Симфония Искажений

Как только Фрэнки остался один, навалившаяся дремота завлекла его в путано-туманные лабиринты фантазий. Он не хотел возвращаться в объятия кошмаров, но даже отдаленный шум за распахнутым настежь окном не спасал, не вытаскивал на поверхность. Легкая занавесь, колыхаемая порывами летнего ветра, постепенно преобразилась в полупрозрачную винтовую лестницу, уходящую ввысь, в небо, которое почему-то шумело, как море; и хотелось взбежать по ней на самый верх, потому что воздух там наверняка изумительный, а свет теплейший, но Фрэнки не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, в страхе прислушиваясь к бормочущему копошению у себя под ногами. Пол превратился в болото, воздух кончился, но жизнь, замерев на мгновение, звенящим болезненным рывком вернулась к хозяину, разбив сонм видений громкой фразой извне:   —  Эй, Фрэнки! Ты спишь?   Фрэнки подскочил на постели от неожиданности, и тонкая игла головной боли сразу пронзила его виски. Проморгавшись и дождавшись, пока реальность перестанет быть черно-белой и размытой, он огляделся в поисках источника звука и разинул рот, обнаружив оный сидящим на подоконнике и болтающим ногами.    — Сид? Ты?.. — пролепетал Фрэнки, не веря своим глазам и толком не соображая, что происходит.    — Можно войти? — поинтересовался тот.    — К-конечно! — Фрэнки решительно свесил ноги с постели, собираясь встать и отпереть дверь, но Сид уже успел влезть в комнату с изяществом и грацией опытного вора.   — Я, конечно, все понимаю, забор, двор и все такое, — прокомментировал он ситуацию, — но какого ж ты спишь с окном нараспашку? Я мог бы тебя придушить, как цыпленка.    — А… Э-э… Эшли забыла закрыть… — Фрэнки хотел ответить вразумительно и остроумно, но язык перестал его слушаться. Внутри кувыркалось счастливое сумасшедшее осознание того, что Сид жив, даже захотелось крепко его обнять. Впрочем, дальше желания дело не пошло — Фрэнки не без удивления одернул себя: «Да мы же едва знакомы!» — и ограничился приветственным кивком, даже руки не подал.    Сид выглядел бледным и больным, но в глазах у него не было ни капли усталости — пожалуй, он мог бы спокойно одолжить апатичному Фрэнки половину своей энергии и не почувствовать потерю. Пришел он не с пустыми руками: ладонь левой по-прежнему украшала повязка, а вот правая сжимала ручку увесистого портфеля. По всей видимости, эта ноша порядком вымотала Сида, потому что он швырнул ее на пол, а сам плюхнулся на кровать, не спросив разрешения, и шумно перевел дыхание.   — Я думал, у тебя хорошие манеры, — подал голос Фрэнки, брезгливо отодвигаясь: прийти с улицы и упасть на чистое постельное белье, неслыханная наглость! И хотя белизна рубашки Сида могла смело потягаться со свежестью простыни, подобное деяние все равно непростительно. — Кем ты себя возомнил?   — Ой, извини! — Сид немедленно скатился с кровати и уселся на стул. — У меня ум за разум заходит. Фамильярничаю тут, почему-то уже решил, что мы друзья.   А ведь и Фрэнки так решил. И правда, почему? Неужели общее Искажение сближает людей? Какое-то отвратительное приключение? У Фрэнки никогда не было друзей — трудно понять и сравнить. Но если товарищ по несчастью назойливо лезет в голову, вызывает столько переживаний, что его даже хочется обнять, получается, что это и есть начало настоящей дружбы? А значит, нужно закрыть глаза на собственные желания и убеждения и немедля согласиться помочь с Симфонией? По-дружески? Ведь друзья всегда должны помогать друг другу — он читал об этом в книжках.    Ну нет, проще уж сразу отправиться в сумасшедший дом.     Фрэнки рассудил, что лучше пока оставить тему дружбы, и спросил, с опаской поглядывая на перевязанную руку Сида:   — Как ты вообще?    Сид недовольно скривился:    — В порядке. Давно бы все зажило, но эта зеленая дрянь меня основательно погрызла.     — Тебе переливали кровь?    — На этот раз да. Иначе я бы тут не сидел.    — Хм-м… А какая у тебя группа крови? — поинтересовался Фрэнки как бы невзначай.    Почему-то ему вдруг подумалось, что отдать свою кровь Сиду в случае чего было бы в высшей степени красиво, благородно и справедливо. Поймав себя на этой мысли, он сразу сочинил и внятное объяснение ей: вовсе не в какой-то там дружбе дело, симпатии и прочей чепухе — просто неплохой способ искупить вину за те чертовы разбитые очки.    Сид сложил большой и указательный пальцы в букву «О»:   — Нулевая.   — А у меня АВ, совсем не то, — Фрэнки даже погрустнел.   — Да. Только мне вообще-то все равно, что у тебя там за кровь, — с этими словами Сид подцепил ногой и подтянул к себе валявшийся в стороне портфель. — Во-первых, я сюда пришел с добрыми намерениями: услыхал, как Эшли в жилетку нашему актеру плачется, вот и решил ее подменить у ложа болезни. Так что сегодня можешь звать меня нянечкой. Во-вторых, я тут кое-что принес.    Он вытащил из портфеля огромную папку, но не сумел удержать ее больной рукой, и прямо на постель высыпалась кипа пожелтевших листов, испещренных нотами. Один спланировал Фрэнки на колени. Тот взял бумагу кончиками пальцев, нашарил на тумбочке очки, нацепил их и вгляделся в музыкальный рисунок — хотя уже знал, что увидит.    — А как там Эшли? — Сморщившись, он брезгливо отправил страницу в общую кучу. — Чего она плачется-то?   Сид взглянул на него не без удивления:   — А то ты не знаешь! Обидел девочку, жестокий человек. Зачем ты так с ней? Впрочем, это не мое дело.    — Вот именно, не твое, молчи лучше, — подытожил Фрэнки, даже не думая подавлять внезапную вспышку капризного раздражения. Достаточно уже сегодня лезли немытыми руками в его личную жизнь. Сразу захотелось разорвать в мелкие клочья все бумажки с псевдомелодиями, которые притащил сюда этот буйнопомешанный.    — И много у тебя друзей? — спросил Сид, упрямо не отступая от темы. — С таким-то характером…   — Нет у меня друзей, — гордо отрезал Фрэнки. — Я в них не нуждаюсь.   — Хм, понятно. Особенности юного гения. Девочек, значит, тоже нет. — Сид самым нахальным образом подмигнул ему. — Ну да, ты же у нас любишь и ценишь только себя, эдакая мимоза…    — Заткнись!    Пылая ненавистью оскорбленной невинности, Фрэнки попытался заехать ему в челюсть, но позабыл о том, что сам еще слишком слаб после болезни. Почувствовав, что его кренит куда-то в сторону, Фрэнки едва не рухнул на пол, но Сид вовремя успел подхватить его. Только такого унижения и не хватало для полного счастья, поэтому, собрав все силы, Фрэнки отпихнул от себя «нянечку».    — Эй, не кипятись! — Сид, растерянно моргая, накинул ему на плечи лежавший на стуле халат. — Оденься, что ли. Какой ты колючий, все в штыки. Хотя я лишнее, конечно, сказал.   — Я, значит, волновался! — выпалил Фрэнки в ответ. — А от тебя никаких вестей не было! А теперь ты заваливаешься ко мне с кучей дурацких бумажек, кривляешься, лезешь ко мне в душу, плюешь в нее! Кто ты такой вообще, черт тебя дери, Сид Ллойдс! Что я о тебе знаю? Ничего! Кроме твоих баек про симфонию! Сколько раз мы виделись, два? Потрясающе, просто потрясающе!    Одним судорожным движением он смел с постели все ноты и зло добавил:   — Понатащил тут дерьма, я же вижу, это этюды-Искажения или как вы их там для красоты назвали. А я что-то не припомню: я согласие на сотрудничество давал? Ну-ка напомни, давал?   Сид сразу отшатнулся от него, а потом попятился назад и молча опустился на стул перед фортепиано.    — Ты думал, что мы друзья! Ты думал! — Фрэнки закатил глаза. — Да я б тебе сейчас так врезал…   Он замолк, неожиданно для себя услышав знакомое до горького трепета сочетание нот. Пока он ругался, Сид повернулся к инструменту и взял здоровой рукой открывающий аккорд из «Посвящаю М.». Потом еще и еще — и каждый звук без недостающей партии левой руки зазвучал по-новому, слабо, обрывисто и одиноко. Словно само существование сочинителя, вмиг утратившее смысл, едва только та самая М, а потом А, а потом Д, а потом все остальные буквы, ушла из его жизни, вырвав кусок сердца и забрав с собой в качестве трофея.    Фрэнки стало больно слушать неполноценный вариант своей фантазии. Он решил попросить Сида прекратить, но на полувздохе поймал себя на запоздалом и неожиданно теплом открытии: «Так он — музыкант?»   Пожалуй, Сида можно было сравнить с разбитым зеркалом, с разбросанными по полу кусочками мозаики, где интуитивно угадывалось, что картинка получится красивая, но какая именно — пока неизвестно, ведь образец надежно спрятан. Но будто еще одна деталь встала на место, еще один осколок нашелся, все яснее отражая лицо смотрящего.   «Ну естественно, он же сын композитора! Как я не подумал раньше! — ударило в голову Фрэнки. — Нет ничего странного в том, что у него есть музыкальное образование или хотя бы минимальные навыки владения инструментом. А может, он и сам композитор?»   Поплотнее запахнув халат, Фрэнки неуклюже поднялся. Он доковылял до пианино, преодолевая слабость и головокружение, и остановился позади Сида, который то ли слишком увлекся игрой, то ли демонстративно не обращал на него внимания. Впрочем, Фрэнки это вполне устраивало: он не намеревался тревожить и отвлекать неполноценного исполнителя, просто внимательно слушал, внутренне проверяя правильность каждой ноты в партии и ожидая, когда Сид что-то забудет или собьется; но тот не сбивался. И тогда Фрэнки подвинул к фортепиано еще один стул, сел рядом и повел партию левой руки вслед за чужой правой.    Мелодия сразу воспряла, воспарила, вознеслась к потолку, заплескалась между белыми пальцами Фрэнки и длинными пальцами Сида, оживая и распускаясь, но продлилось это недолго — Сид через несколько тактов оборвал игру и уставился на аккомпаниатора мрачным взглядом.    — Я польщен. — Фрэнки нервно сглотнул, но глаз не отвел. — Не думал, что ты…   — Я знаю все твои вещи наизусть, — спокойно сказал Сид. — Могу сыграть любую. Я твой старый и преданный поклонник. Правда, сейчас исполнитель из меня никакой, сам понимаешь, — он кивнул на перевязанную руку.   Фрэнки поднялся со стула, разрывая близость, возникшую между ними.    — А почему именно сейчас и именно эта фантазия? Потому что самая простая? И главная партия полностью ведется правой? Так ведь?   — Нет, — отрезал Сид. — Просто это самая нежная и теплая вещь у тебя, на мой взгляд. Никогда бы не подумал, что автор подобного может оказаться… кхм. Вот и напомнил себе, что где-то внутри ты…   — Вот внутрь ко мне лезть не надо, — перебил его Фрэнки.    Сид развел руками:   — Как скажешь. Но мне вот что интересно: ты буквально с порога обвиняешь в том, что от меня не было вестей. А потом сам же говоришь, что мы не друзья. А раз мы не друзья, тебе до меня и моих проблем дела нет. Это не так?   — Я волновался за тебя, — упрямо заявил Фрэнки. — Я волновался за тебя, черт тебя побери!   — Как же с тобой сложно. Кажется, я теряю время впустую, — вздохнул Сид. — А ничего никто не говорил тебе, потому что ты валялся в отключке вообще-то. А тут, как видишь, я сразу к тебе прискакал. Развел истерику... Ну да ладно. Как я понимаю, ты не собираешься мне помогать?   — Нет.    Как просто и твердо прозвучал этот отказ! Фрэнки прямо сам собой восхитился. А вот Сид, похоже, был далек от восхищения, но и особого разочарования или отчаяния не выказал.    — Ну нет так нет. Я посижу с тобой сегодня, как и обещал Эшли, и на том наше знакомство закончится, ладно? — Он тяжело поднялся с места и кое-как начал сгребать ноты в папку.   