Симфония Искажений

Фрэнки пил чай и с удовольствием заедал пирожным, стараясь не обращать внимания на головокружение, когда чашка испарилась из его руки, свет летнего дня поблек, сменившись густым клубящимся туманом, а вокруг зазмеились, поползли паучьими лапами сухие ломкие ветви, тонкие и толстые, перекореженные и отвратительно гладкие. На одной такой ветке он балансировал, другая прочертила болезненную дорожку по его щеке, третья уперлась острым концом ему в грудь, четвертая опутала ногу, пятая едва не выколола глаз, а сколько напирало на него сзади и переплеталось в клубки, сосчитать было невозможно.   Осторожно отломив конец природного лезвия, целившегося ему в сердце, Фрэнки повертел в руках трофей. Ветка как ветка. Полая внутри. Даже скучно. Он отбросил бесполезный предмет в сторону — и тут услышал отчаянный крик, переходящий в визг.     — Помогите-е! — надрывался кто-то нечеловеческим голосом. — Помоги-и-те-е! Как больно-о!   — Иду! — крикнул Фрэнки, перепугавшись, и торопливо выпутался из обнявших его ветвей, заполнив черный лес противным хрустом.    Он старался не смотреть вниз, но все же взглянул, и от увиденного содержимое желудка подскочило к горлу: ветви устилали все, насколько хватало глаз, не было видно ни земли, ни воды, одно только бесконечное заплетенное сухими лианами пространство; правда, кое-где их нагромождения прерывались проломами-тоннелями, а кое-где черное месиво сменялось алыми жирными проплешинами. После некоторых усилий ему удалось продраться в один такой пролом, отделавшись разорванными рукавами и несколькими царапинами, после чего передвижение по опутанному мертвыми растениями Искажению значительно упростилось. Ориентируясь на крики и жалобное хныканье, Фрэнки разрушил природный занавес в паре шагов от себя, жалея о том, что не носит в кармане тесак, оступился на своей ветке и упал прямо на Сида.   — К-кажется, ты в порядке! — радостно пролепетал Фрэнки, чихнув и выплюнув прядь его волос. — Только зачем ты тогда визжишь?   — Это не я визжу, придурок, — сердито сказал Сид, стряхнул его с себя и поднялся на ноги. — Это кто-то другой. Я как раз тоже туда шел. Только я боюсь поцарапаться… Так что я очень медленно шел. Не хочешь побыть флагманом нашей флотилии, раз уж ты здесь?    Не дожидаясь ответа, он бесцеремонно развернул Фрэнки спиной к себе, подтолкнул его сзади, и бедняга на правах «флагмана» полетел вперед носом, собирая царапины, синяки и шишки.    — Да чтоб тебя разорвало! Сволочь! — заорал он, поднимаясь и отряхиваясь, но разом замолчал, увидев, наконец, того, кто так отчаянно звал на помощь.   Это оказалась Эшли. Она лежала в одной окровавленной ночной рубашке, растрепанная, заплаканная, и из ее предплечья безжалостным природным кинжалом торчала извивающаяся и тянущаяся бесконечно вверх ветка. В том месте, где рука была пронзена, толщина ветки едва доходила до мизинца, но затем растение бугрилось огромными шишками и наростами, резко утолщаясь и разветвляясь. Каким образом эта конструкция держалась, не ломаясь под собственным весом, неужели за счет Эшли?..   — Что… — выдохнул Фрэнки, уставившись на нее. У него все поплыло перед глазами, а желудок снова решил напомнить о себе. Как он боялся крови — и как много крови ему пришлось увидеть за последний месяц!..   — Фрэнки! Спаси меня! — всхлипнула Эшли. — Убери это! Пожалуйста! Как больно!..   — Очевидно, она появилась как раз в том месте, где должна была расти эта штука, так что ветка проросла сквозь нее, — заметил подползший к ним Сид и добавил, обращаясь уже к Эшли: — Не плачь, потерпи немного. Сейчас мы что-нибудь придумаем.    — Но как?.. Как ты оказалась здесь? — воскликнул Фрэнки.   — Да какая разница! — ответил за нее Сид. — Это мы у нее спросим потом! А сейчас надо придумать, что с ней делать. Можно просто подождать, через пару минут исчезнет Искажение, а вместе с ним и ветка. Ты слышишь меня, Эшли? Нужно просто немного подождать! Мы не будем тебя мучить, ничего шатать и ломать, тебе будет только больней! А так оно исчезнет само! Буквально через минуту!   — Я не хочу через минуту! — взвыла Эшли. — Убери это!    — Ясно, ясно, ты только не шуми! Мы здесь, мы прекрасно тебя поняли, а местных обитателей нам сюда не надо. А то не нравятся мне эти тоннели.   