скоро отвезу тебя, — и поцеловав мать в лоб, провожает её взглядом, и следом на пару секунд закрывает глаза.       Чимин проходится ладонью по лицу, и его неконтролируемая улыбка опять появляется на свет. Он, по дороге к центру, снимает пиджак и, ослабив до конца галстук, снимает через голову, бросая всё на какой-то пустой стул. Подкатав рукава рубашки, он благодарит ведущего, давшего ему микрофон, и кивает помощникам, чтобы те подготовили видео на проекторе.       Всех отвлекает стук в микрофон. Чимин обводит присутствующих взглядом, видя полное прикованное внимание к нему, поэтому поворачивается к столу молодожёнов.       — Думал, что не дождусь очереди, чтобы сказать тост, — вспышка камеры, весь интерес на нём. — Так много чего хочу сказать, но я приготовил поздравительное видео, поскольку сейчас не слишком трезв, простите, алкоголизм — это наследственное.       Пак Сынхва как-то обеспокоено глянул на Чимина, который будто не в себе, словно под чем-то. Не под каким-то веществом, а под чувством, что будоражит его кровь, придавая немного сумасшествия.       По личной просьбе Чимина, в центре стоял экран, где картинки сменялись одна за другой, совместные фотографии молодожёнов, под какую-то романтическую музыку, даже несколько милых видео, которые он ещё давно просил у Соры незаметно снять. Все вокруг умиляются такому неожиданному и приятному сюрпризу, отмечая про себя сыновью любовь и заботливость. Кадры меняются, но затем резко прерываются, сменяясь на совсем другой: на кровати, улыбаясь, сидит Чимин и машет приветливо рукой.       — Даже не могу передать, что я испытываю сейчас на этой свадьбе,  — встрепав волосы, улыбается в объектив, облизнув пересохшие губы.       — Я могу, — ухмыляется Чимин, пальцами отбивая, с рядом стоявшего свадебного торта, фигурки, которые так неимоверно бесили.       — У меня, на самом деле, не такой плохой отец. Сердце у него, ну очень огромное, там места на всех хватит. Ещё достаточно терпеливый, если, застав меня с нескончаемым количеством своих любовниц, ни разу не поднял руку. Возможно, просто потому, что они были пустышками? И вот, он нашёл женщину… ту, которую искал всю жизнь? Немного глупо звучит, если вспомнить сколько ему лет и что за спиной уже имеется один брак. Вы, наверное, сейчас счастливые влюблённые молодожёны… Однажды, я пообещал, что семья Минов будет бежать от нас с папочкой, потому что мы с ним выродки. Он — потому что изменял матери, а я тварь, ведь готов идти по трупам ради любимых.       Чимин прикрывает глаза, набирает полную грудь воздуха, подозревая, что один человек, от осознания происходящего сейчас, просто не дышит.

Абсолютно прав, Мин Сора задохнулась от понимания.

      — Ты что делаешь? Я слышала, как ты разговаривал.       — Не посмеешь, — Сора это хотела прокричать, но у неё вышел только слабый выдох из лёгких.       — Я люблю тебя.

Она ведь, вправду, так сильно…

      — Очень сильно… А дальше поцелуи, оголённые тела и сладкие выдохи…       Пойман на лжи.       Границы стёрты. Ложь поглотила до костей, а правда раздробила их в пыль. В реальности отражение мерзкое — в них отражение чиминовских глаз. Всё нахлынуло волной, не щадя никого. Знала ли Сора такую сторону Пак Чимина? Нет, и не хотела познавать. Только поздно, потому что он решил идти до грёбанного конца, сжечь всё дотла.       Чимин улыбнулся так криво и злорадно, смотря на отца, выскочившего за своей невестой, повернувшись к нему спиной и раскинув руки в разные стороны, блаженно выдохнул. Пусть всё провалится в бездну и превратится в хаос, ведь он, чёрт побери, так долго этого ждал! Начинается настоящая суматоха, а на фоне всего, на видео всё больше усиливаются стоны. И вот теперь, эту свадьбу точно нельзя записать в ряды «скучных». Щелчки камер, недовольные возгласы, кто-то не может с места пошевелиться, а кто-то уже давно сорвался.       Сора не знает, что происходит с ней. Всё длилось целую вечность. Всё закончилось в доли секунды. Всё тускнеет, и она вместе с этим падает в чёрную дыру. Почти ничего не слышит, только обрывки, и как в сердце каждая венка разбухает, наполняясь до треска, в готовности пробить рёбра. Пробивает, и еле-еле пульсирующее сердце сейчас задыхается под ногами торжествующего Пак Чимина.       Отшатывается, когда видит на губах его удовлетворительную улыбку, и пугается своих горячих слёз, после встречи с его глазами. Невыносимо тошно, от чего у неё интоксикация, выедающая каждую клеточку. Не справится, уже не выдерживает сладко приправленной лжи, преподношенной Чимином.       Он бровь выгибает непонимающе, потому что горло у него саднит уже от того, что хочет громко рассмеяться. Что он видит? Что это, блять?! Где же твоя сила, Мин Сора? Кто же из них двоих настоящий лжец?       Сора не кричит, не падает в горькое рыдание, она просто будто бы расплывается, угасает, а когда кто-то проходящий зацепляет её плечом — разворачивается и спешно уходит.       Чимин этим в открытую упивается и наслаждается до того момента, пока ему не дают в челюсть, и он сваливается спиной прямо на свадебный торт.       А вот и ожидаемый разгорячённый братец!       — Я тебя сожгу с лица земли! — Юнги зверствует, в нём гнева столько, что подбежавший Чонгук не может его сдержать. — Ты будешь кровью харкаться каждый день! Сука-сука-сука, как ты посмел?!       Чимину практически не больно, потому что по венам бурлит такая эйфория, что все другие факторы просто блекли на этом фоне.       — Юнги, не смей его трогать! — обеспокоенный вскрик — это точно Миён.       Тэхён, она вправду такая хорошая, такая заботливая, не от мира сего.       Чонгук просит помощи, потому что Юнги не остановить, Чимин перешёл самую большую грань, из-за которой Юнги готов рушить себя самого, и он вправду не простит ему того, что тот сотворил. И себя, кажется, не сможет оправдать, что не заметил, что позволил этой падали быть рядом со своей сестрой.       Юнги всё же успевают оттянуть, а в рассудок его пробиваются Миён и Джихи, просящие прийти в себя, но он не слышит, у него в голове лишь имя сестры и её боль, которую он чувствует в своей грудной клетке. Озадаченно осматривается в поисках родного лица, а после срывается на бег, чтобы поскорее её найти.       Чимин приподнимается, совсем немного кривится, потому что ярость настолько поглотила Юнги, что у него сломан нос, из которого потоком хлынула кровь, что остановить невозможно.       — Чего смотришь так? — Чимин выгибает бровь, будто реально недоумевая.       Чонгук с места не двинулся, смотрел на Чимина, будто впервые, или так, будто у него какая-то аномалия вдруг появилась — и он не верит своим глазам. Ох, правда, в нём античеловеческая аномалия, которая сегодня настолько в нём явна, что уже нет сил скрывать.       — Как же я устал от вас всех, — это всё, что сказал Чонгук, прежде чем уйти, и Чимин уверен — видит его последний раз, потому что устал, точно, как и от Тэхёна.       И ему так смешно от глупости младшего. Разве за столько лет, он не смог разглядеть их души? От чего же его так ранит, если это очень даже ожидаемые поступки. Но, как оказалась, самой большой идиоткой этого вечера была — Мин Сора.       Он ведь пообещал быть с ней искренним, что не так?       У Соры внутри была любовь, у Чимина только похоть. Думала, что сумела присвоить себе такую блядь? Нет уж. И обратил он своё внимание лишь потому, что она оказалась превосходным инструментом. Её доверие — оружие в руках Пак Чимина. Его больной мастью, пешкой. Стала никем в чужой власти. Лекарство от любви — похоть, которой Чимину не нужно было пользоваться. Ведь в нём — ни единого жалкого грамма любви.       Его догадки подтвердились — Мин Сора была обычной, ничего не значащей. И да, Ким Тэхён его хорошо знал. Пойти по трупам, дабы этот брак не состоялся. Переступить через себя… хоть и не переступал. Сделать так, чтобы предатель не был счастлив, а жертва смогла жить.       Всё время в голове Чимина пульсировало только одно, «разрушить, очернить, задушить голыми руками» — и это превратилось в хроническую головную опухоль. Каждый раз, когда он видел отца и Мин Дарим, на секунду прикрывал глаза и смотрел, как невидимый брак рушится на осколки. Чимин себя не обманывает и может трезво утверждать, что эта картина его эмоционально возбуждала до мурашек. Такой взрыв тепла на сердце был, когда понимал «я сделал всё ради матери». Нет, она не будет страдать, как какая-то прокажённая псина, терпя нападки, да и ещё наблюдая, как изменивший любимый человек, обретает новую жизнь, а та, как в воронке, застрянет в безответной любви к мужчине, подарившему ей сына. Чимин не мог сказать, что он ненавидит отца. Он мог это подтвердить, когда узнал о помолвке. Объявление его надвигающегося счастья, сулило для Чимина одно — в сердце нет места для человека, уничтожившего его мать.       Кто-то сумеет осудить? Чимин всё воспримет и терпеливо выслушает, и в конце только спросит: «А на что вы готовы ради любимого человека?» Что? Какой же ответ? Поступят так же. Даже тот, кто говорит: «да я бы…» — врёт. Чимин задыхался своими больными убеждениями, из-за которых не мог отступить. Камень в его душе, под названием «испортить брак», затачивался с каждым днём всё сильнее, превращаясь в губительное оружие, убившее не одного человека, оно унесло ещё пару невинных в могилу, которые просто стали на пути и были заживо похоронены.       Мин Сора — маленький лучик надежды, который мог привести его к цели. Нет, он этот план не придумал за день до свадьбы, даже за месяц. После третьей встречи он это решил. Идея заключалась в том, чтобы просто переспать и снять на камеру. Проблема заключалась в том, что Сору нелегко было «уложить». Нужны были чувства, только так она бы подпустила его к себе. Поэтому Чимин бросал фразы, что-то вроде: «я не достоин твоей любви?» зная, что после этого она винить себя будет за сказанные слова. Он умело прорабатывал её, режиссировал чужие чувства и, возможно, Ра не понимала того, что влюбляли её насильно. И тогда, когда узнал от Бомджу, что она с ним, это, конечно же, разозлило его, потому что его план подвергался грандиозному срыву. И в тот день, когда они провели ночь вместе, у Чимина не было возможности заснять. С этим и дальше были проблемы, и он поздно осознал то, что просто подло пользовался её телом. Но они оба этого хотели, он ведь не давал надежд. Даже помнит, как сам Тэхён, по телефонному разговору, сказал, что может лучше всё оставить, но Чимин был намерен идти до конца. Возможно, зря не послушал? Не зря.       Чимин упивался местью и потянул за собой Сору. Он поступал неправильно по отношению к семье Мин. Но в этой жизни всё несправедливо, и даже с ним никто не поступал по правильному. Отныне Мин Сора могла видеть оголённого Чимина. Со всем, что он таил внутри. Он окончательно всё перечеркнул, растоптал созданную им иллюзию. Чимин никогда не врал — просто молчал. Пак Чимин мало говорит, потому что тишина более пугающая, нежели произнесённые слова.       — Как бы ты себя чувствовал, если бы был пойман на лжи, Чонгук?       Только тогда осознал насколько его действия были уничтожающими. Видел, как правда уничтожала Чонгука. Осознал в тот момент — это ожидает Сору. У него тогда был шанс остановиться. Пак Чимин не захотел останавливаться. И если сексуальное насилие было неприемлемым, в его понимании, то о моральном насилии он не задумывался.       Жалеет ли Чимин?       Нет. Возможно, только самую малость. Ведь Мин Сора не оказалась настолько сильной, как говорила — её слезы тому доказательство.       Чимин осматривает весь переполох и оставшихся гостей, которые хотят поскорее уйти, не забывая при этом награждать его взглядами разделяющимися на заинтересованность, изумление и презрение. Мог бы дольше постоять, к каждому поудобней повернуться для лучшего изучения, но, увы, ему нужно вытолкнуть из лёгких приторный запах свежести и наполнить никотиновым дымом.       Выходит из сада, шмыгает носом, тыльной стороной ладони встряхивая собравшиеся капли крови у подбородка. Чимин зажимает губами сигарету и не успевает зажечь, как его грубо за плечи встряхивают и дают сильную пощечину, из-за чего сигарета падает на землю.       Отец никогда не подымал на него руку.       — Что ты натворил?! — перед ним уничтоженный человек, жалко трусящийся от охваченного потрясения. Очень даже приятно наблюдать за таким состоянием отца, но всё равно это не сравнить с тем, что испытывала мать. — Кто ты, чёрт подери?! У меня не может быть такого сына, не может… Что ты?!       — Видишь, я достоин тебя, — слизывает выступившую кровь на губе. — Мы с тобой любим уничтожать.       — Господи, Чимин… — мужчина отступает, потирает лицо и зажимает ладонью рот, с разбитым взглядом рассматривая сына. — Не я изменял… Не я! — Чимин застывает, а после злостно выдыхает от очередной лжи. — Твоя мать изменяла мне целых десять лет! Я не мог больше терпеть, это отравляло моё сердце с каждым днём всё сильнее. А на себя удар взял, чтобы ты не возненавидел её, и на неё не полилось ещё больше грязи из СМИ.       Пак Сынхва опять зарывается руками в волосы и всё как сумасшедший шепчет под нос: «Господи, что же ты натворил?». У Чимина сейчас помутнение разума, сказанные слова, как выстрел в голову, он пытается вырвать из себя сомнения, посеянные отцом. Ложь, очередная ложь.       — Чимин, я… — слышит позади голос матери, обеспокоенный и несмелый. Её испуг во взгляде говорил об одном — это правда.       — Мэйрин, расскажи ему истинную причину нашего развода, кто из нас двоих разрушил семью! Всё зашло слишком далеко.       — Сынок, — качает грустно головой, всхлипывая, и спотыкается, идя к нему, потому что ноги от выпитого еле держат.       Чимин улыбается безумно, хлопает пару раз в ладони, а после закидывает голову и смеётся, как умалишенный, ведь это уже истерически.       Он руки выдёргивает от матери, смотрит на неё без малейшей злости или осуждения, сейчас в нём нет никаких чувств.       — Езжай домой, протрезвей до конца, — это последнее, что он сказал матери, прежде чем уйти, на отца не взглянул, сил не было.       Чимин возвращается назад в сад. Людей уже не осталось, только персонал, который убирался, не забывая перешёптываться. Осматривает всё вокруг и облегчённо выдыхает. Наконец-то тишина. Опускает взгляд вниз и видит, как в траве вибрирует чей-то сотовый. «Сора».       Это телефон Мин Юнги.       — Где ты?! — прозвучал искажённый голос в растрёпанных чувствах. — Пожалуйста, не смей, помни, что ты лишишься свободы. Просто приходи, пожалуйста, я прошу тебя. Умоляю тебя, ты мне так нужен! — Чимин застыл, потому что он будто на том конце слышит, как её ранили смертельно и бесповоротно. — Прийди-прийди-прийди, — как в бреду. — Останови всё это, Юнги, или я сейчас здесь умру…       — Сора, — на том конце провода всё замирает, он не слышит дыхания, никаких признаков жизни. На том конце вправду умерли.       — Про… — и раздирающие гудки от сброшенного вызова.       Её сломал и себя, кажется, тоже. Его третье разочарование — в себе, потому что… ему опять не стыдно.       Чимин уверенно шёл вперёд. Не назад, только вперёд, оставляя позади сегодняшний день и имена людей, которых он сегодня лишился.       Мин Сора — сладкая ложь оказалась смертельной дозой, даже для такой «сильной».       Пак Сынхва — который простит, потому что обязан, потому что отец, но никогда больше не посмотрит на него, как на своего сына.       Чон Чонгук — он просто устал от прогнивших друзей.       Пак Чимин — ещё не осознал, что лишился себя.