Фрэнки наблюдал за его работой, сжимая в руке оказавшийся под боком листок с этюдом. Восхищение собственной твердостью стремительно ушло, уступив место грызущему, ноющему ощущению внутри, как бывало, когда он ночью тайком от родителей спускался в подвал, куда вход был воспрещен, — твердо зная, что совершает ошибку и что будет наказан.    Но какая здесь может быть ошибка? Это просто его решение. Он имеет право поступать так, как захочет. Сид ему не друг и не родственник. Не друг. Еще раз: не друг.   Хотя с разбитыми очками получилось не очень красиво…    Ну и что с того? Речь ведь не о том, чтобы помочь в чем-то посильном. Речь о чистой воды абсурде, безумной авантюре. И хотя Фрэнки невольно навредил Сиду, это вовсе не значит, что теперь нужно везде за ним таскаться и выполнять его желания, терзаясь вечным раскаянием.   Фрэнки как раз уставился в ноты, совершенно потерявшись в безосновательных сомнениях, когда Сид протянул руку за листком — последним.    — А если я раскрою твое инкогнито, например? — поинтересовался он будничным тоном. — У меня есть знакомства в желтой прессе. Я могу насочинять историй, и твоя тихая жизнь превратится в ад.   Блеф? Шантаж? Фрэнки вздрогнул. Насочинять историй? Вообще-то и одной реальной вполне достаточно. Более чем. Но Сид, похоже, не настолько глубоко копал. Или же врет, импровизирует на ходу — скорее всего.   — Как подло! — возмутился Фрэнки, поднял голову и встретился с непроницаемым взглядом Сида.   — Да, подло, — согласился тот. — А что, мне лучше уйти и тихо ждать смерти, зная, что я уже ничего не могу предпринять?   — Ну а чужую жизнь ломать-то зачем? — взбесился Фрэнки. — И ладно бы я действительно из вредности отказывался! Но я тебе говорил и еще раз повторю: я просто не смогу. Не смогу! И твоя угроза, кстати, звучит неубедительно.   Ему правда почему-то не верилось, что Сид способен на такую низость, хотя почему бы и нет? Еще и голова разболелась — неудивительно, если во рту ничего, кроме бульона, до сих пор не было, а тут еще всякие ублюдки мельтешат перед глазами и нервы почем зря мотают. Да никакого зла не напасешься!   — Ну давай поставим эксперимент! — Фрэнки устало закатил глаза. — И ты уже от меня отвяжешься, поняв, что толку от меня никакого! Мне не жалко, в конце-то концов, для такого друга, как ты!    Игнорируя застывшего столбом Сида, он с невиданной для больного прытью подлетел к пианино, откинул только что закрытую крышку и водрузил на пюпитр злосчастный последний листок.   — Этюд-Искажение номер двенадцать! — прищурившись, провозгласил он. — Специально для моего друга Сида Ллойдса, про которого я ничего не знаю! И который отлично вешает на уши лапшу! Возможно, его и не Сид зовут вовсе! Дай-ка мне очки, мнимый Сид.    Резким жестом он выпростал руку ладонью вверх, и Сид, как ни странно, повиновался.    — Мнимый Сид хочет, чтобы я исправил этот этюд! — продолжил Фрэнки с яростью в голосе. — Или не хочет! Черт его побери, я не знаю, чего он хочет, и знать не хочу, но сейчас я покажу ему все свои великие способности.    Он ударил по клавишам так, что едва стекла не зазвенели, и сам съежился от получившегося звука:   — Мерзость…   С первым аккордом ушли и силы, и желание продолжать, но упрямство взяло верх над усталостью и здравым смыслом, поэтому Фрэнки заставил себя не отступать и бодро отбарабанил этюд до первой репризы*. С какого-то момента им начало двигать некое мазохистское наслаждение — в визге и скрипе терзаемого инструмента чувствовался надрыв, какая-то дикая, необычная красота. Искаженная. Возможно, таковы мелодии в других мирах — непривычны, но все же естественны, ибо сам человек там — чужак. И то, что ласкает слух неведомых существ, неприятно и больно слушать людям.   