Фрэнки вздрогнул, подумав о том, какие существа могли пробороздить подобные отверстия.   — Я бы на тебя посмотрела на моем месте! Ублюдок, ты хочешь моей смерти! — простонала Эшли, которой явно не нравилось общество Сида. — Уйди от меня, я хочу, чтобы это сделал Фрэнки, пусть он меня спасает…   — Подержи ее за руку, что ли, — попросил Сид, и Фрэнки послушно схватился за потную исцарапанную ладонь Эшли.    Он не представлял, как можно освободить ее безболезненно. Разумнее всего и правда было просто подождать. Если бы у них нашлось что-нибудь острое, они могли бы попробовать медленно и осторожно перепилить это кривое иссохшее чудовище в самом тонком месте, но кругом трескучей паутиной крутились только ветки, ветки, ветки…    — Плохо дело, — заявил Сид, оторвавшись от созерцания раны. — Это не просто торчащая из тела ветка, она туда вросла, что ли… Как сказать… Как будто они — единое целое. Вот сам взгляни…   Но Искажение припасло для них зрелище поинтересней слияния руки девушки и сухой ветки: со стороны тоннеля раздался оглушительный треск, как будто через него тащили огромный мешок, а в следующий момент на оробевших резонирующих уставились сотни слепых бесцветных глаз, рассыпанных по бесформенной красной колыхающейся куче, заползшей к ним в гости, — хотя скорее уж они были ее гостями. За собой куча волокла ощетинившийся неровными шипами панцирь.    Эшли набрала в легкие воздуха, чтобы завизжать, но Сид зажал ей рот ладонью. Фрэнки рухнул на колени и все-таки расстался и с чаем, и с пирожным. Бежать было некуда: проламываться сквозь чертовы ветки пришлось бы слишком долго, а мерзкий красный слизняк заслонил собой единственный путь к отступлению.    Фрэнки слышал, что медведи не трогают людей, если те прикидываются мертвыми. Неизвестно, насколько эта истина была применима к чудовищам из иных миров, но так как у него отнялись ноги, и он оцепенел, оставалось надеяться только на то, что обитатель Искажения где-то в глубине своей улиточной души — совершенный медведь. Сид, по всей видимости, тоже вспомнил про медведя, потому что ловко прикинулся потерявшим сознание и улегся рядом с передумавшей визжать Эшли.    Слизняк подполз к ним чуть ближе, выпростал из необъятного туловища несколько извивающихся мохнатых стеблей, каждым подцепил по собственному глазу и потащил к чужакам. К Фрэнки протянулось сразу два щупальца, глаза на которых… а с чего он, собственно, решил, что это глаза? Белесые шарики раскрылись, бодро упали ему на плечи, обнажили множество хоботков и лапок и забегали по нему сороконожками-альбиносами. Фрэнки едва не стошнило снова, но рвать оказалось нечем. С криком отвращения он попробовал стряхнуть с себя насекомых, но не смог отодрать первого гада от рукава, а второй вонзил ему в палец хобот и приклеился к ладони намертво. К счастью, содержимое пальца этому гурману явно не понравилось, поскольку вскоре он отвалился сам и пополз в сторону Сида и Эшли.    Вместе с осознанием, что он не один страдает от опасной дряни, к Фрэнки вернулись и силы, и самообладание. Как он мог забыть про друзей? Но едва только Фрэнки повернулся к ним, обзор ему перекрыла жирная алая масса, окончательно перелившаяся в их укрытие, и с нее посыпались новые насекомые сплошным роем, — чтобы в тот же миг раствориться в ударивших в глаза красках искрящегося летом родного мира.    После нескольких минут сумрака солнечный свет заставил Фрэнки зажмуриться. Он обессиленно рухнул на пол и свернулся в комок, дрожа всем телом. Перед мысленным взором стояли отвратительные обитатели Искажения, но усилием воли он прогнал видения, которые, к счастью, больше никогда не повторятся (чтобы смениться еще более страшными и опасными?). Сначала он ничего не видел и не осознавал, только слышал шелест листвы и тихое хныканье, а потом, протерев глаза, понял, что находится в комнате Эшли. В распахнутое окно светило солнце — прямо в лицо, и Фрэнки немедленно перекатился на другой бок.     — Ты как? — спросил он, разыскивая Эшли подслеповатыми глазами.    Та лежала на кровати — там ее и настигло Искажение, — и всхлипывала.    — Больно… Фрэнки… — прошептала она, когда он склонился над ней, осматривая ее руку, как до того Сид. Теплилась надежда, что с уходом Искажения пропадет и рана, но ничего подобного не случилось, а после того, как ветка исчезла, кровотечение только усилилось. Впрочем, это был не худший из возможных исходов: ветка ведь могла тоже не исчезнуть. Сам Фрэнки никогда ничего не пытался забрать из других миров, он только подмечал, что некоторые мелочи перескакивают в Искажение вместе с ним, — например, выборочное содержимое карманов. Какими законами управляются подобные случаи — он не знал. Возможно, Сид…   Тут Фрэнки удивился, что не заметил Сида у постели Эшли. Казалось бы, тот должен был первым броситься помогать ей. Должно быть, он уже успел убежать за доктором, пока Фрэнки корчился на полу и приходил в себя. Так это или нет, Фрэнки проверять не стал, поскольку кровотечение следовало остановить как можно скорей. Странно, что столь часто страдающий от кровопотери Сид не предложил свою помощь, — его опыт мог пригодиться…    Разорвав простыню Эшли и наскоро наладив неумелую повязку, Фрэнки отдернул шторку, деликатно ограждавшую кровать от внешнего мира, сполз на пол, наступил на Сида, который, оказывается, никуда не делся, и, ругаясь, растянулся рядом с ним. Это ж надо — в третий раз за несколько минут упасть по его милости!              — Эй! Искажение кончилось, хватит валяться! Мы должны вызвать врача для Эшли! Э-эй! — Фрэнки злобно тряхнул его за плечо, но Сид никак не отреагировал на это. Бледный и оцепеневший, в ясном полуденном свете он выглядел настоящим мертвецом, и тут Фрэнки разом остыл и даже про Эшли на время забыл. Дрожащей рукой он несколько раз ударил Сида по щеке, потом представил перекошенное от горя лицо Сильвии и сам уже готов был зарыдать, когда Сид открыл глаза и резко сел на месте.    — Что? Как она? — спросил он напряженным голосом.    — В-врача! — нечленораздельно отозвался Фрэнки.    — Сейчас, — Сид нащупал кнопку вызова прислуги на стене и позвонил. — У нас есть семейный врач, он приедет, все будет в порядке.    На звонок явился слуга, которому было поручено взять машину и немедленно привезти доктора. Фрэнки пришлось улечься рядом с Эшли и держать ее за здоровую руку: так она вела себя немного тише. Сид тоже остался с ними. Он тяжело дышал и выглядел едва ли не хуже Эшли, и это не давало Фрэнки покоя. Что случилось? Рука у него вроде бы зажила. Да и не видно крови, и вел он себя в Искажении вполне бодро, а потом вдруг упал… Неужели Фрэнки слишком сильно приложил его головой о спинку кровати?    — Это я виноват? — спросил он. — В том, что тебе стало плохо в Искажении. Я ведь ударил тебя позавчера…    — Нет-нет, тут другое… — неохотно отозвался Сид. — Анемия.   — Да как же! — сердито возразил Фрэнки. — Врешь! О, я ужасен! Сначала тогда, в Сонном Доле, потом это… У меня такое чувство, будто я тебя убиваю!    — Хватит разбрасываться громкими словами!    Фрэнки вздрогнул: если бы только Сид знал, что он действительно однажды убил человека! Порой невнимательность может привести к необратимым последствиям, но нет, пожалуй, ничего несправедливо-безжалостней, чем ошибиться в ком-то. Доверить свое сердце тому, кто со смехом отбросит его в сторону — или воспользуется для собственной выгоды. Четыре года назад Фрэнки понял, что любовь и смерть шагают под руку, выкрашенные в единый цвет. Что чувства толкают в пропасть. Рядом со светом ночует тьма, а рядом с доверием — предательство; и как же Сид счастлив, если способен просто отмахнуться от «громких слов», не задумываясь о том, что может быть сокрыто за ними. Как он счастлив — и как он глуп...   — Ладно, хорошо, — покладисто сказал Фрэнки. — Раз уж ты такой скромный, сделаю вид, что мне все равно.   — Прекрасно. — Сид помолчал и холодно добавил: — Лучше позаботься об Эшли. Подозреваю, что по твоей вине она и стала резонирующей. Безответная любовь — страшная штука, а? Что скажешь? Доволен собой?    Фрэнки так и замер на месте, беспомощно моргая, не зная, что возразить. Жгучая волна стыда захлестнула его, мешаясь со страхом и — злостью на шумную, назойливую, не пожелавшую сдаться Эшли. И если она надеялась приблизиться к нему, став резонирующей, то она жестоко ошиблась: меж ними разом выросла пропасть шириной в черно-красное Искажение.  