***

      Тишина, давящая на ушные перепонки в лифте, слишком мучительная. Медленная смена цифр поверх дверей размывается в глазах. Чимин смотрит не моргая, ему уже поскорее хочется выйти из лифта, здесь мало места, ему душно, особенно внутри себя.       Знает, что сейчас в лофте, в скором времени, должен появиться человек, с которым станет проще, который точно не осудит, возможно, даже оценит. Чимин оставил тогда Тэхёна не из-за того, как он поступил с другими, не потому что опустился до такого дна. Дал ему время, чтобы он начал его ценить, поставил во что-то, понял, что все от него отвернутся, а Чимин будет рядом.       Вспоминает недавний звонок отца Тэхёна, просившего приглядывать за сыном, видимо, не зная о их «ссоре», но, к удивлению Чимина, господин Ким поделился некоторыми интересными моменты, например, что Тэхён начал ходить к психотерапевту, что болен и стал более неконтролируемым. Конечно, за столько лет дружбы, он подозревал, что с другом что-то не так, но часто списывал на непростую судьбу, особую странность и наркотики. Самые страшные предположения всё же подтвердились — друг психически больной и, наверное, его должно было пугать, что ему, с такими «особенностями» Тэхёна, было вполне комфортно, а это уже наверняка отклонение в нём.       Чимин был уверен, что, придя в лофт, успеет ещё вымыть кровавое лицо, сменить грязную рубашку, и подумать о итогах сегодняшнего дня, но его планы рушатся. Тэхён сидит на полу, спиной опираясь о диван, локоть правой руки положил на согнутое колено, держа в ладони телефон, а в другой бутылку алкоголя. Он подымает голову, и тёмные глаза блеснули в приглушённой темноте. Осмотрев вошедшего, он издаёт тихий смешок:       — Вау, у Юнги тяжёлая рука?       Чимин лишь закатывает глаза, подхватывает с рук друга бутылку и только шипит, скривившись, когда спиртное попадает на разбитую губу.       — На самом деле, я бы сказал, что лёгкая, — потирая скулу, которую уже как час не чувствует. — Ты пришёл первый?       — У меня никого нет. Третий день здесь. Я настолько отчаялся, что начал говорить с Сири, и даже она ушла от меня, когда сел телефон, — откинув гаджет подальше, обиженно выдохнул.       Господи, как же Чимину, на самом деле, не хватало этого сарказма, беззаботности и лёгкости!       Садится рядом, отпивает глоток алкоголя, постукивает пальцем по горлышку бутылки и тихо задаёт интересующий вопрос:       — Почему не сказал, что болен?       Тэхён едва усмехается. Он в этот момент не испытывал неловкости, душевного дискомфорта или, хуже того, стыда. В каком бы состоянии он не был, каким бы согнувшимся и жалким идиотом не выглядел — с Чимином было просто и спокойно.       — Ты только поэтому вернулся?       — Здесь, потому что мне тоже не хочется болтать с электронным умом. Я просто не лучше тебя, ни в чём не превосхожу. Может ты все свои поступки совершал из-за болезни, я же на здоровую голову. Хочу теперь спросить: тебе такой гадкий друг нужен?       — Я ждал тебя три дня, как думаешь?.. Весь интернет забит постами о шокирующем происшествии на свадьбе твоего отца, — Тэхён не говорит о том, сколько там грязи и негатива, поскольку Чимин уже давно осознавал, что этого не избежать, только вот… — Я был уверен, что ты не будешь придерживаться этого плана до самого конца, — Тэ хорошо помнит день, когда предложил эту идею, и как друг загорелся этими брошенными в шутку словами, воплощая их в реальность. — Мне казалось у тебя к ней что-то есть.       — Никогда не было, — Чимин пытается ухватиться за любое маленькое чувство, которое могло сжать его сердце — ничего. — Ты был прав, она обычная, возможно, только… первая, кто меня по-настоящему полюбил? — Чимин, от абсурда этих слов, взъерошил волосы, не потому что он не верил её чувствам, как раз таки наоборот, а потому что нашёлся всё-таки такой человек. — Не хочу об этом говорить, сыт по горло.       Чимин видит, как Тэхён кивает, и только кладёт голову на диван, смотря верх, думая о своём. Если честно, он выглядит никаким. Будто настолько уставшим, что ему больно от своего существования. Срочно нужно, чтобы кто-то подключил его к аппарату жизненного интереса.       — Как тебе помочь?       — Никак, — на полном серьёзе отвечает Тэ. — Я побарахтаюсь немного на дне, а потом выплыву. Сам.       — Прогнившим трупом выплывешь?       — Может такова будет цена. Но, знаешь, в чём я буду уверен? Ты моё тело не дашь в землю закопать, будешь всяческими способами оживлять, — губы его украсила квадратная улыбка, когда он повернулся к Чимину. — И вот я думаю, ты ёбнутый некрофил, потому что с мертвецом дружишь уже достаточно долго, или же… я вправду тебе дорог, как человек, друг?       Всё же достоин. Тэхён эти три дня ожидал, что кто-то придёт к нему, протянет руку, не даст чувствовать одиночество, и понимал, что этим единственным человеком был и будет — Пак Чимин. На самом деле, он это, наверное, осознал ещё давно, в какой-то момент. Возможно, ещё когда впервые его увидел и распознал то, что не только у него одного внутри сковывается что-то пугающее для глаз других, или же когда Чимин впервые вытягивал его из ванной, с истекающими кровью запястьями?       — Ёбнутый некрофил. Просто, на твоём фоне я выгляжу не таким уж и плохим, — Чимин облизывает засохшую корочку от раны на губе, а после начинает пальцами её сдирать, задумчиво уставившись в пустоту. — Знаешь, у меня ещё в подростковом возрасте появилось мнение, что все виноваты в том, как я живу, поэтому, это давало мне полное право заботиться только о себе любимом, наверное, из-за этого, в какой-то момент, я утратил чувство стыда. Хотя, знаешь, о тебе ещё заботился, но это какое-то особое извращение. Мать… а похоть в моих жилах оказывается от неё, представляешь? — смеётся, потирая виски, которые от этой мысли будто бы резануло. — Не от отца… Я знал всегда, что от меня зависело очень многое. Только сегодня понял, что и многие.       — Мы справимся, обязательно, со всем, — ещё до конца не осознавал, кого в этом больше уверял, себя или друга. — Я давно должен был сказать, но всё же, прости за всё и спасибо, если бы не ты…       Чимин пихает того плечом и наигранно морщит нос.       — Прекрати, а то это всё больше напоминает гейские фильмы, знай, мою ориентацию даже твоя задница не изменит, — Тэхён усмехается, чувствуя такую долгожданную лёгкость, знает, что ненадолго, но всё же. — Я не хочу разбрасываться обещаниями, что смогу вытащить тебя, но знай, что при любых обстоятельствах останусь рядом.       Тэхёну большего и не нужно, ему хотя бы одного человека, который не даст чувствовать ненужность в этом мире.       Их тишину разрывает звонящий телефон Чимина.

***

      У Юнги состояние шаткое, а если по правде, его охватила самая настоящая паника. Он ездит по Сеулу уже около двух часов, пытаясь отыскать свою машину вместе с Сорой, её телефон был на автоответчике и с каждым повторением, в его груди нарастал большой вакуум, готовый в любой момент лопнуть. Когда чужой телефон, который он попросил у одного из гостей, выключается, из-за разряженной батареи, в злости бросает его на соседнее кресло. У сестры нет прав, да, Юнги её обучал, и она хорошо набралась навыков, но она нетрезвая, ко всему, ему сказали, что видели, как она садилась в машину с бутылкой алкоголя. Юнги пытался глубоко дышать, концентрируясь на дороге, из последних сил пытался не накручивать себя.       Сбавляет скорость, когда видит, что перед ним чёрно-жёлтая сигнальная лента, а перед ней полицейский жезлом указывает объезжать. Протяжный вой сигнала скорой помощи отвлекает, и его на секунду ослепляет полицейская мигалка. Юнги выворачивает руль, бросает взгляд на стоящий грузовик, на котором вмятина. Скорая помощь и столпотворение людей перед лентой перекрывали последствия дорожной автокатастрофы. Юнги замедляется, когда в его взгляд всё же попадает перевёрнутая машина. Чёрный ягуар. Его охватывает устрашающая мысль, которая его мозг сжала до самого минимума. Выходит резко из машины, не закрывая двери, слыша позади сигнал клаксона и возмущение водителей.       Ноги подкашиваются, с трудом ими передвигает, будто по обмякшей земле. Видит, как из-под перевёрнутой машины, вытягивали едва живое тело. Рядом стоящий полицейский, сообщает по рации об ужасном происшествии и просит подмогу. Мимо Юнги пробегает медицинский персонал с носилками, кто-то из них кричит о дефибрилляторах. В разум что-то прониклось, страх пронзил насквозь. Болезненный выдох из лёгких клубком пара развеялся в воздухе, а небольшие хлопья снега, оседавшие на его коже лица, совсем не могли придать ему целесообразности в голове.       Женское тело, лежавшее на земле, кажется, не дышало, нога вывернута и много крови, от чего неприятный ком подошёл к горлу. У Юнги сознание разрывает, он сглотнуть не может и его пропитывает раздирающая резь внутри, когда сигнальные фары полицейской машины осветили тело пострадавшей, его ноги подкосились, чуть не прибивая колени к земле.       Это не его младшая сестра… Не может быть, что это его родная Сора.       — Сора?.. — голос пробивает крупной дрожью и пытается не думать о том, как сильно сводит челюсть.       Юнги бессильно пересекает сигнальную ленту, вдогонку ему кричит полицейский, но он не слышит, с каждым шагом его лицо всё больше искажалось в гримасу страха, из-за чего, словно кожа трескалась. Вся вселенная для него будто замерла, сузилась в сердце, всё рядом превратилось в серую массу, и только лежащее тело было единственным, что заставляло не покидать этот мир.       — Сора! — сорвался на бег, но его быстро схватил сзади полицейский. Юнги пытался вырваться, кричал угрозы, но когда лицо девушки повернули в его сторону, увиденное настолько парализовало, что он упал на колени. — Это моя сестра, моя!       — Вы не можете туда подойти, — пытался облагоразумить мужчина, удерживая его. — О девушке позаботятся врачи!       У него внутри всё рушилось в доли секунды, и мучительные терзания вгрызались со словами, что они с Юнги на вечность. Не помнит, что говорил, только то, насколько сильно вопил, от внутреннего беспощадного истощения, что его уши, казалось, не выдержат. По его телу ударил адреналин, благодаря которому, он смог вырваться и бежать к Соре, спотыкаясь.       — Заберите постороннего!       Юнги падает на колени, холод, исходящий от её тела, на секунду сковывает его. Не может понять дышит ли она, стучит ли её сердце. И не хочет принять тот факт, что снег под её телом, с каждой секундой впитывал в себя красный цвет. Берёт Сору за руку, но она безжизненно выскользнула из его ладони.       Нет-нет-нет.       Бережно обнимает двумя руками её ладонь, прижимает к губам, пытаясь дыханием согреть.       — Сора, открой глаза, ну же, молю тебя, посмотри на меня, — он одной рукой её ладонь прижимает к своей груди, а второй, дрожащими пальцами убирает прилипшие к её щеке пряди волос и, сцепив зубы, пытается не закричать, смотря на то, как его кожа украсилась в кровь.       — Уберите же его!       Юнги резким движением одёргивают и валят на живот, скручивая его руки, пока на Соре разрывали сверху платье, подготавливая дефибрилляторы.       — Спасите, умоляю! Боже мой, спасите мою сестру! — отчаяние разрывало его изнутри, не в состоянии с этим бороться, он стонет, кричит, всхлипывает.       Юнги хочет, чтобы этот кошмар поскорее прекратился. Что сейчас, напротив него, не его сестра умерла. Не перед ним родное лицо, в глаза которой светят фонариком, проверяя повреждение мозга. Это не её сердце сейчас не в состоянии стучать. Но реальность придавливала его ещё больше к земле, когда он видел её небольшой шрамик над бровью и её кулон, который он подарил ей на совершеннолетие.       Когда тело Соры вздрагивает под воздействием электрического разряда, вместе с ним прошибает и Юнги, от понимания, что он может в этот момент потерять самое важное в его жизни. Навсегда.       — Не станет тебя, не будет существовать меня, — повторял, шепча в бесчувствии осевшим голосом, пытаясь проникнуть в её сознание. — Борись… пожалуйста… не умирай!       С каждым разрядом её пальцы не шевелились, она не открывала глаза, и Юнги слышал… её сердце не стучало, точно, как и его. Физически и душевно — до безумия, раздирающе больно. Отчаяние разносится внутри, проникая в самую глубь, собирается под грудной клеткой слева и разрастается. Не знает, как это преодолеть, ему никто не рассказывал, что так может быть.       Все его планы на будущее вместе с сестрой рассыпались. Они через столькое прошли вместе, несправедливо, если смерть отберёт её у Юнги. Ещё столько всего в этой жизни должно осчастливить Сору. Ещё столько прекрасных вещей она не видела. Ещё столько её улыбок не познал этот мир. Столько всего… и даже эту чёртову фотографию, о которой она мечтала с раннего детства, возле той проклятой, падающей башни.       — Пожалуйста, не отбирай у меня себя, — губами еле шевелит.       У Юнги будто открылось внутреннее кровотечение, который ни один врач остановить не сможет. От сердца каждая вена и артерия отрывается, и он всё больше не улавливает, что внутри него что-то бьётся. Как, чёрт возьми, он сможет справиться с этим? Заставить себя идти дальше, продолжая радоваться жизни?       Юнги закрыл глаза, не выдерживая внутреннего истощения, и он окончательно захлёбывается под волной суровой несправедливости, потихоньку покидая этот мир.       — Есть биение, но она может не дожить до больницы…