Но этюд-Искажение под номером двенадцать написал вовсе не пришелец из соседнего измерения, а обычный человек. Следовательно, все выводы и мысли, возникшие во время игры, — не более чем отвлеченные фантазии. И стремление увидеть красоту в диссонансе — ошибочно. Только было ли оно вообще — стремление? Или красота сама показалась на свет, робко прячась за безвкусными нагромождениями звуков? Возможно ли?..   Пальцы Фрэнки взметнулись вверх, обрывая аккорд-всхлип, и застыли над клавишами.   — А ведь он… органичен в своей неорганичности, — неожиданно для самого себя произнес Фрэнки, вглядываясь в нотный рисунок.    — Поясни? — подал голос Сид.   Фрэнки нервно оглянулся на него — за игрой и мыслями он как-то уже позабыл про их ссору и грязный шантаж. Да и про само присутствие «нянечки», если на то пошло. Как и всегда, когда на Фрэнки снисходило вдохновение, все проблемы и повседневные дела показались ему далекими и незначительными. Сейчас жил только этюд и был важен только этюд.   — На первый взгляд — дикая последовательность аккордов, чистой воды диссонанс, — Фрэнки взял один вслепую, не отрывая взгляда от Сида, и пианино обиженно задребезжало, — но гляди-ка, если я этот аккорд разрешу** по общим правилам… и следующий за ним... и следующий… и если я теперь просто сыграю все эти разрешения друг за другом, получится вполне ладная и благозвучная мелодия. Вот тебе и секрет твоего этюда. Так сказать, основа.   Сид лихорадочным жестом смахнул назад волосы, лезущие в глаза:   — Так просто? Поверить не могу. Нет, я подозревал, что отец писал не то, что первое приходило в голову, что у него была своя система для этих уродств… Но чтобы настолько элементарно… И чтобы я не увидел!..   — Это формула этюда-Искажения номер двенадцать, — перебил его Фрэнки. — Не обольщайся. Уверен, что для каждого этюда твой отец сочинил что-нибудь свое. А здесь я догадался просто потому, что весь этюд состоит из аккордов, обе партии. Даже украшений нет, форшлагов*** тех же. Не знаю, будет ли от моего открытия какая-то польза, тебе видней.   Посчитав, что ничего интересного на Сиде не нарисовано и смотреть на него дальше смысла нет, Фрэнки вернулся к нотам и клавиатуре.   — Может, именно этот этюд простой, остальные куда сложнее по структуре, а ты пытался их разобрать и ничего не понял, — милостиво бросил он напоследок. — Мало ли. К тому же ты, наверное, привык воспринимать любой этюд как упражнение для оттачивания навыков. Вот тебе и не показалась странной его одноплановость. Да и ты же не композитор, ха! Просто исполнитель. Мыслишь узко, это нормально.   — Да… Все именно так. — Сид наклонил голову, соглашаясь. — А ведь большинство этюдов частично вошли в Симфонию. По крайней мере, в черновом варианте я нашел много совпадений. Двенадцатый в том числе.   Фрэнки удивленно вскинул бровь:   — Вот как? Я думал, ты просто принес мне бессмысленную музыкальную пачкотню. И что это тогда? Двенадцатое Искажение?   Ему даже смешно стало: какой-то набор аккордов, какофония, она же на деле — вполне благозвучная мелодия, зашифрованная по простому правилу, — врата в Искажение? Или что тогда? Что-то не менее важное?   Но Сид в ответ только неуверенно развел руками:   — Я не знаю. По идее, да, что-то вроде того. Вот ты никогда не задумывался, почему воздух, которым мы дышим в Искажениях, не убивает нас? Почему земля не разъедает наши подошвы, почему температура не заставляет нашу кровь кипеть или замерзать?    Фрэнки почесал в затылке:   — Просто везет?    — Двадцать лет подряд? Везет? Вот лично мне.   — Ну или просто мы можем попадать только в те Искажения, где… э… которые имеют что-то общее с нашим миром?   — Ой ли? — Сид вздохнул. — Вообще-то я и сам не знаю ответ. Но на стадии разработки текста Симфонии это пытались учесть. Никому не хотелось попадать в сущий ад. Так что было задумано именно то, что ты озвучил: каким-то образом вычленить из бесконечного хаоса миров те, с которыми у нас есть «что-то общее». Чтобы человек мог относительно безболезненно перемещаться из мира в мир, понимаешь? А не так, чтобы повернуть ключ и в первую же секунду умереть от тамошней атмосферы. Разумеется, даже такие исключения, как кровавый океан Первого Искажения, на самом деле исключениями не были. Просто нам тогда повезло оказаться именно там, в океане, но где-то в том же самом Искажении должна быть и суша.    Фрэнки с опаской покосился на набитый портфель, как будто из него вот-вот должны были полезть неведомые чудовища и вырваться на волю бушующие чужеродные стихии.   — Сколько же их тут?..   — Точно не знаю, — беспомощно отозвался Сид. — Здесь вперемешку черновики, наброски и полноценные этюды, причем зачастую невозможно понять, что именно перед тобой. Я изучал черновик Симфонии и нашел двадцать шесть прямых совпадений с этюдами. Двадцать шесть крючков, Эталонных Искажений. Думаю, на самом деле их больше. Возможно, какие-то зашифрованы, изменены до неузнаваемости или разбросаны по мельчайшим частям. По сути, все эти отрывки, куски миров, воплощенные в мелодию, — условия задачи. Эдакий набор правил, которые можно ломать и тасовать, но в какой-то степени им должно соответствовать каждое измерение. В противном случае «дверь» не откроется. Такова идея. Хотя, возможно, в сложившейся ситуации нам имеет смысл изучать только первый этюд — если все последующие Искажения являются всего лишь отражением многогранного Первого.   В его голосе прозвучало столько отчаяния, что Фрэнки захотелось его как-нибудь утешить.    — Вряд ли только Первое, — мягко заметил он. — Это ты загнул. Я живу тут не один год, если так, то с каждым новым Искажением я должен бы попадать в одно и то же место.    — Есть вероятность, что Первое Искажение, в свою очередь, искажается, — пояснил Сид. — Что-то наподобие диффузии. Постепенное слияние с нашим миром. В результате чего оно постоянно меняется — вместе с нами.   — Ну, это ты тоже загнул, — присвистнул Фрэнки. — Значит, оно меняется из раза в раз до неузнаваемости, а я почему-то как был альбиносом, так и остался?    Он еще хотел указать на явную нестыковку в предыдущих рассуждениях Сида: спросить, к чему эти так называемые Эталонные Искажения, если весь «набор правил» так или иначе можно было взять из родной реальности, и откуда они вообще взялись, но промолчал, решив оставить вопросы на потом. К тому же не факт, что Сид способен дать на них внятный и исчерпывающий ответ.   — А мне вот иногда кажется, что раньше я был кем-то другим, — между тем задумчиво протянул тот. — И что я жил в другом месте. Как будто у меня есть свое родное Искажение. Иногда мне снятся сны про него — серая пелена дождя, ничего больше. И я чувствую себя паршиво.    Он печально улыбнулся Фрэнки, а тот покрутил пальцем у виска.    — Ты просто сумасшедший. Не понимаю, почему до сих пор с тобой разговариваю.   — Потому что я сказал про инкогнито? — напомнил Сид.   — Вот еще. — Фрэнки разочарованно фыркнул и, не желая так скоро возвращаться с небес на землю, торопливо добавил: — А сейчас я, пожалуй, сыграю исправленный этюд-Искажение. Ты бы и сам сыграл, но ты вряд ли без нот так быстро сообразишь, да и…   Он замолчал, решив не тратить времени на разглагольствования, и с неожиданным душевным подъемом нежно положил руки на клавиши.    