***

Вскоре после визита доктора Эшли забылась тяжелым сном без сновидений и проснулась только поздно вечером, когда солнце уже зашло. Вместе с сознанием вернулась тяжелая, выматывающая боль. Чувствуя слабость и тошноту, Эшли неохотно огляделась. В комнате царил полумрак, ночник отбрасывал на стену длинные уютные тени. Возле нее, устроившись на кровати с ногами, сидела полуодетая Сильвия и читала книгу.    — Сильвия! — позвала Эшли непривычно тихим голосом и сразу смутилась: юная сестра Сида казалась ей очаровательным, неземным существом, а такие ангелы не могут, не должны ухаживать за простушками-выскочками. Неужели во всем доме ни один слуга не годится на такое незначительное дело?    — О, ты проснулась! — Сильвия отложила книгу и ласково ей улыбнулась. — Брат просил приглядеть за тобой и задать пару вопросов, если ты сможешь ответить... Но прежде всего: как ты себя чувствуешь? Чего-нибудь хочешь? Есть, пить?    Эшли помотала головой:   — Нет, ничего такого. Хотя… Я бы повидала Фрэнки!   — Он уже спит. Он очень устал сегодня. Но я могу…   — Нет-нет, не надо его будить. — Эшли вспомнила, как выглядит спящий Фрэнки, и мечтательно вздохнула. — Пусть отдыхает, я не стою его внимания. Я не такая эгоистка, как вы все тут думаете. Я просто люблю его, понимаешь?   — Понимаю, — кивнула Сильвия, зардевшись, и погладила ее по руке. — Я понимаю.    — Больше всего на свете! Больше жизни! — обрадовавшись, что ее слушают, зачастила Эшли задыхающимся голосом. — Я бы смотрела на него вечность! Я готова умереть за его улыбку! Уверена, что из-за него я и стала резонировать! Моя любовь сильнее оков этого скучного мира, так-то! Я и не представляла, что можно так любить живого человека, до сих пор я влюблялась только в героев в книжках…   — Я тоже, — смущенно вставила Сильвия.    — Я даже не сразу поняла, насколько он прекрасен. Когда мы только познакомились, он показался мне жалким, неуклюжим, уродливым…   — А я его вообще не заметила при первой встрече, — хихикнула Сильвия. — Я тогда смотрела только на брата…   — Ты так любишь Сида, словно он тебе не просто брат, — заметила Эшли, припоминая семейную сцену, которую невольно наблюдала, прячась прошлой ночью. — Это немного странно со стороны выглядит, ты в курсе?   — Мне все равно, как это выглядит, — легко отозвалась Сильвия. — Если я бесконечно люблю брата, почему я должна скрывать это, опасаясь, что какой-то дурак подумает о нас что-то не то? Что вообще в жизни важнее: искренность или приличия?    — Я думаю так же! Я с тобой согласна! Как я рада, что мы похожи! — Эшли сразу захотелось расцеловать Сильвию, оказавшуюся родственной душой, но та даже не улыбнулась в ответ.   — Вот только во мне искренности куда больше, чем в нем, — произнесла она с горечью в голосе. — Не представляю, чем он живет, о чем думает. Иногда он ведет себя кошмарно. Я знаю: он добрый, любит меня, но он будто сознательно избегает меня или нарочно хочет, чтобы я думала о нем плохо. Словно боится… обжечь.    Эшли только хлопала ресницами, слушая эту маленькую исповедь.    — Ладно. — Сильвия вымученно улыбнулась. — Давай лучше о Фрэнки поговорим.    «Интересно, что будет, если я скажу ей, что ее брат скрывает от всех свою странную болезнь и хочет убить Фрэнки? — растерянно подумала Эшли. — А если не скажу?..»    По своей природе она была болтлива и несдержанна; но сейчас боль жгла не только ее руку — еще и сердце. Сильвия ни о чем не догадывалась, так зачем ей, чистой и светлой, знать страшную правду прежде времени? И способна ли она помочь Эшли?    Еще как способна. Вдвоем они могли бы попробовать остановить Сида, не прибегая к кровопролитию. Он любит сестру, тут и гадать не надо, а значит, сестра может им манипулировать. И если Сильвия, например, добудет и уничтожит черновик треклятой Симфонии, Сид не убьет и не накажет драгоценную сестренку.   — Хорошо. Пусть будет о Фрэнки. — Эшли с трудом разлепила разом пересохшие губы. — А знаешь ли ты… что… твой… знаешь ли ты, зачем твой брат нашел его и привез сюда?   — Написать симфонию, — мечтательно выдохнула Сильвия.    — Верно! Симфонию. — Эшли ухватилась за это слово, как утопающий за щепку. — А знаешь ли ты, что это не совсем обычная симфония?..   — Не совсем обычная? В каком смысле?   «Да в таком, что она раз и навсегда должна закрыть Искажения ценой жизни моего Фрэнки!»     — Ну так что? — Сильвия всматривалась в ее лицо с любопытством без тени тревоги.    