истекая кровью (времени)

Феликсу не хватало времени.

      Беннетт понял это сразу, когда увидел мириадами своих глаз, покрывающих кожу муками исстрадавшуюся, дату над янтарной макушкой. Мальчишке с глазами цвета рассветного оставалось жить каких-то два года, а после его подменила бы его полупрозрачная копия, лёгкая, мягкая на ощупь, как призраки, витавшие над Беннеттом и проводившие над ним — лабораторной крысой — эксперименты. Он отмахивался от воспоминаний навязчивых рукой в тесном плотном рукаве и снова ложился на ставшее родным больничное кресло. Феликс стоял спиной, деловито перебирая инструменты, колбы и надевая прозрачные, тонкие перчатки, предполагал, что скоро станет их подобием — пустой оболочкой, в которую будут совать пальцы все, кому не лень. Беннетт сморщился от двусмысленного сравнения.       — Представь, что время — некая субстанция, запас которой очень ограничен. У каждого этот запас свой, в определённом количестве. И пополнить его никак нельзя.       — Время можно перелить в банку? — оживился Беннетт. Феликс приложил ладонь ко лбу и искренне понадеялся, что он захлопал ресницами (так изумлённо и по-детски) не на всех глазах по телу. Жёлтый комбинезон скрывал многое, в том числе и то, на чём Беннетт ставил красный крест очень давно — будь сердце каким-то немыслимым кладом, который откопать можно только вспарыванием грудной клетки и отодвиганием рёбер хрупких.       Но натянутую фальшиво улыбку Беннет всегда держал при себе — на случай, если дорогой Доктор Хониккер заводил всё ту же шкатулку с изломанной мелодией себя-нужно-беречь.       К самому Доктору это, видимо, не относилось, раз он так себя изматывал.       — Я же сказал «представь», идиот. Думаю, у тебя не такое бедное воображение, чтобы прикинуть, будто время — жидкость в моих пробирках.       — Но если время жидкость, почему по этой логике нельзя перелить её кому-нибудь другому, кому хочешь? — Беннетт в задумчивости приложил палец к подбородку. Феликс вздохнул и снова отвернулся.       — Ты не понял самого главного. Смысл заключается как раз в том, что время нельзя кому-то присвоить по своему желанию. Его можно уменьшить, но не увеличить.       Беннетт заметно приуныл и долгое время пялился в потолок.       — То есть, ты веришь в Судьбу? — наконец спросил он, еле слышно. Феликс фыркнул; фыркнула и вода из иглы шприца в его руках — наверняка израненных и в пятнах шипучих реагентов.       — Это не научно.       — А это не ответ.       Феликс резко кинул на стол инструменты, так, что они зазвенели.

Феликсу не хватает времени.

      Беннетт рад бы поместить воспоминания в пробирку с пробковой затычкой, чтобы никуда-никуда не лезли, тем более в белобрысую макушку, когда Феликс нависает с хирургическим ножом над телом в больничной пижаме. Беннетт настолько привык приходить сюда, что даже надевает её под комбинезон яркий, как солнце — режет глаза в углу бесполезной тряпкой; она ведь не помогла, когда дитя экспериментов жестоких заразилось Глазной Чумой.       — Почему грустите, о великий Доктор Хониккер? — Беннетт знает, что интонация звучит чересчур по-издевательски и искусственно. И даже рад, что Феликс давно не морщится на подобного рода обращения.       — Ты же знаешь, что я скоро умру. Зачем глумиться.       Беннетт оскорбляется и возмущённо привстаёт, не обращая внимания на сверкающую молнию в руках Феликса, поблёскивающую в свете одинокой лампы.       — Над тобой — никогда! — он стукает кулаком левой руки по правому плечу решительно. — Ты же мой друг.       Юноша янтарных красок всё ещё не верит в искренность. Или делает вид, что веры нет.       — Друзья не проводят эксперименты друг на друге.       — Ты же стараешься вылечить меня, — Беннетт снова не понимает. Феликс чувствует усталость.       — Плохо стараюсь. И давай начистоту, я физически не успеваю. Сам всё знаешь, времени не хватает.       Беннетт угрюмо складывает руки на груди и отворачивается к стене. «Ты не обязан успевать», — хочется пробурчать, но Беннетт знает, что это ложь. Дата над головой Феликса укорачивается до двух дней.

Феликсу никогда не будет хватать времени.

      Беннетт засмеётся, когда увидит, что кровь у него такая же, как и у всех остальных, красная-красная — почти как глаза Феликса, который нависнет над ним со взглядом тревожным, бегающим.       — Как жаль, что время — не кровь. Знаешь, я бы перелил тебе немножко, — Беннетт счастливо улыбнётся, пока багровые от крови нитки станут зашивать открытые раны в районе живота. Беннетт попадёт в передрягу очередную, и Доктор будет тратить время на него, спасать жизнь человека голых стен с испытывающими глазами вместо своей.       — Ты идиот, чокнутый идиот, зачем ты полез на тот этаж? — у Феликса задрожат руки, наверное, из-за того, что он забудет надеть свои прозрачные перчатки. — Чего ты добивался?       — Хотел попробовать укоротить своё время, — Беннет лукаво подмигнёт, страшно кашляя и харкаясь. — Вспомнил наше обещание и подумал, что, не, я так не смогу. Если Феликса опять увижу, мёртвого там или живого, то опять подружусь. Слишком непосильную задачу вы мне задали, Доктор Хониккер!       Феликс даже не попытается улыбнуться в ответ. Все раны, источающие не-время, заживут, и янтарный юноша обнимет солнечного друга с щемящей болью, такой, которая время только ускорит и обесценит.       Феликсу недолго останется, несколько часов, и как бы Беннетт ни истечёт кровью, ничего не поможет: тьма безысходная поглотит щуплое тело, конечно, не сражённое Чумой, но испещрённое шрамами и красными крестами, а несчастный Беннетт всё крепче заобнимает воздух, подмигивая двумя глазами сразу, не заметит слёз и того, что над собственной макушкой сама собой высветится пламенная дата.