***

      Напрягающее жужжание мигающего больничного света. Запах стерильности, смешавшийся с железом, что уже на губах осел. Носящиеся люди в белых халатах и медицинских масках, то и делали, что мелькали перед Юнги, но самое главное на чём концентрируются его глаза — ярко красная лампочка над дверью, оповещавшая о проходящей операции.       Сидя на полу и прислонясь затылком к холодной стене, Юнги, с отрешённостью для других, не отводит взгляд от красного света. Вспоминает, как до этого впивался себе в волосы так сильно, что чуть не снял с черепушки скальп. Как моментами, от охваченного внутреннего спазма, подымался и сбивал костяшки кулаков в кровь. Сколько раз хватался за грудь, проверял стучит ли ещё его сердце. Проходящим мимо медикам в ноги бросался, чтобы хоть кто-то сказал, какие прогнозы у его сестры на будущее. И, в конце концов, Юнги просто исчерпал себя полностью, и не был в состоянии произнести ни слова, не говоря уже о каких-то лишних телодвижениях.       Никогда даже не позволял себе думать каково это, когда навсегда теряешь сестру. Кто-то может заранее ждать свою смерть, отсчитывая примерные дни, оставленные врачами, а у кого-то жизнь обрывалась быстро и незаметно. Это не обойти, и торги со смертью ещё ни один человек не смог провести, Юнги готов стать первым, плевать какой будет расплата, но только чтобы Сору от него из этого мира не забирали, ведь её смерть была в двойном размере — это убивало и Юнги.       В этот миг он терял не просто сестру. Юнги терял вкус своей жизни, ценность. Не знал, что с ним произойдёт, если выйдут врачи и с грустными лицами отрицательно покачают головой. В этом случае Юнги упадёт замертво. Он сильный, но такого не выдержит. И слова сочувствия готов будет запихнуть всем обратно в глотку, потому что, блять, какие слова смогут утешить его горе?!       Слышит чьи-то шаги, надеется, что это Джихи или Миён, тот же Чонгук, но в нём начинает заново закипать кровь и вливается самая страшная отрава, из-за того, кого он видит.       Пак Чимин — тот, по чьей вине его сестра сейчас на хирургическом столе висит на грани смерти.       Чимин смотрит на дверь операционной в каком-то недоумении, будто это не правда или какой-то розыгрыш, глазами встречается с надвигающимся на него Юнги, и понимает — с ним жизнь не привыкла шутить.       Юнги, выпустив из груди нечто похожее на рык, бьёт Чимина со всей силы и валит его на пол. Для него этот человек, как грязь на белом свете, которую он хочет стереть с лица земли. Избивает несопротивляющегося парня, не стыдится руки свои украшать чужой кровью, не боится забрать чужую жалкую жизнь. Слышит его тяжёлое дыхание и стоны, после каждого удара, приносящие… совсем ничего, внутри всё так же пусто.       — Она умирает из-за тебя, ничтожество! — схватив того за ворот рубашки, притягивает к своему лицу, заставляя смотреть, задыхающегося Чимина собственной кровью.       Тот ему в глаза смотрит, будто понимая, чувствуя то, что он испытывает, но это ещё больше задевает. Потому что Пак Чимин не имеет даже представления о том, каково ему, Юнги не может смотреть на это лицо, хватает того за затылок, поднимаясь с ним на ноги, и со всего размаха впечатывает его лицо в стену. Чимин оседает на пол, не чувствует избитых участков и совсем своего тела, только криво улыбается, еле слышным, хриплым голосом произнеся:       — Остановись, придурок, ты делаешь хуже только себе.       Врачи уже давно вызвали охрану и набирали полицию, пытались облагоразумить молодого человека, напоминая, где они находятся. Но для Юнги каждый фактор блекнет, потому что перед ним тот, кто отбирает у сестры жизнь, тот, кто с улыбкой упивался, видя её слёзы. Пытающиеся оттащить Юнги — попадали под раздачу, потому что его не узнать, он сейчас обезумевший трагедией. Отрывается на секунду от еле дышащего тела, осматривается, натыкаясь глазами на огнетушитель. Пока Чимин пытается дать себе установку из последних сил отползти, Юнги бьёт его тяжёлым металлом в колено, после чего слышен страшный вскрик, и парень уже не в состоянии хоть как-то отползти, ведь боль пробирается к самому мозгу.       — Юнги, прошу остановись! — голос Миён служит неким сигналом в его затуманенном сознании.       Но времени прийти в себя нет, ведь его бьют в подколенный изгиб и валят на землю, а его запястья сковывают наручниками.       — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством, — монотонным голосом проговорил госслужащий уже давно заученную реплику.       Чимин лежал на полу, а перед глазами всё застилала кровавая пелена, в которой разрасталась непонятная темнота. Он медленно открывает и закрывает веки, видя, как Юнги уводят люди в полицейской униформе. А в следующую секунду, Чимин провалился в кромешный мрак с мыслью, что умереть сейчас слишком драгоценно для него.

***

Здесь так хорошо, я не хочу возвращаться в уродливую реальность, где спасения не найти.

      Чимин приходит в себя из-за какой-то настырной мелодии, которую будто прямо над ухом напевали. Места для раздражения не осталось, внутри совсем всё опустело. Разомкнув веки, его ослепляет белый свет палаты, на полную грудь вдохнуть не удаётся, а может, потому что он и не хочет. Видит Тэхёна, сидящего в кресле, удивлённо приподнимающего брови, из-за пробуждения друга. Если Тэ и выглядит немного бледным, с залёгшими тенями под глазами, его слабая улыбка до конца пытается бороться с внутренним состоянием.       — Оу, а я уже думал тебя целовать, как Белоснежку, чтобы проснулся. Хотя, по твоему лицу, «принцессой» тебя назвать нельзя, даже с натяжкой, — Чимин ещё до конца не может прийти в себя, и заражающая улыбка друга на него совсем не действует. Впервые хочется разбить Тэхёну лицо за неоправданное притворство. — Ты не представляешь, какой кайф осознавать, что это я к тебе в больницу прихожу, а не ты ко мне, — он, сцепив пальцы в замок за головой, оценивающе осматривает друга, после чего издаёт тихий смешок. — Выглядишь явно не на обложку «Форбс».       — Отвали, — горло саднит от сухости.       И вообще, он чувствует, что всё тело — сплошная боль. Говорить ему совсем не хочется, не от того, что сил нет. Хотя он ощущает, как морально выжат. Чимин был в темноте, где нет ничего — ему там понравилось, хотел бы остаться там подольше, насовсем. Желает опять провалиться туда, отключить сознание, но друг его постоянно выдёргивает, пытается заразить своим весельем. Чимин только в белый потолок смотрит, уже не знает сколько, кажется, что образовалась какая-то пропасть, которая очень деликатно хочет его затянуть, и только рядом сидящий человек воображаемо держит, не давая там быть заживо погребённым.       Тэхён пытается укутать его беззаботностью, поэтому подозревает — дела плохи.       — Что с Сорой? — это спрашивает будто не он, совсем чужим голосом, и разум только пульсирующее твердит, что слышать ответ не желает.       Тэхён выпрямляется, ощущая, как от заданного вопроса, у него всё тело напряглось. Думает, что слишком опасно поднятая тема, и вообще, состояние друга слишком ненадёжное, чтобы такое обсуждать.       — Что с тобой, тебе не интересно? Таким потрёпанным даже я никогда не был.       — Мертва? — ровным голосом.       Тэхён застывает на секунду, а после, переведя дыхание, откидывается на спинку кресла, понимая, что «держать лицо» незачем.       — Операция прошла, можно сказать, неплохо. Сора потеряла достаточно крови, много переломов, включая грудное отделение позвонка, а ещё… тяжёлая черепно-мозговая травма. Гарантий, что она справится — не дали. Но если Сора справится, останется на всю жизнь инвалидом, ко всему, с не в полной мере функционирующим умом.       Чимин закрывает глаза и больше не в состоянии открыть. Каждое слово Тэхёна, будто в живую плоть вгоняло гвоздь. С тем, что он сделал, наверное, можно жить, но эта участь вряд ли постигнет его.       — Юнги? — Чимин, хочет себя добить, чтобы окончательно.       — Он сейчас заключён под стражу. Если ты даже не напишешь заявление на него, всё зафиксировано на камерах в больнице. У него судимость за плечами, серьёзные нанесённые травмы тебе — ему точно не избежать тюрьмы.       Чимин молчал, все сказанные слова проглотил, и они начали врастать в его плоть, чтобы после пустить по нём трупные пятна. Не показав ни одной эмоции, не дав даже намёка на то, что ему есть какая-то разница, будто ответ Тэхёна также был наполнен тишиной. Он попросту застрял на дороге в «никуда», а свернуть с неё уже невозможно.       Тэхён знает, что когда тело находится в таком состоянии, в каком сейчас его друг — сил жить, кажется, нет. Его пугает другое, в глазах его он также желания не видит. Тэхён говорит с ним более часа, точнее, только он, и моментами лишь замечает, как уголок губ Чимина едва поднимается вверх, давит из себя улыбки, не осознавая, сколько в них каторги.       Чимин обещал, что при любых обстоятельствах останется рядом? Тэхён сам себе клянётся, что не оставит его и не даст собственному сокрушению придавить к земле.

***

      Чимин впервые вышел из палаты в течении трёх дней. Вдыхает глубоко, осматривая длинный коридор, хочет поскорее покинуть больницу, знает, что Тэхён ждёт на улице в машине, но почему-то не спешит. Вся эта больничная обстановка невыносимо давит на него, были даже моменты, что ему казалось, будто в палате стены сдвигаются, стискивают его до хруста костей. Ему было несносно знать, что в этом здании лежит Сора, он пытался абстрагироваться от этих мыслей, но с каждым днём получалось всё меньше. У Чимина каждый участок тела болит, весь искалеченный, что кожу с себя стянуть хочется, хоть и осознавал, причина совсем не в физической боли — он просто мечтает покинуть себя, потому что внутренняя плесень за столько лет съедала его нутро.       Облизывает сухие губы, и делает несмелые шаги, прихрамывая, а путь держит совсем не к выходу из больницы — он хочет окончательно убедиться в своём ничтожестве. В отделении реанимации стоит гробовая тишина, и то, что на посту нет медперсонала, ему только на руку, однако лучше, чтобы его увидели и увели от этого места подальше. Чимин, проходя по отделению, улавливает тихое человеческое поскуливание, заглядывает в первое окошко палаты, видя пожилую женщину, рыдавшую, стоя на коленях у кровати перед пострадавшим. И чем дальше он продвигался, тем более устрашающие состояния пациентов наблюдал.       Чимин глаза закрывает и придерживается рукой белой стены, дальше идти не хочет, но ноги сами ведут. Когда в окошке он замечает знакомое маленькое тело, его бросает в холодный пот. У него под веками всё темнеет, глаза себе вырвать хочется, но отражение нынешних ошибок насильно удерживало. Не мог принять эту реальность, в которой под множеством капельниц и искусственной вентиляцией лёгких — лежит Сора.       В палате была такая же тишина, и только размеренный писк кардиомонитора резал по ушам. С каждым шагом к ней, он пытался убедить себя, что это не Сора. Потому что у неё не может быть такого бледного лица, страшных гематом и швов, кажется, по всем открытым участкам, которые мог видеть. Её губы не живого оттенка, она какая-то в сотни раз меньше, совсем хрупкая.       Садится на стул рядом с кроватью, боится сглотнуть, ещё больше даже думать, чтобы коснуться её руки. Грудь Соры слабо вздымается за счёт искусственного аппарата — вот, что значит невозможно дышать. Чимин пальцы в замок складывает, прикладывает их к губам и локтями опирается о колени, сильно давит на нижнюю губу, которая треснула, а он всё так же взгляд свой отвести не может от её тела.       Каждый поступает, как хочет, и расплачивается за это сам. Кто же знал, что расплата его поступка будет такой.       — Разве ты не можешь справиться? — шепчет, кривясь от своего вопроса, и ответ на который не услышит, и вообще сможет ли когда-то получить. — Неужели ты не настолько сильная, раз уж так быстро сдаёшься и не борешься? Почему не заставляешь своё сердце биться чаще? Почему не дышишь самостоятельно? Почему глаза не раскрываешь? Почему, Сора? — у Чимина голос, будто не живой, что-то сковывает его, он теперь прижимает пальцами свой рот, пытаясь оторвать взгляд от её искалеченного тела, по его милости. — Я ведь вправду не достоин твоей любви, твоего доверия, даже сейчас рядом находиться — осознал это, видимо, поздно. Я поступил неправильно, совсем отвратно звучит… я совершал много ошибок, но ты самая неотвратимая. Влюбилась в глупую ложь, которую построил для тебя, в мои выдуманные чувства. Мне стыдно, Сора, представляешь? — на грани истерики смеётся, душится своими словами. — Но не хочу пожинать такие горькие плоды, чтобы это чувствовать. Я так часто разочаровывался, что уже хорошо себя закалил в этом, но этого разочарования — не выдержу. Ты подарила мне не свою любовь, дала лишь омерзение к себе, — его дыхание сбилось, смотрит куда угодно, но только не на её искалеченное тело. — Это невыносимо… невыносимо мучительно смотреть сейчас на тебя такую. Знаю, как тебе больно, я не обещал подарить тебе лучшую жизнь, но это… что сейчас, я отказываюсь принимать. Все эти четыре дня после свадьбы — сплошное дерьмо. Впрочем, как и вся моя жизнь. Пожалуйста, Сора, живи, чтобы простить меня. Живи, чтобы вновь полюбить, но в этот раз не такую блядь, как я. И, кажется… В этой игре, под названием «кто слабее» — я проигравший.       Чимин так и не позволил себе взять её ладонь в свою. Это казалось непозволительным, чем-то очень преступным, и у него даже мысль пронеслась, что коснись он её сейчас, сердце у неё точно замрёт, потому что оно бы не вынесло столько отвращения. Только через время, когда сумел себя настроить, переубедить в том, что в его касании нет ничего смертельного, но не получилось, поскольку Чимина всё же заметил медицинский персонал в палате.       В его пустой квартире, всё наполнилось воспоминаниями с Сорой. Каждый вдох воздуха был пропитан запахом её тела. На прикроватной тумбочке ещё лежало приготовленное ею холодное кофе, а на краю кружки следы персиковой помады. Он только сейчас вспомнил, какие у неё были горящие глаза в день свадьбы, как она смотрела на него. Чимин был чем-то особенным для неё, чего он не желал даже сейчас.       Свалившись на холодную кровать, он мысленно пообещал себе, что завтра, с рассветом, станет на грамм легче, и он сменит постель, чтобы забыть её запах. Выбросит вещи, которые в его квартире остались от неё, и постарается выбросить из памяти всё, что было. И когда Сора оправится, ни за что больше не появится в её жизни, потому что она заслуживает большего.       На телефоне за все дни не было звонка от отца — это ожидаемо, и он даже не вправе осуждать. От матери также, видимо, ей стыдно, а для Чимина это уже не имеет значения. Стоило ему только зайти в интернет, увидел первую новость о том страшном ДТП, а ниже грандиозное разоблачение на свадьбе семьи Пак, поэтому сворачивает страничку и отключает интернет. Натыкается на не прослушанное сообщение на автоответчике и имя контакта, подрывается с места.       Думает не включать его, стереть, но вместо этого, сглотнув и приложив холодный экран к уху, слушает: — Не достоин любви, ты самая настоящая блядь, Пак Чимин! Ты, чёрт побери, точно такой же, как мой отец, — Чимин увеличивает глаза и сглатывает сухой ком, ставит на паузу. Хочет уже разбить телефон на мелкие детали, выкинуть, переломать сим-карту, но через пару секунд опять слушает её голос. — Такой же моральный урод, но добить меня окончательно сумел лишь ты. Поздравь себя, я теперь никогда не буду сильной. Ты достойна лучшей жизни — говорил ты. Знаю, поэтому исчезни из неё навсегда! — затихает, а после такой болезненный стон и рыдания. — За всё время, хоть один жалкий раз, ты был со мной искренен в чувствах?       Ни разу.       Синоним его искренности — притворство. Антоним любви — его имя.       — Ты был центром моего существования, тем, ради кого я хотела меняться и верить в лучшее. Мне хотелось тебе помочь, но какое? — смеётся искажённо. — С такой патологией как ты, люди неизлечимы. Мне необходимо вытянуть тебя из себя, где ты заполнил всё, не оставляя пробела, не хочу быть переполненной твоим враньём. Господи, почему же так больно?.. Быть такой слабой и уязвимой так страшно… Не достоин, но я так сильно-сильно… Верни-верни всё на прежние места, ты ведь можешь? Ну же… соври, ты ведь в этом мастер,— уже треснуто и отключается.       Ему немного стыдно, чувствует огромную и тяжкую вину, а исправлять что-то уже поздно. Он ничего не может вернуть — когда это понимание на него обрушится, Чимина будет уже не собрать.       Лучшей жизни, без него, это верно… но только не на том свете.       На следующий день, утром, к нему приходит Тэхён, и от одних его глаз уже готов кричать пронзительным голосом, из-за агонии, которая обескровливает его, ломая каждую косточку в нём, потому что во взгляде друга три слова.