Нет, ну какой из нее помощник в подобных делах? Она слишком открытая. Она не сможет хитрить, не обокрадет родного брата, не переступит через свои убеждения. Еще и саму Эшли обольет презрением, не поверит ни единому слову, сразу встанет на сторону Сида: слепая любовь! Но попробовать-то стоит — ради Фрэнки! Ради Фрэнки можно и нужно рисковать всем. Только не получится ли так, что ради Фрэнки Эшли натворит глупостей, будет вышвырнута отсюда и уже никак не сможет предотвратить убийство?   — Не совсем обычная, потому что… — «Так говорить или нет?» — Потому что… — «Говори же!» — Потому что ее напишет Фрэнки! А он самый прекрасный… самый лучший… композитор в мире…     По лицу Эшли покатились слезы.    — Что с тобой? Не плачь, все будет хорошо! — Сильвия засуетилась, вытерла ее лицо платком. — Ты поправишься. И уже совсем скоро вместе с нами послушаешь симфонию… — На этом месте Эшли взвыла, и Сильвия, замявшись, торопливо сменила тему: — Кстати, расскажи, пожалуйста, как ты резонируешь. Меня просили узнать. Ты чувствовала что-нибудь странное в себе за минуту-две до того, как попала в Искажение?    — Нет, — всхлипнула Эшли. — Ничего.    — Может, в этом дело? — Сильвия достала из кармана платья зеркальце, поднесла к ней, и Эшли увидела собственное красное заплаканное лицо, а еще — широкую седую прядь, перечеркнувшую растрепанные каштановые волосы.    —  Может, и в этом. — Она нервно сглотнула. — И, знаешь… Фрэнки и Сид вернулись в наш мир одновременно, а я — позже. Когда их не стало, я очень испугалась и подумала: «А как же я, я тоже хочу домой!» — и вот тогда действительно вернулась. Не знаю, возможно ли такое, но мне кажется, что я могла бы остаться в том мире на любой срок. Что я могу управлять временем своего пребывания в Искажении!   — Ох, — выдохнула Сильвия. — Боюсь, я мало что поняла в твоих словах. Но я все передам Сиду. Он вроде как спать шел, но, думаю, он захочет с тобой поговорить.   — Э-эй, стой, а вот я не хочу с ним говорить! — перепугалась Эшли. И зачем она только рассказала? К тому же она сама пока ни в чем не была уверена. — Пожалуйста, не надо! Я его боюсь!    — Брось, ничего он тебе не сделает. — Сильвия рассмеялась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь и оставив Эшли метаться по постели в страхе и бессильной злобе.    Ничего, пусть она в зависимом положении, ранена и совсем одна, пусть никому здесь нельзя доверять, она все равно найдет способ спасти Фрэнки! Она и без Сильвии прекрасно справится. Теперь ей не уследить за Сидом, но зато можно спокойно и тщательно обдумать, как действовать дальше. Не будь она так слаба, она могла бы сейчас остаться с ним наедине и полоснуть его по горлу, допустим, ножницами или шпилькой. И сесть в тюрьму; зато Фрэнки был бы спасен уже сегодня. Но лучше все тщательно рассчитать и подготовить.    У нее еще есть время. Несколько дней точно есть.    

***

Убитый и раздавленный чувством вины, Фрэнки искал теплого общества Сильвии, надеясь отвлечься от тяжелых мыслей, но та вызвалась посидеть с Эшли. К ней — ни за что! К ней — как в жерло вулкана, как с разбегу в пропасть, она — словно очная ставка с мертвым Морганом, пока-еще-живым, словно многострадальная рука Сида (а ты пробовал когда-нибудь играть через боль?) — пока еще живого — тоже? Похоже, любовь способна жить без гибельных последствий только в творчестве, музыке; музыка безобидна, несет свет и ничего больше, — не так ли, Симфония?   Его тяжелую рефлексию развеял Сид, явившись к нему в комнату поздно вечером с самым беспечным видом и ворохом нот.   — Я всем сказал, что ты уже спишь. И я тоже. — Он с рабским благоговением положил на фортепиано толстую папку и через секунду шумно плюхнулся на кровать. — Мы оба страшно устали в Искажении и теперь спим! Так что нам никто не помешает работать!    — А ничего, что ты не у себя в комнате спишь? — полюбопытствовал Фрэнки и неохотно переполз за инструмент. Он был рад свалившемуся на голову гостю, хоть и не подал вида.    — А кто узнает? — Сид подмигнул ему и по-хозяйски подложил руки под голову, устраиваясь поудобнее.    Пожав плечами, Фрэнки нацепил очки, протянул руку к папке и раскрыл ее. «Симфония Искажений», — представился титульный лист. «Ну здравствуй, Симфония», — усмехнулся про себя Фрэнки и перевернул страницу. «Часть первая. Коррозия» — и бесчисленные черные букашки-ноты поползли со страницы ему на рукав, расплылись, рассыпались миллионом бесплотных многоточий, разъедая саму реальность перед глазами, складываясь в буквы: «Ты — хочешь — играть?..»   