Простенькая, ясная мелодия, разодранная в клочья и измененная до неузнаваемости, чтобы послужить ключиком к неведомой двери, — разве не любопытно, что она из себя представляет? Если Сид говорит правду, это деталь самой Симфонии, пусть крохотная, но составная ее часть. Интересно, что может произойти, если исполнить не искаженную версию этюда, а именно оригинальную. Разумеется, перед ним всего лишь черновик, да и пианино — не Резонансметр, да и если бы действительно что-то могло случиться — оно случилось бы при исполнении искаженного варианта, никак не оригинала, но все же…    Все же Фрэнки, переливаясь из ноты в ноту вслед за плавными легато****, искренне жалел, что не может закрыть глаза и расслабиться, отдаваясь веренице тусклых образов, что возникала в голове вслед за мелодией. Напрягая глаза и едва поспевая за выбранным ритмом, он видел только тени теней — самым краем сознания. Двенадцатое Искажение. Эталонное, образец.   Так что же это значит? Искусственно созданное измерение? Такое вообще возможно? Или речь идет о случайной удаче во время многократных исследований? Эксперименте, плоды которого решили направить на дальнейшие открытия? Но как они могли открывать двери без Симфонии, ведь, кажется, только она могла контролировать процесс, была пусковым механизмом? Надо уточнить у Сида. А он сам-то знает? Он определенно начинает путаться в показаниях. Да и стоит ли ему доверять — главный, кстати, вопрос, на который до сих пор нет однозначного ответа.    Возможно, Сид все-таки лгал, и этюд — это всего лишь этюд, не более, но фантазия Фрэнки уже была достаточно подогрета, чтобы создавать все больше деталей во время исполнения. При каждом нажатии на клавиши бледный образ родом из соседней реальности будто проступал все ярче, окрашивая комнату в песочные тона Двенадцатого Искажения, — Фрэнки знал, что это оно и что оно должно выглядеть именно так.    Вот мелодия взлетела вверх, пронзила потолок тонким желтым лучом и обратила его в пышущие далеким смерчем небеса; вот распласталась вширь, рассыпалась грудой непривычно легких камней, готовых унестись навстречу урагану, упала сонным дождем, вскарабкалась выше и разлетелась едкими брызгами; кругом свежесть, и Фрэнки бодр, хотя у него уже полные легкие мокрого песка. Ураган все ближе, но стихии не дотянуться до своего создателя: конец тоже близко, этюд безжалостно краток, и вот он пришел. Затухание, угасание. Возвращение. Последний усыпляющий аккорд — и все стало на свои места, только порыв ветра швырнул исполнителю в лицо горсть песка, но этот ветер — здешний, летний, пришедший из распахнутого настежь окна.    — Это было… Я как будто на минуту… — Фрэнки подхватил листок и крутанулся на стуле, не находя слов и намереваясь разыскать понимание и поддержку в лице Сида: возможно, он тоже вообразил нечто подобное, пока жила мелодия?    — Ты не «как будто», — возразил тот приглушенным тоном. — Я не знаю, что сейчас произошло, и я не знаю, как тебе это удалось, но ты только что локально, в пределах звучания инструмента, создал и убрал Искажение. А я — срезонировал.   И тут Фрэнки обратил внимание на его ладонь, с которой капала кровь, — словно беззвучный цветной аккомпанемент.  ________________________________________________________________________ * Реприза — повторение того или иного музыкального отрывка, знак для его повторения. Выглядит значок так: http://www.harpschool.ru/img_speedy/repriza.gif ** Разрешение — переход неустойчивого звука в устойчивый, таким образом — из диссонанса в консонанс. Ниже — семь мажорных тональностей, рядом с каждой указаны устойчивые и неустойчивые звуки. http://www.7not.ru/theory/images/06_06.gif *** Форшлаг — украшение, один или несколько звуков, которые предшествуют определенному звуку в мелодии и исполняются за счет длительности ноты, к которой привязаны. Короткий форшлаг выглядит как перечеркнутая нота. Например: http://kk.docdat.com/pars_docs/refs/367/366024/366024_html_86342f5.jpg **** Легато — связное исполнение звуков, плавный переход одного звука в другой, при этом пауза между ними отсутствует. Часто обозначается дугообразной линией над нотами, которая называется лигой. Выглядит лига примерно так: http://www.guitarprofy.ru/wp-content/uploads/2013/03/legato.jpg