Е ё      н е       с т а л о.

      Делает несколько вдохов, но не может, у него перекрыто дыхание. В голове ни одной мысли, будто все они покинули его на растерзание правды. Прогибается, его ноги подкашиваются, ведь на плечи неподнимаемый груз свалили, и он бы упал замертво, если бы не подхвативший его друг.       Чимин был уверен, что давно уже постиг своего законного дна, как вдруг, его затянуло ещё глубже, где из всего человечества в мире, только ему посчастливилось там оказаться, совсем одному.       Пойман в ловушку под названием «убийца».       Это тотальное поражение.

***

— Ты достойна лучшей жизни, — с каждым поцелуем шепчет Чимин.  — Так подари эту лучшую.

Он сумел только отнять.

      Через два дня назначают похороны Соры в Пусане. Чимин перед этим на все дни исчезает. Разделить боль с другом он не мог, потому что то, что он испытывал, язык не поднимется назвать болью. Чимин распадался понемногу, но уверенно, фильтровал всю горечь выносливо, не пытаясь чем-то её глушить, чтобы вся мерзостность его поступка прошлась по каждой артерии, чтобы он горе других, по его вине, испытал на себе полностью. Чимин далеко не почитатель собственной боли, но в последнее время только этим и занимается.       Его лицо непреклонно, никак не изменилось, гаденькая улыбочка, горящие глаза, всё та же жизнь — внушение.       Та же, только с дырой внутри. Пак Чимин — окончательно лишился себя.       Через день, почти около полуночи, он пришёл к Тэхёну. Трезвый, не под какими-то веществами, понимал одно — он решил не тушить своё сознание. Тэ не смел рушить тишину, в которой Чимин находил анестезию, и просто пришёл к нему, чтобы увидеть, убедиться, его всё ещё кто-то ждёт. Когда они сидели на полу балкона, Чимин, затянувшись сигаретой, с сокрушением в голосе начал говорить:       — Не думай, что не могу собрать себя в одно целое. Знал на что шёл, я почти был готов к этому. Это пустяк, то, что внутри, оно проходит, я уже чувствую, — точнее, ни черта не чувствую.       Тэхён не хочет огорчать его словами, что это пройти никогда не сможет. Всегда наступает расплата за ошибки, чиминовская самая беспощадная, которая его до конца жизни в покое не оставит. Время — не лечит, оно всю память целиком и полностью не стирает, время — заставляет привыкать к боли. Хуже всего, что Чимин борется с правдой, пытается себя обмануть, только вот Тэхёна он не сумеет, ведь тот видит его глаза, и как никто лучше знает — их больше не изменить.       На похороны Чимин не собирался. Не видел смысла. Всю ночь он позволял лишь на секунду закрывать глаза, видя всегда маленькое лежащее тело в палате, внедряющееся под его веки. Когда с первым рассветом загремел гром, Чимин подорвался с дивана и начал быстро собираться. Тэхён не спрашивал куда он, просто вслед за ним надевал чёрную рубашку, не предполагая, каким образом он будет соскребать Чимина с асфальта, после того, когда он увидит, как в землю закапывают гроб.       Погода была отвратительной, самой пасмурной и дождливой за последний месяц. Всю дорогу, длившеюся примерно три часа, Тэхён делал то, что лучше всего умеет, поэтому не затыкался.       Чимину известно, что на этих похоронах он нежеланный гость, и вообще, убийцы не имеют права приходить на похороны своей жертвы. Припарковав машину в пятидесяти метрах, ещё какое-то время не решается выйти, а после, не удосужившись взять с собой зонтик, опирается позади на машину и смотрит туда, где его сегодняшняя казнь. Чимин не моргает, не говорит, не шевелится, будто вообще не дышит, голова у него совсем не соображает, а перед глазами всё плывёт, или же это от сильного ливня? Он непроизвольно тяжело дышит, будто его лёгкие слиплись. Закусывает нижнюю губу, почти прокусывая, смотрит расфокусировано на гроб вдалеке.       Вот видит, как Мин Даин, откинув зонтик, с протяжным воем бросается к мёртвой дочери, которую опускают в землю. Рядом стоит Юнги, в наручниках и под стражей. Чимин видит только его спину, но уже на таком расстоянии, будто чувствует, как внутри него всё обрывается, и не понимает, как тот ещё на ногах держится, как у того духа хватает наблюдать за этим. Ведь даже сам Чимин сейчас открыт, как никогда, его глаза полны горести, душа — стыда. Лишь бы туда никто не взглянул, лишь бы никто не чувствовал, каково ему.       — Ты ни в чём не виноват, — этот голос на Чимина никак не действует. Знает, Тэхён говорит то, что нужно, но не то, что поможет.       Ничего не поможет уже.       Тэхён не смотрел туда, было пару причин, похороны ему напоминали не самый лучший момент из жизни. Вторая — там была она. Он так сильно сжимал свои кулаки, чтобы бороться с желанием не развернуться и отыскать её в толпе, и был уверен, что найдёт меньше, чем за секунду. Боялся увидеть её слезы — это был бы для него, как красный флаг, он был самым слабым человеком на свете, в такие моменты точно бы побежал к ней. Но где-то там, на задворках сознания, так же понимает, что сейчас её кто-то обнимает, возможно даже Чонгук утешает словами и своим теплом. Поэтому Тэхён закидывается таблетками, желая упасть в бездну, чтобы не насиловать свои чувства и эмоции.       Когда гроб опустили в землю, Чимин впервые смог сделать еле уловимое движение. Этому была причина, потому что Мин Юнги заметил нежеланного гостя. Его лицо было безэмоциональное, опустошённое, но в глазах сумел прочитать: «ты отобрал её у меня». Это был самый болезненный удар, нанесённый братом Соры.       Чимин опускает глаза, растерянно смотря на разбивающиеся капли о землю, и он растекается следом, оставляя часть себя на этом кладбище, а после, переборов себя, быстро садится в машину. Грудную клетку словно тисками жмут, Чимин думал, что постигнет сладость на кончике языка, когда свершит свой план, он давится горечью, по-настоящему. Никак не сможет за всю жизнь расплатиться, и взгляд останется тем же — пустым, мёртвым, и с этого пути ему уже не сойти.       — Как ты? — через время спрашивает Тэхён.       — В порядке, — я не знаю, как с этим жить.       Натягивает улыбку на лицо, подбирая свои жалкие куски грязи, и пытается собраться в одно целое, чтобы никто не смог догадаться о его состоянии.       — Ты справишься.       В пространстве застряла слишком болезненная тишина.       Нет… нет, блять! В его душу уже вся гниль пробралась, что-то хорошее с него собрать уже не выйдет. И чтобы избавить его от всего, чтобы ему справиться, нужно вырвать сердце из грудной клетки, потому что оно Чимина презирает, оно заставляет издавать стоны боли, оно — теперь главный его враг. Ему «подлечиться» будет невозможно, от такого погибают медленно, но уверенно, но только внутри. Начать заново, вернуться в прошлое, ничего из этого он не сможет.       Жизнь Чимина остановилась в тот момент, когда он увидел искалеченное тело Соры в реанимации. Правда, что она никогда не была достойна такой жизни, и вовсе смерти, которую транслируют на каждом канале, со словами: «умерла от горькой любви сводного брата». А он заслужил именно такую, как сейчас, поэтому пусть принимает и привыкает.       Чимин улыбается, а после его лицо кривится, будто от самого смертельного удара, он резко сворачивает на обочину и давит ногой по тормозам. Тэхён, не удержавшись, плечом о дверь врезается, бросая взгляд на друга, который смеётся безумно, истерически, и начинает бить кулаком по рулю, пытаясь выплеснуть всё скопившееся в нём, что до самых кончиков пальцев пробралось. И в какой-то момент останавливается, замирает, будто его кто-то за горло схватил, а затем всё пространство пронизывает громкое рыдание. Если возможно, пусть он захлебнётся своими слезами, пусть сердце его тело разорвёт, но лишь бы не слышать о том, что он справится.       — Чимин…       — Да как ты не поймёшь, Тэхён, я не справлюсь с этим! Это я должен сидеть в тюрьме, я должен быть загребённым под землёй!       Чимин лихорадочно трусится, глотает слёзы и давится воплем. Ему так несносно, он так не хочет всего этого испытывать. Проклинает день, когда впервые встретил Сору, когда его больной разум решил идти до конца… для чего? Как оказалось, не для чего. Абсолютно.       — У меня есть хорошие таблеточки, — Тэхён встряхивает Чимина за плечи, пока тот пытается собраться, запихнуть своё состояние обратно. — Обещаю, они лучше всяких наркотиков — боль отпускают на время, иногда возникают приятные галлюцинации. Давай, ложись на задние сидения, я поведу.       Тэхён, пересев на водительское место, включает спокойную музыку. Опускает лобовое стекло, смотря на Чимина, который уставился в одну точку и не двигался.       — Ты всегда мне помогал, обещаю, я тебя не оставлю.       — Скорее всего, я знаю каково в аду, — и это неприятно осознавать, потому что из этого места, ещё никто не выбирался.       После, Чимин видел, как весь мир тонет в темноте, слова друга ускользали и у него всё меньше оставалось сил держать веки открытыми.       Выпал из сознания, и надеялся, что навечно.