Фрэнки моргнул и нервно захлопнул папку.   — А, кхм… Я думал, мы начнем с этюдов-Искажений?..   — Зачем? — весело спросил Сид. — Помнишь, ты вывел из этюда чистую, правильную мелодию? И сыграл ее? Ищи так же, только с Симфонией. Найди закономерность. Освободи мелодию от искаженной шелухи, предназначенной в корм Резонансметру, выслушай ее, прочувствуй и поправь в меру своего разумения. Либо скажи мне, что поправлять ничего не надо.   — Тебе? А ты собрался исполнять Симфонию, что ли?.. — Фрэнки взглянул на него с удивлением. — От тебя же никакого толку, как я понял.   — Ну да. Никакого толку. Но ты все-таки скажи.   Фрэнки демонстративно отложил папку в сторону.    — Послушай, я не собираюсь работать вслепую. — Он говорил подчеркнуто спокойно, но внутри все клокотало от возмущения. — Ты обманул меня с этюдами. Так ведь? Ты обманываешь меня и прямо сейчас. Я должен знать, что делаю. Я должен знать о последствиях. Правду. Если ты не готов открыться мне, когда мы дошли до этой черты, когда у меня в руках текст Симфонии, катись отсюда вместе со своими нотами и не возвращайся, пока не передумаешь.   — Хм… — Сид сел на постели с выражением крайней досады на лице. — Какой же ты все-таки въедливый тип. Ну да, с этюдами я тебя и правда обманул. А что я тогда наплел хоть? Какую цифру назвал? Семь?   — Двадцать шесть.   — А, точно. Двадцать шесть. Двадцать шесть этюдов, они же Эталонные Искажения, вплетены в текст Симфонии и представляют собой образцовые измерения, которым должен соответствовать каждый открытый мир? Так я говорил?   Фрэнки кивнул, внимательно наблюдая за ним. Сейчас, когда они приступили к работе над тем, ради чего и познакомились, Сид казался подчеркнуто, неестественно беспечным — и одновременно значительным. Словно он тщательно взвешивал каждое слово и движение — и первый смеялся над своими действиями; или даже словно кто-то вел его, кто-то незримый (Симфония?), указывая, как себя вести и что делать, а ему оставалось только подчиняться, смеясь над собственной беспомощностью.   — Просто мне двадцать шесть исполнится осенью, вот я и назвал эту цифру, — пояснил Сид со смущенной улыбкой. — Первое, что в голову пришло. Этюды-Искажения тебе не нужны. Они представляют собой разве только историческую ценность. Они важны — как память. Как чья-то жизнь…   — Жизнь?   — …Воплощенная в мелодии. И с их помощью я просто-напросто хотел тебя проверить. На что ты способен. Да, они действительно содержат в себе Эталонные Искажения. Да, ты сам убедился, что такое Искажение можно создать искусственно в пределах звучания инструмента, — вообще-то подразумевается Резонансметр, но для тебя и пианино срезонировало. Но в Симфонии нет ни следа от них. Это просто охапка душ. Если хочешь, называй их жертвами Симфонии.   — Опасно звучит, — недоверчиво хмыкнул Фрэнки, хотя внутренне он был заворожен объяснением (правдивым ли?).   — Чтобы ты лучше понял, я вкратце обрисую принцип действия Резонансметра, — продолжил Сид. — Тебе это ни к чему, ведь ты справишься на обычном рояле, но раз уж спросил… Резонансметр — инструмент переборчивый. Он может принять тебя, а может оттолкнуть. Он может быть с тобой ласков и благозвучен, а может терзать уши страшной какофонией. Иными словами, Резонансметр ровно таков, каков исполнитель. Ты удивился, почему он торчит на улице. Да от него ведь и толку никакого, если он сам того не захочет.   — Он что, живой, что ли? — поразился Фрэнки.   — Нет. Но если он принимает тебя, он будет питаться твоей жизнью. Для создания миров. Ты нажимаешь на клавишу — он берет тебя на крючок.   — Ничего не понял! Чушь какая-то! Какой крючок? Чем питаться? В чем это выражается?    — Ну… забирает энергию, что-то вроде того. Теперь — Эталонное Искажение. Каждое Эталонное Искажение — это, скажем так, душа исполнителя. То, которое воспроизвел ты в Сонном Доле, в том числе. Эталонное Искажение ложится в основу Симфонии: подобно тому, как одна и та же пьеса звучит по-разному в разном исполнении, меняется и Симфония в зависимости от Эталонного Искажения исполнителя. Ты слышал ведь собственную Туманную Рапсодию в моих руках: твое, да не совсем.    — Значит, — подхватил Фрэнки, похолодев, — все эти этюды — души людей, и все эти люди — умерли?   — Нет, ну зачем же? — рассмеялся Сид. — Считай их просто чем-то вроде фотографий… оттисков внутреннего мира исполнителей.    — А в тот единственный раз, когда была исполнена сама Симфония? Двадцать лет назад? Ты говорил, что исполнитель просто не довел партию — потому что умер?    — Ну с чего бы! — Сид снова рассмеялся. — Вот прицепился… Резонансметр тебя не убьет. Потому что с определенного момента ты физически не сможешь играть. У тебя не останется сил, вот и все. Ничего тут смертельно опасного нет, хотя и приятного мало. И довольно на том. Теперь приблизительно уяснил, что такое Эталонное Искажение?   — Почти… а каким образом оно создается? Неужели исполнитель сам его сочиняет?   — Ну откуда мне знать? Я-то сам не создавал и не планирую. Еще будут вопросы?   — Будут! Что я тут делаю?! — воскликнул Фрэнки.   Сид растерянно взъерошил волосы и взглянул на него с детским восхищением:   — Ты — спасаешь всех нас! И я уже обещал, что с тобой ничего не случится.    — А что-то должно случиться? — раздался вкрадчивый голос за спиной у Фрэнки. — И чем вы тут вообще тайком занимаетесь в такой час?    — А стучать не учили, Мадлен? — бросил Сид, не оборачиваясь.    Она стояла в дверях, и у Фрэнки перехватило дыхание от ее расслабленно-домашнего, спокойно-самоуверенного вида. Сначала он смущенно отвел взгляд, но потом не выдержал — нелепая, четыре года выдержавшая зависимость! — и вернулся глазами к ней. К ней — кому же еще, всю жизнь к ней, сияющей и отвратительной, к свету всей его жизни, что обратился во тьму, — озаренную новыми робкими, неуверенными вспышками, разом притихшими и погасшими. Как могли они соперничать с нею, болотные огоньки, искусственные звезды? Как он смел допустить хотя бы на секунду, что наивная посредственность Сильвии способна выдержать сравнение с этой всепоглощающей, вечно голодной, всех жертв на свете достойной красотой?    Она взглянула на Фрэнки с презрением — он готов был поклясться, что иного и не достоин, — и приблизилась к Сиду.    — Сильвия тебя искала. Хотела о чем-то поговорить. Я отправила ее спать.    — Правильно сделала, а теперь отправляйся спать сама, — предложил Сид и протестующе дернул головой, когда она запустила пальцы ему в волосы.   — Но я не хочу, — возразила Мадлен, изогнувшись, поцеловала его в уголок губ и сразу отстранилась. Ее глаза призывно сияли.    Фрэнки сгорбился и повернулся к фортепиано, но отражения на лакированном дереве безжалостно приковали взгляд: ему открывалась чувственная сторона Мадлен, и хотя внутренне он сгорал от стыда, ревности и других противоречивых эмоций, он не издал ни звука, не шевельнулся, завороженно наблюдая за действиями Мадлен и невольно представляя себя на месте Сида. А еще задаваясь вопросом, как тот поведет себя, что выберет: соблазн или Симфонию? Любовь или дружбу?   Оправдывая лучшие из ожиданий, Сид вместо ответного поцелуя указал Мадлен на дверь:    — Ты не у себя в комнате. И не у меня. У тебя совесть вообще есть?   — А у тебя прямо-таки есть. — Мадлен усмехнулась, резко толкнула его на кровать и забралась сверху. — Вчера как будто не было. Или ты стесняешься этого нелепого уродца? — Она обернулась в сторону Фрэнки и добавила: — Мне вот все равно, для меня он пустое место.    В этот момент Сид схватил ее за плечи, опрокинул на подушки и поменялся с ней местами. Запястья Мадлен оказались перехвачены и прижаты к постели. Ее волосы разметались по покрывалу смятым дождем, грудь высоко вздымалась и опускалась. Как много Фрэнки отдал бы за то, чтобы прикоснуться к ней сейчас! Но не мягко, не трепетно, как мечталось ему четыре года назад — как он хотел бы сдавить ее точеную шейку! А заодно и Сида придушить, предателя, лжеца, растоптавшего его доверие! Еще вопрос, с кого бы лучше начать; но позорно ватные ноги не позволяли ему встать, а если бы он издал хоть звук, получился бы невнятный писк. Какое уж там возмездие.    — Пустое место, говоришь? — меж тем спросил Сид, обращаясь к Мадлен. — Я бы поспорил, кто тут пустое место. Ты сейчас унижаешь себя, меня и моего друга.    «Он сказал — друга?..» — тут Фрэнки будто включился: приступ ярости заставил его ощутить прилив сил.    — Вот именно! — вскричал он сиплым голосом, грохнув кулаком по клавиатуре и получив в свою поддержку истошный вопль искалеченного инструмента. — Что вы творите в моей комнате! Убирайтесь!    — А кто тебе слово давал, малыш? — спросила Мадлен. Она уже сидела на постели и невозмутимо поправляла волосы, наблюдая за Сидом, который принялся нервно мерить шагами комнату.    — Фрэнки тебе не малыш! — взорвался он. — Черт, ты сорвала нам репетицию! И зачем я только с тобой связался?   — Зачем? — переспросил Фрэнки. — Чтобы мне досадить, может быть? И Мадлен, может быть, тоже поэтому с тобой и связалась? Может быть, вы все тут просто мечтаете уколоть меня побольней, а? А потом посмеяться!    — Не обольщайся, — улыбнулась ему Мадлен. — Никому ты здесь настолько не нужен. Раньше я жалела тебя, а зря. Только посмотри, в кого ты превратился. Истеричный ребенок-переросток. Да ты и мизинца своего приятеля не стоишь.    — Разумеется, не стою, ведь у меня нет таких деньжищ, — горько усмехнулся Фрэнки.   — Дело не в деньгах. Не только в них. — Она спокойно поднялась и вышла, на прощание потрепав Фрэнки по голове: жалкая пародия на материнскую ласку.    Фрэнки с трудом подавил в себе желание заломить ей руку и надавать пощечин. Все рухнуло, все обернулось обманом; и пусть у него не было никаких прав на Мадлен, пусть Сид и предупреждал его в самом начале, что не собирается упускать свой шанс — случившееся оставалось в глазах Фрэнки ударом, нанесенным из-за спины, неожиданной и неслыханной подлостью; и шаткий, упорно подтачиваемый поведением Сида, на обманчивое мгновение показавшийся крепким мостик, возведенный меж ними и называемый дружбой, рухнул в пропасть. Любовь и смерть шагают под руку, выкрашенные в единый цвет: все верно, и этот цвет красный, яркий, честный, а вот ненависть — синяя, темно-синяя, леденяще грязная, как мутная взвесь в глазах предателя.    — Как ты смеешь называть меня другом после того, как был с ней, прекрасно зная, что я люблю ее, люблю до сих пор! — обратился Фрэнки к нему, дрожа от гнева. — Второй раз за всю свою жизнь я доверился кому-то — и так же, как и в первый, меня втоптали в грязь! Да будь ты проклят! Будь проклят тот день, когда мы встретились! Я желаю тебе смерти в ближайшем Искажении!   Сид выслушал его тираду с отрешенным видом. Ни напускного, неестественного веселья, ни раздражения или злобы, ни чувства вины не отразилось на его лице — только пустота и усталость; и что-то еще, мистическое, обреченное спокойствие, бледная ирреальная тень, которая придала плавную значительность его движениям, когда он потянулся к заветной папке, прячущей и охраняющей Симфонию, сгреб ее и раскрыл навстречу подслеповатым глазам Фрэнки, выпуская наружу сонм черных призраков и блеклых видений, ураган и шум прибоя, багрянец Первого Искажения и тысячи падающих и гаснущих звезд.    — Взгляни лучше сюда, — произнес он бесцветно; его голосом говорила сама Симфония. — Отвлекись от своих проблем. Мы — все — не имеем значения. Важна лишь она, остальное — не на своем месте. Пропусти ее через себя. Познай и создай совершенство. И я обещаю: в тот же день я навсегда исчезну из твоей жизни. Ты получишь деньги, вернешься домой и никогда больше не увидишь меня. И к тебе вернется спокойствие.    Фрэнки сглотнул, потрясенный. Бесправная ревность разом показалась ему мелочной и ничтожной, жалкой страстью, стыдливо спрятавшейся перед лицом самой Бездны; бесконечное множество осколков безликих миров плескалось в глазах Сида и рвалось в его объятия со страниц Симфонии. Вот он, последний кусок мозаики, верная тональность, Сид настоящий — безумный, потерявший себя меж мирами и буйством чуждых красок заполненный, не манипулятор, не кукловод, даже не человек, но послушная марионетка в бесплотных руках Симфонии, переливающаяся черно-красно-синим. Нужно было встать, уйти, хлопнув дверью, бежать от обжигающего дыхания Бездны, вернуться в Сонный Дол первым поездом, но Фрэнки уже был заражен этим безумием, покорен, зачарован предчувствием музыки, способной стирать любые границы, опутан по рукам и ногам ее многоцветьем, — поэтому он всем сердцем откликнулся на предложенную Симфонией сделку, позволявшую сохранить гордость и не потерять — ее.    — Так ты обещаешь, что день исполнения будет последним днем нашего знакомства? — уточнил он. — Прекрасно. Тогда я начну работу прямо сейчас.   Сид кивнул, и папка мягко переплыла из его рук в руки Фрэнки, и на секунду показалось, что Симфония не хочет расставаться с Сидом, оплетенным ее черной сетью и нанизанным на тысячи черных крючков-нот. Стряхнув видение, Фрэнки достал первый лист, поставил на пюпитр.    «Я собираюсь тебя убить!» — глумливо напомнили ему первые же строчки слова бывшего друга по пути в столицу.    «Уже убил», — отмахнулся Фрэнки.     Он осторожно взял первый аккорд, и ночное спокойствие разъела ржавая ломкость искореженной тишины.