***

      Тэхён поправляет свои тёмные волосы, открывавшие прямой лоб. Он выглядит сейчас на миллион, за это не стыдно ему душу продать, согласиться на любую авантюру, но, видимо, одна женщина этого не понимала.       Когда удивлённый почтальон, подойдя к веранде частного дома, обвёл его недоуменным взглядом, а после округлил глаза, заметив, что одна рука парня прикована наручниками к перегородке.       — Не обращайте внимания, не Вам мне объяснять, что такое ролевые игры, — подмигнул Тэ, взяв все принесённые мужчиной бумаги, поблагодарив и пожелав хорошего дня, начал их просматривать, останавливая своё внимание на каком-то модном журнале.       Сколько Тэхён уже стоит на этой веранде? Несколько часов? Он пришёл сюда, когда солнце садилось, а сейчас уже восходит. Но перед этим был в здании суда, чтобы как-то договориться с, отвечающей за дело Юнги, судьёй. Но, когда женщина услышала, что он намерен подкупить её, приказала охранникам не впускать его. Ким Тэхён упёртый, поэтому, найдя адрес судьи Им Хисон, пришёл повторно, но ей такое упорство не понравилось, ведь:        — Господин Ким Тэхён, вынуждена Вас предупредить, что на основании статьи 129 Уголовного Кодекса Республики Корея, дача взятки должностному лицу карается строго по закону. И я с особым удовольствием, надену на Вас наручники, — строго, не обращая внимания на обольстительную улыбку парня, приковывая одну его конечность. — Если Вы осознаете свою неправоту и больше не захотите даже произносить слова о подкупе, позовите и я отпущу Вас.       У него за всю ночь мышцы затекли, судороги хватали от холода, и когда в три часа ночи, через жалюзи на нём подозрительно сощурились женские глаза, Тэхён мило улыбнулся, доказывая, что он совсем не хочет осознавать наглядного урока. За всё время у него даже мысли не было звать судью Им. Однако опыт ночлега, зимой на улице, ему совсем не понравился, и он бы не хотел это повторять. Но если женщина останется непреклонной перед ним, готов поселиться на этой веранде, не смотря ни на что.       — У меня что, сегодня день рождения и исполняются желания? — слышит вдруг Тэхён уже почти забытый мужской голос.       — Гугу! — радостно воскликнул Тэ и, скрутив журнал в трубочку, ударил пришедшего по плечу. — Вот чертяка, я вправду заскучал за твоей мордашкой, — он протянул руку, чтобы ущипнуть того за щеку, но в ответ получил шлепок по ладони. — Ох, какая недотрога. Мне бы хотелось тебя расцеловать из-за долгой разлуки, но боюсь герпесом заразиться.       Чонгук в ответ лишь фыркает, осматривает дом, понимая, что проверять точно ли это тот, который ему нужен — нет потребности, если он встретил здесь этого самодура. Конечно, с Тэхёном ему пересекаться не хотелось, ещё больше стоять вместе. Но, смирив себя и свою неприязнь, приподнимает бровь, кивая на наручники.       — Это она слишком остро реагирует на взятки. Кстати, пару минут назад уловил запах яичницы, думаю, судья Им скоро будет выходить.       Гук осознает, что со своим предложением судье, постигнет участь Тэхёна, но на такой расклад он не рассчитывает, и уходить с «пустыми руками» не намерен.       — Той сумме, которую я ей предложу, она не вправе отказать.       — Навряд ли больше, чем у меня. Но помимо денег, у меня ещё обаяние имеется, — Тэхён, приложив ладонь к щеке и склонив голову на бок, мило затрепетал веками, надув губы.       — Такое обаяние, что она тебя приковала наручниками?       — Ну, вот видишь, — пошевелил рукой, чтобы наручники зазвенели. — Насколько хочет, чтобы рядом был.       Когда Чонгук не оценивает сказанного, Тэхён разочарованно выдыхает, переведя взгляд на опять раскрытый им журнал. На Чонгука смотреть невыносимо по причине того, что именно эти руки обнимают Миён, эти глаза могут открыто на неё смотреть, этот язык может говорить ей слова любви. У Тэхёна всё свербит от того, чтобы спросить, как она, говорит ли о нём? Пытается ли жить дальше без такого неподнимаемого груза, как он? Видит ли в её глазах облегчение?       — Ты пришёл ради Чимина, — вдруг выдаёт свою догадку Гук, сморщив нос.       Тэхён не отрывает своего внимания от журнала, потому что руки дрожат от скопившихся за секунду не самых лучших эмоций, и это далеко не из-за заданного вопроса, это всё из-за навязчивых вспыхнувших мыслей.       — Я здесь, потому что у Юнги может и лицо бывшего судимого, но ему там не место. Здесь, потому что он для Миён поддержка, в отличии от тебя. И да, я здесь из-за Чимина.       Разговор сам по себе оборвался. Каждый надолго задумался о своём. Тэхён одной рукой хлопает себя по карману, и увидев, что у него совсем пустая баночка из-под таблеток, понимает — если его здесь оставить прикованным ещё на пару часов, зрелище предстоит с его участью не самое лучшее.       — Ты что… чем-то болен? — заламывает хмуро брови Чонгук.       — Ага, мне осталось жить каких-то жалких два месяца, — на полном серьёзе ведает, а после, заметив окаменевшей вид парня, прыскает со смеху. — Не переживай, от этого ещё никто не умер, — совсем чуть-чуть кривит губы, демонстрируя улыбку. — Сделай маленькое одолжение, скажи мне… как Миён?       — Я рад, что ты её отпустил, — видимо, одолжение было слишком большое, если такой ответ.       — Вот же, мелкая паскуда, — Тэхён журнал бросает в Чонгука, который попал ему в плечо, младший только удивлённо приподнял брови. — Отпустить и оставить — это разные вещи, в моём понимании.       Чонгук не понимает, что за собой несут эти слова, но от размышления его отвлекает звук открывающейся замочной скважины. Тэхён, развернувшись, прикладывает свободную ладонь к сердцу, когда перед ним появляется взрослая женщина в деловом костюме, в бежевом пальто нараспашку, и небольшой сумкой для документов на изгибе локтя.       — Судья Им Хисон, как Вы великолепно выглядите! Ваша красота, оставшаяся в моей памяти со вчерашнего дня, единственное, что грело всю ночь.       — Ещё один, — недобрый взгляд остановился на Чонгуке, а лесть Тэхёна была проигнорирована. — Вам что, молодые люди, свобода в край осточертела?       — Простите, — начинает Гук, тут же встрепенувшись, но холодный взгляд судьи Им заставляет его замолчать.       — Не прощаю, поэтому не стоит продолжать, — женщина, подойдя к Тэхёну, расковывает наручники.       — В этом случае, можете не прощать меня за нескромный и, возможно, грубый вопрос, — потирая запястья, Тэхён быстро идёт за женщиной, которая направилась к своей машине. — У Вас есть сердце? — судья нажала кнопку на ключах, и когда автомобиль разблокировался, Тэхён тут же перекрыл собой двери к водительскому месту.       — За двадцать лет своей работы я его лишилась сотни раз, дайте пройти, — кивая за спину молодого парня.       — Не говорите так, Вам пришло письмо о каком-то кружке для вашей дочери, — вынув из кармана конверт, говорит Тэхён, а женщина, нахмурив брови и выдернув из его рук, прячет в свою сумку.       — Ким Тэхён, попробуйте сказать ещё слово и я прикую вас с наружной стороны машины, и буду волочить ваше тело к самому полицейскому участку.       — Я всё-таки попробую. Уверен, Вы любите свою маленькую дочурку, простите, я через окно заглядывал в Ваш зал и видел множество детских игрушек. Вот только представьте, Ваш муж развращал Вашу дочь, чтобы Вы сделали?       — Я ознакомлена с судимостью гражданина Мин Юнги, — женщина складывает руки на груди, подозревая, что всё же кого-то сегодня нужно будет отвести в участок. — Не давите на жалость. Знаете, сколько уже таких прошло через меня?       — Мин Юнги совсем другое, — грубо отрезал Тэхён. — Его младшая сестра умерла, Пак Чимин… косвенно был причастен к этому. Юнги нельзя осудить за то, что он пытался защитить свою сестру, наказав отца, которому закон не писан, и тяжкие телесные повреждения, нанесённые Пак Чимину за то, что он обесчестил его сестру на глазах у миллионов людей, после чего она… В общем, я понимаю, поступок Юнги ужасен, нельзя на это закрывать глаза, но что делать, если правовые органы не имеют власти над тем, что сделали с его сестрой? Вы серьёзный человек, слов на ветер не бросаете, но и я уверяю Вас, что мою наглую мордашку Вы будете видеть каждый день. Готов быть прикованным у Вашего дома вечность, если потребуется. Посадите? Я найму людей на воле, чтобы они, приклеив фотографию моего лица на своё, преследовали Вас каждый день, дабы Вы хоть как-то поспособствовали тому, чтобы срок Мин Юнги уменьшили.       Судья Им Хисон на секунду задумалась, а следом, улыбнувшись, легонько похлопала парня ладонью по щеке.       — У Вас симпатичное личико, Ким Тэхён, пожалуй, нанимайте больше людей на воле, — а после этого уверенно отодвигает несопротивляющегося, взявшись за ручку двери автомобиля.       Тэхён челюсть сжимает, всё своё негодование пытается затолкнуть обратно, но как жаль, что его эмоциональный вспыхнувший фон, никакая таблетка сейчас не сможет заглушить, поэтому резко дверь обратно закрывает, сощурив свои глаза, пренебрежительно смотрит на возмущённый вид женщины.       — Всё же Вы бессердечная сука, — Чонгук на заднем плане давится воздухом, а Тэхён презирает одним взглядом, смотря уже на спокойное выражение лица судьи Им. — Уверен, Вы засудили много невиновных людей и прекрасно знали об этом. Возможно, хотели как-то поспособствовать этому, но на свой возраст, Вы всё равно мелкая трусиха, которая боится что-то сделать, поэтому только и можете выносить несправедливые приговоры, и бить молоточком по окончании. Простите, но я искренне желаю Вам, чтобы кого-то из Ваших любимых людей судила ни за что точно такая же стерва как Вы, и даже Ваши унижения ничего бы не приносили, а после Вы бы вспоминали всех несправедливо осуждённых, с желанием вернуть время назад. Но ничего не выйдет, Вы бессильны.       — Судья Им, простите его, он, — Чонгук резко замолкает, когда женщина, не отрывая взгляда от разгневанного парня, поднимает руку в знак молчания.       — Вы нереально смелый парень, Ким Тэхён. Назвать меня, главную судью Сеула: сукой, трусихой и стервой… похвально, — судья, ударив сумкой преграждающую руку Тэ, всё же садится за руль автомобиля, но прежде чем закрыть дверь, говорит: — Если Мин Юнги признает свою неправоту, он сможет выйти через три года по условно-досрочному освобождению за хорошее поведение, это единственное, что я могу сделать, — и хлопок двери.       — Ты сумасшедший, — обескураженно произносит Чонгук после того, как до него дошла суть сказанного.       — Нет, я просто слишком обаятельный, Чон Чонгук, даже для старых женщин.

***

      

Не станет тебя, не будет существовать меня.

      — Судебное разбирательство объявляю открытым, рассматривается уголовное дело по обвинению Господина Мин Юнги в совершении преступления предусмотренного частью 1 статьи 257 Уголовного Кодекса Республики Корея. Секретарь, доложите о явке судебного заседания.       Юнги в сплошной прострации. Смотрит на свои запястья, закованные в наручники, там полоса красная, кровь запёкшаяся. Неприятные воспоминания месяцем назад ему не удаётся забыть, в тот момент он почувствовал, как начал рушиться весь мир, трещать по швам, и вместе с ним он сам.       «Ваша сестра скончалась сегодня утром», — он давился воздухом в течении нескольких секунд, хоть казалось, что целую вечность. Его не постигло состояние горя или шока, это было что-то другое, но уверен — людям непозволительно испытывать такое. Он в тот момент начал крушить всё, что попадалось ему под руку в камере, его пытались успокоить сначала словами, а после били по ногам дубинками, чтобы хоть как-то унять его пыл. Единственное, что помогло — это какой-то укол, от которого Юнги не чувствовал своего тела, а вот боль внутри всё продолжала нарастать. Не хотел верить этим лживым словам. Это не его действительность, только не с ним. В нём, внутри, ещё есть сестра, он чувствует её, они — единое целое, она всегда рядом.       Всегда была…       — Подсудимый Мин Юнги, встаньте. Признаете ли Вы свою вину и понимаете, что дело рассматривается в особом порядке?        — По закону — да, но по своим личным моральным устоям — нет.       «Нам очень жаль, примите наши соболезнования». Жаль? Никому не жаль, никто не поймёт, каково ему.       Юнги лишился всего.       «Её нет» — странные, жестокие слова, не помещающиеся в сознании — вот почему его сердце изнемогало от неизвестной хвори.       Помнит, как впервые держал маленькую сестру у себя на руках, а после резкий обрывок, и вот, он похоронил её в землю. Им друг без друга нельзя, Сора была частью его души, которую он больше не сможет вернуть себе, они были связаны невидимыми нитями, а сейчас, вокруг только обрывки от них.       Люди говорят: «всё к лучшему», «так должно быть», «такова жизнь» — нет, не лучше, не должно быть, какая, к чёрту, жизнь?       — Я спровоцировал гражданина Мин Юнги, его вины не признаю перед судом, — в разум пробился этот раздражительный голос. Он глаза не поднимает, не хочет смотреть в его лицо, боится, что вырвет посреди зала суда. — Я прошу суд не брать мои побои под рассмотрение для вынесения приговора.       Юнги, сидя в камере, ждал, он вправду, как ума лишённый, ждал, что придёт Сора. Она ведь приходила, когда ей было плохо, засыпала в его руках.       Всегда приходила.       Сестра не могла его оставить, точно, как и он её. Юнги ждал целую неделю, смотря на выход через решетку, вздрагивал каждый раз и подрывался с места, когда слышал скрип дверей. Придёт, обязательно придёт. Ещё минуту, пару дней, целый год — она войдёт, и он сумеет обнять Сору, плевать, что между ними будет решётка, Юнги больше не отпустит, будет повторять о том, что она не сможет восхищаться его силой, если её не станет.       Ждал-ждал-ждал.       Спустя месяц, Юнги понял, к нему не придёт сестра. Теперь только воспоминания, это всё, что у него осталось.       Всегда.       Больше никогда.       — Хочу сказать в защиту обвиняемого…       Скажите, что она жива, тогда он сам с себя, навешенные им же, обвинения снимет, потому что если Соры нет, он готов за это отсидеть пожизненное, ведь его жизнь и так в неволе без неё.       «Мы с тобой наконец-то заслужили быть счастливыми». Заслужили, но, видимо, кто-то не был с этим согласен.       Он сидел неподвижно, словно утратил всякий интерес к происходящему. Его эмоции атрофированы, не знает никакой жизни и не видит другого пути. Он застрял в бесконечном кругу, где только боль и пустота.       — Господин Мин? — рука на плече вырывает его из прострации, он осматривает судебное помещение: в зал вошла судья и все присутствующие тут же встали, и только Юнги с опозданием приподнялся.       — На основании изложенного, суд приговорил Мин Юнги признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 257 Уголовного Кодекса Республики Корея и назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы, без ограничения свободы, а также, в соответствии с частью 6 статьи 74 Уголовного Кодекса Республики Корея отменить Мин Юнги условное осуждение по приговору нанесения тяжких телесных повреждений родственнику по прямой восходящей линии, вынесенным в Пусане, и путем частичного сложения наказаний по совокупности приговоров, окончательно к отбытию Мин Юнги определить наказание в виде пяти лет лишения свободы без ограничения свободы, с отбыванием наказания в колонии общего режима содержания. Осуждённый Мин Юнги, Вам приговор суда понятен?       — Да, — Юнги, не слыша сказанного, продолжает находиться в какой-то глухоте.       — На этом судебное заседание закрыто, — сильный удар судебного молотка разнёсся по всему помещению.

Спустя 6 месяцев.

      Наверное, странно признавать, что родным местом может стать кабинет психотерапевта? Тэхён за всё эти месяцы, когда Сокджин переехал на постоянное место жительства в Сеул, уже успел прикипеть сердцем к этому месту. Ему здесь просто, ничего не давит, никто не травит словами, не смотрит с пренебрежительностью. Может, потому что здесь его ждёт человек, давший веру в то, что он такой же, как все люди? Вообще, если не брать во внимание то, что он его психологическое состояние поддерживает, этот мужчина ещё много в чём ему помогал. Например, когда его состояние было в фазе депрессии, после окончания сеанса звал Тэ пропустить пару бутылочек безалкогольного пива, и во время посиделок Тэхён понимал, нашёлся тот самый, кто сможет его переговорить. Сокджин даже помог ему квартиру найти, чтобы он перестал скитаться по отелям. За столько времени у Тэхёна наконец-то появился свой дом, а не временное место жительства.       — Знаете, как человек живёт без смысла и с психологическими отклонениями? — спокойно задаёт вопрос Тэ, лёжа на диване и смотря на новую лаву-лампу, которая скоро дополнит его коллекцию на полке. — Никак, — заканчивает, осознавая, что время сеанса подошло к концу.       — Ты должен быть счастлив, что стабилизировал своё психическое состояние, ты проделал большую работу, я горжусь тобой, Тэхён.       — Счастлив? Да у меня скоро рот порвётся от улыбки, вот, как я радуюсь, — саркастически смеётся. — Я часто вспоминаю, как было сложно тогда… но знаете, я бы вернул время назад, там, в обломках человечности и гнили, было самое важное для меня.       — Тебе нельзя постоянно уходить в воспоминания, ты в них потеряешь себя.       — Я уже давно, поэтому неважно, — отмахивается рукой, будто совсем обыденную вещь говорит.       — Приходи к нам завтра на ужин, — Джину смешно наблюдать за тем, как Тэхён счастливую улыбку в себе давит, вот только глаза не контролирует, поэтому опускает в пол, чтобы блеск не был замечен. — Мэй хочет запечь утку, говорила, что ты прошлый раз был без ума от неё.       Тэхён уже не может сосчитать сколько раз был у Сокджина дома, и как он всегда с нетерпением ждёт приглашения. Уже начинает перебирать у себя в голове, что принести детям, которые, по какой-то непонятной ему причине, его вечно ждали. И даже если не брать во внимание, что он к ним приходил не с пустыми руками, стоило ему только появиться на пороге, двое дочерей доктора Кима, хватая его за руки, тянули в комнату, чтобы тот поиграл с ними в «пикник». Тэхён до сих пор с улыбкой на губах вспоминает, как четырёхлетняя Наби заставила его есть пластиковый виноград. И самой большой его радостью была девятимесячная Чанми, которая почти до слёз смеялась, когда он для неё смешно корчил лицо, и когда тянулась к нему своими маленькими ручками его сердце в груди трепетало. Тэхён любил этих детей, а ещё у него внутри зарождалось желание в дальнейшем иметь своих, только вот для него это казалось чем-то нереальным. Ведь, кто захочет заводить семью с психологически больным человеком? Хоть и главная причина крылась совсем не в этом, Тэхён просто не хотел об этом думать, потому что с этим приходит хандра тоски.       — Как-то странно, что другом становится твой лечащий врач? — этот вопрос он задаёт сам себе вслух, и после быстрого размышления, кивнув, взглянул на Сокджина. — Приду, обязательно приду.       — Чимина возьмёшь?       — Серьёзно? — не верит в не покидающую надежду доктора Кима. — За все разы, он сколько раз пришёл? Нисколько. Он Вас на пушечный выстрел не подпустит, в себе копаться не позволит.       — И как он сейчас?       — Никак, точно как и я. Но у него есть хороший друг, поэтому не беспокойтесь, — подмигнув и попрощавшись, Тэхён покидает кабинет.       Все эти месяцы — сплошной сон, Тэхён вроде бы живёт, функционирует как все, но понимает, что находится в полном забвении. Когда он забывается и его окутывают болезненные душевные спазмы, колотя его мозг всмятку, с ним находится всегда единственный, не покидающий его человек — лучший друг, Пак Чимин.       С какой бы Тэхён стороны к своей болезни не подходил, плюсов никогда не видел, но всё же появился один — Чимину это позволяет отвлечься, потому что копаться в себе он не позволяет, когда вдруг состояние друга становится шатким. С какой бы высоты Тэхён не слетал — Чимин всегда его ловил. Куда бы Тэхён его не посылал и не желал смерти в порывах безумия, он протягивал руку спасения. Если Тэхён посмеет сдохнуть, Чимин его с того света вырвет и зарядит кулаком со всей силы в сердце, чтобы оно училось стучать даже с болью. Если Тэхён умрёт, он не видит смысла находиться в этом мире, потому что это единственный человек, который у него остался. Чимин всегда мог освободить его от оков больного разума, протягивал ему руку помощи и жертвовал собой. Тэ не может бороться со своими норовящими идеями — и он так благодарен Чимину, что тот удерживал его, даже пару раз кулаком получал в челюсть, но не психовал и не отбрасывал. У Тэхёна сомнений не возникает, что если ему вдруг понадобится пересадка какого-то органа — Чимин будет первым, кто станет донором без раздумья. Готов на всё. Тэхён не знает, подозревает ли тот, что он также готов ради него на всё, возможно, даже больше.       Без смысла жизнь никакая, вот почему сердце его капризничает, вот почему в глазах его много печали. Не было ни дня, чтобы он не думал о Миён, ни одного, чтобы он не хотел сорваться с места и бежать к ней без оглядки. Ему порой стыдно думать о ней — нельзя, он оскверняет её своими мыслями, но его нервы унывают и никому не под силу оборвать это сумасшествие.       Тэхён, зайдя в квартиру, вдыхает забытый воздух. Ему противно вспоминать, каким жалким он становится, когда думает о ней, но сплошной хаос в помещении не даёт стереть это из памяти. Возле ног валяются разбросанные книги и осколки вазы. Снимая пиджак, он матерится под нос, когда спотыкается о перевёрнутый стул. Помнит, как вчера кричал в ладони, сжимая свой рот, чтобы подавить искажённое сердце. Пытался не захлебнуться от собственных слёз в душе. Тэхён испытывал самую страшную головную боль, которая, видимо, не отпустит больше. Это хуже его душевной болезни, это нескончаемая мука, в которую он нырял — всё это до такого отвратного профессионализма измотало его тело и душу. Он не говорит Джину, но приём транквилизаторов, наверное, не слишком хорошо влияет на его организм, но справляться по-другому пока что не научился, и если доктор прознает об этом — запретит ему медикаменты, и шансы противостоять будут равны нулю.       — Я уже заебался разгребать после тебя этот бардак, сам прибирайся, — Тэхён слышит сиплый голос, включает свет и видит, лежащего на диване Чимина, закрывающего локтем глаза, а на полу возле него валяется альбом, в котором всегда воплощались эскизы к новым коллекциям.       — У нас что, гражданский брак? — фыркает Тэхён, ударив того по ноге, а после, подняв его альбом, садится напротив в кресло, перелистывая страницы, которые до единого перечёркнуты множество раз. — Где ты был вчера? — спрашивает, отложив альбом.       — Я снова не услышал слова прощения, — смеётся искажённо, забирая руку с глаз, а Тэхён пытается болезненно не скривиться, от увиденных лопнувших сосудов на глазах друга.       — Прекрати ездить к ней.       — Я и не хочу. Просто каждый раз оказываюсь перед её могилой, не помня, как ехал почти целых четыре часа, — Чимин, будто получает пощёчину, быстро одумывается и с улыбкой продолжает: — Когда назад ехал, бензин закончился на пустой трассе, мне пришлось ждать эвакуатор почти всю ночь, потому что я непонятным путём поехал… Мне даже одна женщина предлагала «заработать» на бензин, только вот не знаю можно ли этим гордиться. Хотя, какая гордость? Я — блядь, у таких чувств никаких нет, прости, часто забываю про свой статус. Поэтому, чтобы убедить себя и до конца прилепить этот ярлык, переспал с ней, но кончить не получилось, я выбежал из машины, чтобы проблеваться… от себя, а не от неё, конечно же. Ещё к отцу заезжал, он был слишком пьяный, но ему хватило сил, чтобы меня прогнать, — усмехается. — В моей семье теперь два алкоголика. Только вот понять не могу, он упивается из-за того, что будущее с Дарим не сложилось, или из-за сына такого ублюдочного? Нужно будет порассуждать над этим вопросом, или на прямую спросить.       Конечно же, Чимин надеялся, что после всего сказанного не последует вопрос, проблесками виднеющийся в тэхёновских глазах. Впервые его расстраивает то, что Тэхён его слишком хорошо знает, когда слышит следующее:       — Чимин, ты вправду её не любил?       — Как думаешь, в мёртвого человека возможно влюбиться? — с едкой сухостью в голосе. После какой-то непонятной секундной тишины, улыбается, занимая сидящее положение на диване, разминая шейные мышцы. — Забей, я плохо спал, чушь порю.       Чушь, конечно же, так проще назвать реальность, которую отвергаешь. В разгроме, на полу под ногами, Тэхён видит сжатый рисунок, подхватив его кончиками пальцев, раскрывает и видит им нарисованные глаза, способные прощупать, проникнуть замертво в его нутро, проворачивая всё в нём. Воспоминания — ртуть, проникают, отравляют, а регенерировать после этого никакой участок не может.       Выпускает с ослабленных пальцев листок, и сильно сжимает рот ладонью, уставившись на валяющийся клочок бумаги.       Не думать-не думать-не думать.       Найти наконец равновесие. Пробивать, отодрать от себя, вцепившиеся в него живые эмоции.       — Давай выпьем чего-то легкого, немного развеемся? Клуб, лофт, хоть что-то? Ты как… Тэхён!       Голос Чимина звучит уже где-то приглушённо за плечами. В крови всё бурлит, сердцу слишком тесно в грудной клетке. Ошарашенные лица прохожих сливаются, перед ним только нужные ему сейчас глаза. В горле саднило от тяжёлого дыхания, и только через время к нему пришло осознание, что он сорвался на бег. Всё, что в нём сейчас есть — желание быть рядом. Разве он может этому сопротивляться? Мысли и идеи быстро возникали в голове. Их было слишком много для него одного, не понимал, что делать, а что  нет, не мог сосредоточиться, но знал лишь одно.       «Сейчас, к ней, быстро!», — у него от этого мозг гаснет, и будто за раз все нейроны выгорают бесследно, из-за чего ни один его эндорфин не вырвется, чтобы оживлять чувство счастья. Его печаль, кажется, ещё с того дня запечатала навсегда, когда в последний раз видел её глаза.       Тэхён падает на асфальт, и он чувствует, как крепкие руки не дают ему освободиться, ему только и остаётся безжизненным трупом лежать, с вырванным сердцем, и молить его отпустить.       — Выпусти, сука! — кричит Тэхён, пытаясь вырвать своё тело, ударить затылком лицо Чимина, но всё бесполезно, поэтому его щека бессильно прикасается к холодному асфальту. — Она звала меня, звала, пожалуйста, дай её увидеть!       Чимин говорит, что горечь внутренней пустоты уйдёт на рассвете, но с каждым лучом солнца нового дня, она усиливается сильнее.       В последний раз, можно он скажет, как сильно её любит?       Достаточно.       Если и умирать, можно на её руках?       О такой смерти можно только мечтать.       Хотя бы взглянуть ещё раз на её улыбку, чтобы согреться?       Можно только забыть.       Но ведь не существует такой вселенной, в которой Тэхён смог бы её забыть.

***

      Тюрьма — исправительная система, как жаль, что исправлять она действительно не умеет.       Любого человека, ничего ему не объясняя, можно посадить в тюрьму, и где-то в глубине души он будет знать за что. Юнги знает, что отбывает срок не за отца и Чимина. Он сидит из-за своей сестры.       Эта тюремная камера олицетворяет его душу. Пусто, сыро и холодно. Юнги старается не думать много, а это сложно, когда вокруг тишина. Даже если разум берёт под контроль, в ушах смех сестры, её голос. И когда зажмуривает глаза, и закрывает уши — видит, как гроб закапывают в землю. Каждый день он травится ещё сильнее. Юнги держится, потому что ещё есть для кого, потому что не хочет, чтобы Сора наблюдала за ним таким, ведь знает — такого сломленного брата из-за её смерти, она бы не хотела.       Но есть безапелляционные моменты, когда его порицает чувство необходимости в нём у других. Юнги писали много писем, даже присматривающий за ним всегда издевался над тем, что за все годы его службы впервые видит, чтобы осуждённый пользовался такой популярностью. От Миён было наибольше писем, она вечно начинала с возмущений, что не может ему передать нормальной еды, а заканчивала тем, что отсчитывает дни до законной встречи с ним в тюрьме и его полного освобождения, уверяла, что эти дни отмечены у неё самым ярким цветом в календаре, и с трепетом в сердце ждёт их. Ещё она с каждым письмом оставляла их совместные фотографии.       На письмах Джихи он всегда видел, пропитанную слезами бумагу, это он понимал, когда видел размытые чернила. Она писала, что держится, что он гордился бы её силой. С каждым новыми письмом, находила новое обозначение их чувствам, и всегда добавляла: «нет, всё же это нельзя описать жалкими словами».       Была даже парочка писем от Чонгука, всегда короткие, но не менее значимые для него, потому что только он мог говорить правду, например, что Джихи вправду сильная, но грусть в её глазах въелась намертво. С Миён было сложнее, она не пыталась строить что-то из себя, но и открываться не думала. Чонгук был уверен, с Юнги она была бы искренней, он бы смог помочь, а с него пользы было мало, стыдно даже писать о его плачевных стараниях, приносившим совсем ничего.       Сегодня Юнги пришло новое письмо: отправитель Ким Тэхён. Не мог скрывать улыбку, когда раз в месяц получал письма от него, и именно его были самыми большими. Юнги даже мог вспомнить собственный смех, который, казалось, изжил себя. Тэхён упоминал всё, что происходит, но никогда не говорил о Чимине. Даже зачёркнутое множество раз слово на белой бумаге, знал — там нет этого имени. Юнги не простит этого человека, но и закалять себя чувством мести в этой серой камере — не намерен. Его жизнь слишком ценна, чтобы топить её этим жалким чувством, ведь кому, как не Пак Чимину, знать о словах «безоправданная месть». «Привет, мой уголовный лысый дружок. Когда пишу тебе, чувствую себя какой-то брошенкой, поэтому давай там веди себя хорошо, чтобы раньше выйти. Как думаешь, я могу пользоваться статусом друга осуждённого? Нужно как-то испробовать. Знаешь, только понял, что ты всё же на личико сладенький, надеюсь, что это никто не заметил из твоих сокамерников, но, на всякий случай, не задерживай зрительный контакт, воспримут ещё, что заигрываешь. Если что, отпугни там словами о герпесе и всяких венерических болезнях. Но если вдруг сам сгораешь от воздержания, имей ввиду, у меня есть пару моих провокационных фотографий, я, конечно, приберёг их для судьи Им, но всё же, дай знать. О вопросе твоём, нет ли там у тебя скрытых психов, спешу обрадовать — нет, единственный на свободе, и поверь, на данный момент я особо недееспособен. Ещё, здесь на воле, совсем не круто, мне иногда даже завидно. Я бы пришёл к тебе на свидание, но сам понимаешь, лучше тебе проводить время с более драгоценными тебе людьми. Твой не лысый и не заключённый дружок.       Юнги откладывает письмо на стол, где таких уже за сотню. Опирается спиной о прохладную стену, уставившись в пустоту. В камере у него собственные демоны, которые играют по жёстким правилам, и никогда не прощают его за малейшую слабость. Лишь когда к нему приходит кто-то, может отвлекаться и видеть солнце, за пол года ни разу не навестившее его в камере. Его греют глаза Миён. Он тает от прикосновений Джихи. Родной, живой голос матери — успокаивает. Может улыбаться, от чего больно бывает, потому что в дикость, ведь, кажется, его лицо давно исказилось в страхе с того ужасного дня.       — К тебе посетитель, Мин, — оповещает его надзиратель, дубинкой ударив по решётке.       Он довольствовался малым, один или два раза в месяц положенных свиданий — был благодарен хотя бы за это.       Юнги потирает запястья рук, смотря через плечо, как охранник покидает небольшую комнату. После переводит взгляд на девушку, такую всегда безгранично красивую, с глазами светящимися только с ним и улыбкой не сходящей в его присутствии. Джихи его обнимает, вся дрожит от приятных переполняющих эмоций, а Юнги пытается вобрать в себя всё, что внутри она берегла на каждую встречу с ним, и согреться этим принесённым ею солнцем.       — Как ты? — вдыхая запах свежести, потому что в камере только сырость.       — Устала быть без тебя, — как всегда, всё тот же ответ.       — Немного, ещё совсем немного, — приподнимает её за подбородок, целует сначала в лоб, нос, уголок губ, а после впивается губами в страстный поцелуй, с каким-то отчаянием и немым обещанием.       — У меня один день без тебя считается за вечность, — прижимается опять, не в состоянии больше отпускать, и боится, что скоро его опять закуют в наручники и уведут, разделяя их.       — Когда я выйду, постараюсь хоть как-то откупиться за потраченное время без меня.       — Тогда меня все твои близкие возненавидят, потому что я от тебя отойти больше себе не позволю.       — Это самая прекрасная угроза в моей жизни, — приглушенно смеётся.       Джихи без грусти не может смотреть на него, хоть и пытается, а всё потому что знает, вернуть того Юнги ни за что не сможет. Он в тот день похоронил себя возле сестры. Но она никогда не откажется от любви к нему, каким бы он не был. С каким бы угасшим взглядом и исполосанными ранами на сердце — она никогда его не посмеет разлюбить, мысль об этом была слишком ужасной, чтобы даже подумать.       Она это знала, и сам Юнги не мог отрицать этого.       Каждую вселенную внутри их очень легко было уничтожить. И, возможно, так, что никакого чуда бы не произошло, и никто не смог бы перекрыть кислородную трубку боли. Но вопреки всему, там, где были дотла сожжённые пустыри, всё равно оставались неистребимые следы. Это заставляет встречать новый день, из-за этого хочется бороться, выстраивать новую вселенную, или же просто возобновить старую.       Юнги будет жить, потому что это большой подарок, и то, что ему ещё нужно сидеть два года и шесть месяцев — пустяк, по сравнению с тем, как отплатила его сестра, и если они были, как одно целое, он будет жить за двоих. Не так полноценно, как могло быть, но он будет пытаться.       Ради неё, ради них.

спустя 3 месяца

Почему тебя так до изнеможения много внутри меня?       Главное в этом мире — самореализация. Миён, наверное, какая-то неполноценная, потому что реализовать себя с каждым разом, как счастливый человек, всё сложнее. Она заразилась собственными сомнениями, ведь вокруг неё все месяцы — одна пустошь. Всё чаще она возвращается в прошлое, точнее, в то новое, что сумел построить Тэхён за месяц, и в такие моменты она понимала одно — тогда она на самом деле жила. Душевные ожоги из-за чужой любви, как оказывается, не затягиваются. А её любовь не успела преобразиться во что-то прекрасное, осталась замкнута в ней, ей не дали свободы, только и могла задыхаться в словах, которые не может произнести, которые уже некому.

Ты, наверное, не поверишь, но… мне тебя до безумия не хватает.

      Тэхён застрял внутри неё, и как бы через насильную пытку не пыталась вырвать его из себя с корнем — ничего не выходило. Она думает, что глупость, но… её без Тэхёна нет. Ничто не пошло к лучшему, Миён не двигается дальше, она застряла в воспоминаниях, в том месяце, когда влюбилась. Влюбилась в человека, который в конкретный момент оборвал её жизнь, но подарил новую, совсем неизведанную, безумную и… в придачу с собой. Миён все восемь месяцев пыталась убедить себя, что она сможет жить заново, собрав себя по кусочкам. И если её ум твердил, что всё правильно, она на верном пути, сердце говорило об обратном, оно не принадлежало ей, оно испытывало, кажется, всё, что тэхёновское, когда она пыталась отторгать его от себя.

Я так сильно влюбилась, что моментами просто ненавижу себя.

      Она ни разу за всё время его не видела, и Миён, наверное, благодарна ему за это. Потому что она не знает, как бы себя повела, увидев его: разрыдалась бы со словами, чтобы вернул её прошлую, которую знала, как существовать без него, или же просто упала бы в его руки, чтобы начать реабилитацию за все месяцы, в которых была совсем одна.       Миён не обговаривала Тэхёна ни с кем, эта тема была запретной, боялась кому-то признаться, что она не знает, как справляться без него. Складывается ощущение, что всё её существование потеряло вкус, будто она потеряла главный… смысл.       В Сеуле было слишком сложно, но Миён стала настолько сильной, благодаря ему, что продолжала двигаться дальше. Днём она была обычной, возможно, такой, какой её привыкли видеть, потому что так нужно было. Лишь по ночам Миён слышала его голос, звавший её по имени, в такие моменты она смотрела в потолок, чувствуя горячие слёзы, скатывающиеся к вискам, пока она скребла ноготками грудную клетку, где сердце невероятно жгло.       Миён не нужен был тот Тэхён, которого она впервые видела — никогда такого не примет. Она лишь вспоминает его настоящего, оказавшегося очень необходимым. Не важны были его внешние качества, ни вечные подарки и приятные слова — не это всё заставило нуждаться в нём. Миён всего лишь хотела быть рядом с ним, обнимать его, когда болезнь забирает его здравый рассудок, и просто не давать ему чувствовать, как он рассыпается, а вместе с ним и она.       Когда только начались летние каникулы, Миён собралась сразу ехать в Пусан, и, спускаясь в подъезде по ступенькам, заметила надпись, о которой говорил Тэхён: «Пока живу, люблю», но в которой она заметила поправку, точнее, дописанное: «всё ещё».       Пусан Тэхён тоже наполнил воспоминаниями. Каждый раз, сидя за столом с семьёй, она вспоминала его горящие глаза в тот совместный вечер в её доме. На причал она не ходила, там он тоже разбросал каждую частичку себя. Всё, абсолютно всё, напоминало о нём. Ночами, когда она лежала в своей комнате, потерянная, безжизненная, ждала того, кто склеит её разорванное сердце. Но никто не приходил, а Миён всё не переставала ждать.       — Миён, — от сортировки старых книг в её шкафчике, отвлекает мать. — Там тебя на веранде кто-то ждёт, — от счастливых глаз женщины и улыбки, внутри всё будто падает вниз.       Миён знает, что здесь, в этом городе, её никто ждать не может. Только… у Миён непонятная дрожь в груди, из-за чего она пересохшие губы облизывает. Он не может, им нельзя, он бы не допустил этого, но если «да», пусть больше не смеет просить его прогнать.       Стряхивает руки от возможной пыли из-за старых книг, не понимает в какой момент сорвалась на бег, совсем не удосужившись обуться, поэтому нагретые деревяшки под стопами немного покалывали её ноги. Миён щурится от яркого солнца, а после его перекрывает высокий силуэт. Из груди выходит выдох, не то с осадками неоправданных надежд, не то из-за скопившегося счастья.       — Чао, — задорный мужской голос разрывает секундную тишину.       Чонгук возмужал ещё больше, кажется, стал шире в плечах, а ещё ему очень шёл загар. Его глаза приобрели какой-то цветочной яркости, хоть всегда имели тёмный цвет. Улыбка всё такая же — заражающая и окутывающая в тепло. Миён округляет глаза, замечая, что из-под рукава белой футболки виднеются татуировки, что расходятся до самой тыльной стороны ладони. И когда Гук сгребает её в свои объятия, она ещё будто не верит. Миён не видела его четыре месяца, а такое чувство, что целую вечность.       — Ты сумасшедший, — выдыхает сбито Миён от того, что её сильно сжали, и она, не веря, проходится по руке парня с разными красивыми рисунками. — Это ведь совсем не: «одна маленькая татуировочка», — цитирует написанные им слова месяц тому назад. — Скажи правду, ты ввязался в компанию итальянской мафии?       Чонгук смеётся и, приподняв её над землей, ещё сильнее обнимает, говоря о том, что не понимает, как выдержал их разлуку. Миён немного не по себе, ей стыдно за то, как они виделись в последний раз. Ей кажется, что её даже передёрнуло в момент воспоминаний и, видимо, не её одну.       Чонгук прилетел с Миён в Чивитавеккью, на давно обещанный ей недельный отдых, чтобы та хоть немного отошла, чтобы этот итальянский городок согрел её угнетённое сердце. И когда, вернувшись в домик после покупок продуктов, не на шутку испугался, не застав Миён на месте. Она не владеет языком, не ориентируется в этой местности, ко всему, Гук знает об упорстве мужского пола этой нации к девушкам, поэтому без раздумий отправился на поиски.       Нашёл он Миён спустя полчаса на пляже, сидящую на песке и наблюдающую за закатом солнца.       — Миён? Я так испугался за тебя, — касается её плеча, а она вздрагивает, будто от мощного разряда тока. — Это я, — он руки поднимает, поражаясь тому, как она на него смотрит, будто он несёт для неё угрозу…       — Я… я, — она задыхается, скребёт горло пальцами, Чонгук тут же на колени перед ней садится, но она отползает, вытягивая руку вперёд. — Не касайся только, пожалуйста.       — Миён, что… я не понимаю.       — Мне здесь плохо, я хочу назад, пожалуйста, мне сложно здесь дышать, — часто моргает, прогоняя слёзы, и всё больше отодвигается от него.       — Иди сюда, — Чонгук присаживается на песок, не пытаясь делать резких движений. — Это же я… ну же…       — Я хочу к Юнги, — она поджимает ноги к животу, обнимая коленки, и качает головой, прячет лицо, стыдясь своих неконтролируемых слёз. — Мне плохо, Чонгук, так плохо.       Обнимает всё же. Миён пытается вырваться, вопит про то, что её тело страшно печёт от чужих касаний, рыдает громко, а когда выдыхается, опускает голову на плечо, тяжело дыша, чувствуя, как её тело моментами подрагивает, Гук не перастаёт шептать что-то успокаивающее, но суть она уловить не может.       Внутри острая паника, она уже давно это ощущала, но только не в таких объёмах, как здесь, так далеко от родного дома. Миён, будто оставила там всё. Родителей. Юнги и… ей, кажется, что она оставила его…       — Когда вернулся? — Миён смотрит на профиль Чонгука, который вёл машину, даже без вопросов она знала, куда они едут — в Сеул, к Юнги.        — Сегодня побыл немного с родителями, взял машину и к тебе, — остановившись на светофоре, поворачивает голову к ней, не в состоянии насмотреться. Чонгук безумно скучал. — Но… перед этим заскочил в маркет и знаешь, кого встретил? Ханни… Так странно, что наша встреча прошла, как тогда: она случайно опрокинула пирамиду из корма для собак, совсем не меняется, — улыбнулся, вспоминая, как Ханни перепугано пыталась словить падающие на пол баночки. — Она, кстати, была не одна, с Вонёном встречаться начала недавно, я рад за неё, правда, Ханни выглядела очень счастливой.       Миён смотрит на Чонгука, пытается разглядеть какие-то угнетённые эмоции, но их нет.       — А как та итальянка, о которой ты рассказывал?       — Дебора, — смеётся и закусывает губу. — Думал, что она вправду немая, а как оказалось, притворялась, чтобы я отстал от неё. В общем, она очень бойкая и недосягаемая для меня, но всё же я не сдаюсь.       — Она тебе очень нравится?       — Не представляешь насколько «очень», чего не скажешь про неё. Ты как?       — Ну нормально, только вот… Всё должно было наладиться. Всё должно было пойти к лучшему, но что мы имеем на сегодняшний день? Сора, — сглатывает тяжёлый комок. — Я до сих пор не могу поверить, что её с нами нет. Юнги… он справится, но мне так часто его не хватает. Ещё, понимаешь, я нахожусь сейчас, будто не в том месте. Иногда вспоминая слова одного человека, — одного, это именно Тэхёна. — Который говорил, что то самое «к лучшему» может приносить сомнение, возможно, боль или даже осуждение, но если что-то внутри шепчет: «Это к лучшему», то значит правильно. Так вот, Чонгук, я чувствую, это не к лучшему, мне стало болеть в сотни раз сильнее. Не осуждай меня, но у меня нет ни дня, чтобы я не думала о нём. Всё это кажется таким для тебя, наверное, неправильным, но… я, видимо, сошла с ума, ведь не могу выкинуть его из головы, и двигаться дальше больше нет сил.       Чонгуку каждое её слово, будто кожу вспаривало. Столько трепета в её голосе при упоминании этого человека. Знает, что она ждёт от него какой-то поддержки, любых слов — ему сложно, он никогда не сможет одобрить хоть что-то, что связано с Ким Тэхёном.       — Миён, он живёт новой лучшей жизнью и справляется без тебя. Кто знает. Мне кажется, у него всё прекрасно, к моему сожалению, конечно.       — Ему плохо, я чувствую это, Чонгук… и почему мне болит вместе с ним?       Чонгук челюсть сильно сжимает.       Почему, блять, Ким Тэхён никак не оставит её? Об этом он тогда говорил?..       — Время, тебе нужно время.       Он меня сжирает…. Я не могу, не могу, Чонгук.

***

      Миён вернулась ближе к полуночи. За долгое время у неё был хороший день, но её давно породнившаяся с ней грусть опять возвращается, когда садится солнце. Её одиночество больше не помещалось, оно разрывало всё вокруг, ему было тесно в маленьком теле. Чонгук обещал, что когда наладит рабочие вопросы с отцом, приедет погостить к ней на пару дней. Миён была очень рада этой новости и надеялась дождаться этого момента, преждевременно не погаснув.       Миён ищет в небольшой сумке ключи, стоя перед входными дверями, но её пугают чьи-то шаги сбоку и мужской голос:       — Хорошие девочки не возвращаются так поздно. Я прождал тебя почти десять часов.       Миён рассматривает блондина, сидевшего на веранде у столика. Сперва показавшегося ей совсем незнакомым, но когда она всматривается в темноте в его черты лица, давится воздухом.       — Что ты здесь делаешь? — тело напрягается, Миён на шаг назад отступает с мыслью позвать отца. — Убирайся прочь!       Чимин, быстро поднявшись, руки вверх поднимает и натягивает улыбку, подходя ближе.       — Не удивлён твоей реакцией, и она весьма оправдана. Я ненадолго, хочу тебе кое-что передать и тут же исчезну, обещаю, — Чимин вытягивает маленькую пластиковую карточку из кармана, протягивая ей. — Меня это поразило, честно говоря… Просто возьми это, и когда будет время прослушай, хорошо?       Миён смотрит с опаской, она никак не может спрятать негодование при виде парня и бороться с этой несправедливостью, что он здесь, в полном порядке… И, видимо, тот всё улавливает и понимает, поэтому быстро исчезает.       В доме глухо и темно, родители уже давно уснули, Миён, пройдя в свою комнату, кладёт принесённый предмет Чимином на постель. Затем, спустившись на кухню, решает идеально вымыть посуду, оставшуюся после ужина. Покончив с этим, она замирает, усердно думая над тем, чем же ещё себя занять. В этот раз выбор пал на принятие ванны и прочтение, давно заинтересовавшей её, книги. Но после десяти прочитанных страниц, понимает, что всё это время находилась в непонятной ей прострации, буквы пролетали мимо неё и она совершенно не улавливала их сути. Поэтому, надев пижаму, ложится в кровать, вслед за этим осматривает, будоражащую её сознание, переданную сим-карту. Не знает, чего ожидать, но что-то странное заставляет её переживать. Вставив карточку в свой телефон, она видит множество сообщений оставленных на автоответчик. «Мама, она такая красивая, я бы так хотел, чтобы ты её увидела. Помнишь, ты говорила, что когда я найду девушку, как свежий бутон пиона, должен её оберегать от этого жестокого мира. Ты ошиблась, это её от меня нужно было оберегать. Я растоптал самый прекрасный цветок и себя с корнем вырвал. Прости, что за столько лет не могу стать твоей гордостью.» «Хочу сдохнуть. Настоящая тварь.» «Я что-то делаю неправильно, да? Наверное, малость огорчусь, когда услышу, что абсолютно всё.» «Мне холодно, я хочу немного тепла.» «Ненавижу себя настоящего, никому ненужного.» «Я хочу жить, но я ненавижу себя. Я хочу улыбаться, но у меня всё меньше остаётся сил. Попал в собственную ловушку… кажется, я умираю.» «Я всё ещё здесь, ещё живой, пожалуйста, хоть кто-то.» «Прости, что так много оставляю сообщений. Не обращай внимания, наркотики… они делают что-то странное со мной, а ужасней осознавать, что причина в другом, что-то там, внутри меня — неправильное, оно не даёт нормально существовать. Ты знаешь, как это изъять из себя?» «Она резала вены… из-за меня. Как можно изъять из этого мира себя?»       Миён ставит на паузу, чтобы сделать обжигающий глоток воздуха. Сердце скулит от этого голоса, от сказанных слов, кости, будто дробятся. Не хочет слушать дальше, потому что это сплошное насилие над её душой. Хочет спрятать голову под подушкой, зажмурить глаза, чтобы на жалкий грамм болезненное сжатие внутри прекратилось. Но от понимания, что эти записанные сообщения — единственная позволительная за столько месяцев связь с Тэхёном — пересилив себя, продолжает слушать. «В общем, ма, ты говорила, что когда я вырасту, то стану принцем, но, знаешь… Не принц от слова совсем! Скорее, антигерой… С каким-то плохим концом… Если бы ты приехала к отцу в Тэгу, я бы с радостью сейчас сорвался, чтобы увидеться… Ладно, когда прослушаешь, перезвони.» «Тебя со мной не было столько лет, а как оказалось, тебя вообще уже не было в этом мире. Это больно, теперь всегда помнить, как я держал твоё мёртвое тело в своих руках. Я понимаю, я так… прекрасно понимаю, что ты испытывала. Это не жизнь, это сплошное издевательство. Сегодня мой последний звонок тебе. Хочу, чтобы ты знала, я простил тебя за то, что ты ушла, оставив меня и отца, но хочу, чтобы ты простила меня за то, что я такой. » «Видимо, мой лечащий врач считает меня совсем-совсем… Но, почему бы не звонить тебе? Может, так хотя бы немного будет легче? Хочу, чтобы ты знала, Миён, я всё ещё…» «Тогда, когда я сказал, чтобы ты меня прогнала, послужило для тебя спасением, а для меня полной антиутопией… впервые за свою жизнь — принял самое правильное решение. Всё, что со мной происходило… Мне столько пришлось приложить усилий, чтобы стабилизировать себя, чтобы взять под контроль. Нет, не я, а психотропные, доктор и Чимин… Когда у меня приливы ярости и явный психоз, в такие моменты мне помогает Чимин, обнимает и успокаивает. Это было бы смешно, если бы не так грустно. И твои объятия не сравнятся с его. Думаю, он не обидится. Знаешь, Чимин более сумасшедший, нежели я, если столько всего вытерпел со мной, и этот кретин продолжает терпеть, никогда не сбегает. Возможно, потому что понимает, что кроме меня у него тоже никого нет?.. И я так рад, что тебе не пришлось пережить всего того, что он. Ты оберегала меня от худшей боли, чем сейчас.» «Я пытаюсь принять эту реальность с отсутствием тебя, но такого меня этот мир не хочет принимать. Тебя больше во мне, чем самого меня. Не могу любить вполовину, думаю, я травлюсь своей любовью. Это приятно и невыносимо. Внутри всё до преизбытка заполнено тобой, там места для кого-то больше никогда не найдётся. Твоё имя невозможно вывести из моей головы, и миллиард людей не заменит тебя. Я слишком много говорю о тебе, да? Извини, по-другому не могу. Меня без тебя — нет, без тебя — незачем.» «Я такой свихнувшийся идиот. Мне так вчера пиздецки больно было. Не знаю, что произошло, меня просто прошибло насквозь… Сорвался и бежал к тебе… Чимин меня остановил. Я предупреждал его, что если вдруг сорвусь, чтобы удержал любой ценой, даже если придётся мне ноги прострелить. Хорошенько он меня вчера потрепал, и я так благодарен ему за это. Опять слишком глупо звучит? Чимин… Он страдает, как псина, на самом деле, он неплохой, правда. Я уже пару раз заставал, как он в одиночестве рыдает, а когда спрашиваю, почему у него глаза красные — говорит, что аллергия. Только я понимаю, что аллергия у него на самого себя.» «Помнишь, как ты спрашивала, почему мной приготовленный для тебя чай, такой сладкий? Так вот, я растворял в чае своё сердце и, кажется… бесследно.» «Если ты спросишь, как я жил до тебя? Отвечу, что даже не имею представления. Всё, что я когда-либо хотел, всё, что мне когда-либо нужно было — ты. Не успел тебе сказать спасибо за месяц, который подарила мне, хоть шанс был провальный. Но это было лучшее, что со мной случилось. С нами. Мне так нравилось, когда тебе со мной было легко. Когда говорила прямо, что я делаю что-то неправильно. Твоя чистая искренность, иногда неприятная моему сердцу. Аккуратная нежность ко мне… Сегодня мне сказали, что моя любовь к тебе делает меня лучше. И я всё ещё надеюсь, что ты меня позовёшь.» «Всегда знал, что за взлётом следует падение. Не думал, что оно окажется бесконечным.» «Я так соскучился по тебе, моя маленькая. Не выдержал, сорвался, прости за то, что сегодня наблюдал за тобой издалека. Боже мой, какая же ты нереально красивая… Ты опять забыла резинку для волос, да? Почему ты такая грустная? Наверное, глупо, что из-за меня, но если «да» — меня нет, а я всё ещё вызываю в тебе грусть, за это тоже прости, если я тому причина. » «Я могу привыкнуть ко всему. К постоянным болям, презрению в глазах других, продолжать жить врассыпную. Но не могу привыкнуть, что тебя в моей жизни нет. Устал вести эту нескончаемую борьбу, сражаться за пустоту, мириться, пытаться скучать тише, пробовать прощупать что-то важное. Мне не хватит дней календаря, чтобы забыть тебя, даже если умножить их до бесконечности. Умирать с каждым рассветом без тебя, кто сказал, что «так нельзя»? В реальности такое невозможно, но это моя новая жестокая реальность.» «Правда не понимаю, как справляюсь. Как всё ещё держу своё рвущееся сердце к тебе — это так выматывает. Ещё я боюсь сорваться и прийти к тебе, если вдруг увидишь — прогони или сбеги, потому что во второй раз не найду силы, чтобы тебя отпустить.» «С каждым разом, с каждым новым воспоминанием, чувствую, что не могу дышать без тебя. Разучился. Это не из-за болезни, Миён. Таблетки контролируют мою психику, а вот сердце никто под контроль не может взять. У меня, как оказалось, два недуга: душевный и сердечный, и для последнего никакого лечения ещё не изобрели, да я и не стремлюсь быть исцелённым.» «На ночь я принимаю сильные антидепрессанты и закрываю глаза, чтобы отыскать тебя во сне. Там я теряюсь в поисках тебя и найти никак не могу. Зачем возвращаться в эту неблагополучную реальность, когда там, во сне, ты меня где-то ждёшь, а наяву нет никакого твоего следа? Я провожу каждую секунду, думая о тебе, а потом засыпаю и не могу остановиться в бессмысленных поисках.» «Что такое солнце? Тьма поглотила даже воспоминания о нём. Я ослеп окончательно. Кажется, солнце светит всем, но точно не мне. Болит невыносимо, не могу свыкнуться с этой инвалидностью в сердце, хочется его вынуть, вставить какой-то искусственный имплантат, или просто уже наконец-то покинуть этот мир. Но не могу, обещал тебе не причинять себе вред, а мысли о смерти жгут ещё больше, будто ты меня своими глазами за эти желания презираешь, и это самый сильный мотиватор. Хотя, о какой смерти я говорю? Я живой труп, у которого сердце стучит только из-за тебя.» «Прости, не имел права приезжать в это место. Но я впервые увидел во сне, как ты ждёшь меня на пляже у причала в своём городе. Но тебя здесь нет. Моя девочка, где же ты?» «Чем больше проходит дней, тем мне всё больше кажется, что переоценил свои силы. Я знал, что без тебя будет нелегко, но кто же знал, что настолько… С каждым днём ты проникаешь в меня всё больше, в неизведанную глубь. Считал себя неполноценным из-за болезни, ох, как же я ошибся, потому что неполноценным стал только без тебя. Не заслужил тебя за все свои поступки. Я никогда не появлюсь в твоей жизни, но если ты только позовёшь меня, по собственному желанию. Моя любимая, просто произнеси моё имя — я почувствую.»       — Тэхён, — болезненно шепча и прижимая ладонь ко рту. Господи, как же её разрывает, и она позволяет себе опять повторять его имя.       Умрёт только на её руках со словами любви? Кажется, и она. «Я сейчас стараюсь только для тебя быть лучше, даже если ты этого не узнаешь. Однажды полюбив, ты продолжаешь любить вечно. Ты — вечность для меня, Миён.» «Я прихожу уже вторую неделю на этот причал. Рассвет такой холодный без тебя, а солнце совсем не греет, я его не вижу.»       На последнем записанном сообщении на автоответчике, Миён прожигает что-то насквозь. Точнее, чувство несправедливости, необъяснимого страха, необходимости — срывает самые мощные пломбы с души, которые держали её все месяцы. Сердце разжимает старые скобы, и оно истошно начинает загоняться внутри.       Миён срывается с кровати, не заботясь о том, что одеяло и телефон куда-то свалились на пол. Набрасывает поверх атласной пижамной майки толстовку и, быстро обувшись, выбегает из дому. И в этой темноте улиц, где светили лишь фонари, она видела только единственный свет, на зов которого мчалась.       Тэхён выбит внутри неё, каждая мелкая деталь составляющая этот мир — переполнилась им. В глазах Миён ничто не могло нормально функционировать — без него. Самое главное, она не знала, как присутствовать всецело на этой земле, когда у тебя будто пол плоти внутри вырвали.       Когда она прибегает к причалу, тяжело дыша, замедляется, ощущая, как разгорячённые щеки обжигает прохладный летний ветер. Ступает на деревянный причал, видя, что в конце никто не ждёт, но продолжает шагать. Мокрый туман окутал всё, даже небольшие подымающиеся волны не были в состоянии его развеять, и только через тяжёлые сгустки пелены, издалека виднелся бесцветный свет, который вскоре будет пробивать горящие лучи.       Присев на край причала, Миён вдыхает влажный, обжигающий глотку, воздух, пустым взглядом уставившись в даль. Улыбнулась треснуто, обнимая себя руками, чувствуя, как брызги волн попадают на её оголённые участки ног, и даже не придаёт значения тому, что она в лёгких пижамных шортах. Ничего совершенно не имеет значения. Она впервые думает о том, что рассвет до основания болезненный и не мил ей совсем, потому что рядом нет того, с кем она готова его встречать. Крепко прижимает ладони к глазам, стараясь затолкнуть слёзы обратно… пытается собрать себя по кусочкам, по крупиночкам.       Своеобразный озноб проходит по коже, когда крепкие руки обнимают Миён со спины, и носом утыкаются ей в затылок, глубоко вдыхая, впервые за столько месяцев полноценно.       — Наконец-то пришла, — трётся щекой о её затылок, вспоминая за всё время, что такое настоящая нежность. Его заглушает сейчас большой поток эмоций, боится выглядеть слишком глупо, но это последнее, чего он стыдился, последнее, что было важно в этот момент. — Я чувствовал, ты звала меня, — этот голос внутри неё пробивает дрожь, а сердце отчаянно бьётся.       — Если попросишь ещё раз тебя прогнать, я возненавижу тебя, — когда руки слабнут, Миён оборачивается, а все её чувства растекаются, ускользают прямиком в руки парня. — Ты не знаешь, что для меня лучше и в чём, в моём понимании, заключается счастье, и то, кого стоит любить. К чёрту все эти правила, и мир этот заодно, если без тебя, — Миён убеждается, что это вправду он, когда проводит ладонями по его щекам, зарывается ими в его волосы, пропуская между пальцев пряди. — Тэхён, я столько хочу тебе сказать, столько всего ценного, необходимого…       Тэхён не хочет слушать, потому что он знает всё, если она здесь, рядом. Ему достаточно этих глаз. В которых всегда хотел увидеть ту любовь, которая в его. И сегодня Тэхён не увидел этого к себе… Он увидел что-то другое, сложное для понимания, но то за что можно ухватиться и быть счастливым. Тэ прижимается своими губами к её, чтобы развеять свои сомнения, убедить себя, что это не больная фантазия. Его поцелуй, это не из-за необходимого физического контакта, он хочет, чтобы она чувствовала, как он весь пульсирует от рвущегося сердца и хочет слиться с её сердцем, чтобы уже ни за что не останавливаться…       Если где-то должно было прекратиться начало и конец, и перерасти в бесконечность — то именно сейчас, в эту минуту, самое лучшее время для этого.       — Никогда не научусь без тебя, — скользит губами по её щеке, немного кривится от чувств, фейерверком взрывающихся внутри, и всё больше начинает слабеть в этом нереальном блаженстве. — Я твой, полностью, всецело, только твой, Миён.       Миён готова любить его снова и снова, чувствовать безграничную нежность, ощущать приятную боль. Миён не хочет терять Тэхёна. Ни сейчас, ни потом, ни в одной любой другой жизни. Тэхён не был её мечтой, идеалом парня, тайным желанием. Он всего лишь был её чем-то и абсолютно всем. Тэхён был тем, что случается только раз в жизни и далеко не с каждым — и это повод любить в беспамятстве, до боли, без остатка.       У Тэхёна мурашки на каждом участке тела проникают даже в душу. Его сознание дрожит, голова кругом идёт, сердце начинает вырываться из грудной клетки, потому что он окончательно приобрёл место в этом мире.       Они не были способны влюбляться ещё раз, они могли любить искренне и однажды. Это несовершенная любовь, но ведь… она только их. Все барьеры, все страхи рушатся, когда у двух людей нет ничего важнее, чем быть вместе, которые готовы отдавать друг другу всё, что осталось, привязываться, нуждаться. Неважно какую форму до этого обретала их любовь, важно, что она не устала бороться за них двоих. Настоящая любовь не проходит, её нельзя отозвать, как бы её не травить, она всё равно останется в сердце. И именно их связь обретала новую революцию, ломающую понимание людей и странные законы, созданные этим миром.       На лице Тэхёна зажигаются первые лучи солнца, когда он видит улыбку Миён, из-за чего вокруг появляются краски и мир начинает сиять…       Миён была права тогда — сейчас его солнце светит ярче всех.       The…

end

start