Симфония Искажений

С детства Фрэнки считал музыку единственным способом заполнить внутреннюю пустоту, выразить невыразимое. Иногда ему это удавалось: неверные, неуверенные отрывки легкими шажками ступали по краю души, словно боясь окунуться, пробуя, не холодна ли кровь у самого сердца. Но чаще он создавал мелодии, танцующие в воздухе над водой его личного моря, порхающие на невесомых крыльях, создавая внутри волнующую рябь, но никогда не погружаясь. Они проносились мимо, терялись и путались в многоголосых наслоениях, преломлялись через призму чужих исполнений и возвращались к нему в неузнаваемом виде — уже ни на что не годные, не его.    Чужой предстала перед ним и Симфония. Черпая кровь из другого сердца, она не желала раскрываться перед Фрэнки, будто женщина, хранящая верность другому. Он срывал с нее покровы слой за слоем, но она не давалась: сразу пряталась за крышкой фортепиано, просачивалась между клавишами и заползала под манжеты. Невидимая ржавчина разъедала невидимый мир в согласии с указанной в заголовке коррозией, но реальность оставалась слепа и глуха — как и Фрэнки.    Тем не менее, даже бестолковое исполнение, больше похожее на прогулку по незнакомому дому во тьме, увлекло его. Пусть пальцы и не могли нащупать истину, его не покидало ощущение, что ответ витает в воздухе. И этот поиск, смешанный с горячим интересом и внутренним благоговейным трепетом, сузил жизнь до черных оттисков на нотном стане, до неясной и неуместной мелодии, закутавшейся в туман. Чего-то не хватало: какого-то сквозь, какого-то извне, какого-то между; невыразимое застряло в клетке пустоты.    Фрэнки не заметил, как добрел до конца первой части, забавляясь с призраком. Перевернутая страница подарила ему новый ключ: «Иллюзия», и в преддверии этой иллюзии раскололась предыдущая. Он остановился, желая глотнуть воздуха. После мгновения тишины вступил хор цикад, исполняющий нехитрую песню летней ночи. Прохладный ветер забрался под рубашку.    Вместе с вернувшейся тишиной стало ясно: Симфония не пряталась и не кокетничала. Симфония молчала.    Запустив пальцы в волосы, Фрэнки невесело усмехнулся. Он знал, что эта музыка не дастся, не впорхнет в его сачок добровольно; но ничто не мешало надеяться на легкую победу.    — Я всего лишь… букашка, которая ползает по страницам книги, — бросил он, повернувшись к Сиду. — Ползает и даже не догадывается, что это за тисненый рельеф. Кстати, ты сейчас не резонировал? Я кое-что специально пропускал, но мало ли…   — Нет, — отозвался тот. — А ты не торопись с выводами. Знаешь, одна большая непреодолимая трудность — она раскладывается на много маленьких преодолимых. Ты смотришь на эту трудность, о ужас, говоришь ты, я не смогу, я слаб до стыдного… а потом смотришь на список маленьких и понимаешь, что эти-то тебе по силам. Просто немного терпения, Фрэнки. Ты пощупал только первую часть.   — А ты кто, собственно говоря, такой, чтобы советы мне давать? — проворчал Фрэнки.   — Молчу. Я лучше за кофе для тебя схожу, хоть какая-то будет польза. — Сид поднялся, глупо улыбаясь.   — Да от тебя всегда только вред один.   После того, как дверь закрылась, Фрэнки раздраженно стряхнул с рукавов вскарабкавшиеся до самых плеч ноты. От заискивающего поведения Сида было тошно: будто нашкодивший щенок, чтоб его! Унижением прощение не заслужить, а вот презрение — всегда пожалуйста. Хотя можно ли сильнее презирать, вопрос отдельный. И все-таки не складывался Сид, виновато бегающий за кофе, не пропускающий ни одной юбки, напившийся перед важной поездкой, легкий, беззаботно-пустоголовый человек, с Сидом, призывающим забыть саму жизнь во имя Симфонии. Раздвоение личности налицо.    — Послушай, — обратился к нему Фрэнки, услышав скрип отворяемой двери, — а как ты будешь жить без Симфонии?   — А? — переспросил Сид с полным ртом. — Чего?..   — Вот разберемся с Симфонией, а дальше что? Лично у тебя?    — Горячий, не пей пока, — заботливо сказал Сид, поставив чашку на верхнюю крышку фортепиано. — Я вот еще шоколад стянул.    Он протянул Фрэнки плитку. Тот подумал, что неплохо бы гордо отказаться от подачек предателя, но послушно отломил кусок и сунул в рот.   — Надо было принести тебе сахар, — изрек Сид с философским видом и забрался обратно на чужую кровать. — Потому что ты такой белый, а шоколад такой черный, да и кофе тоже — больше подходит для черных душонок вроде меня, правда?   — Шутки шутишь? — мрачно спросил Фрэнки.   — Как и полагается злодею: втоптать в грязь, а потом злорадствовать. Спрашиваешь, чем я займусь после Симфонии. Тебе это правда интересно? Ведь нет.    — Ошибаешься.    — Не ошибаюсь.    Фрэнки побарабанил пальцами по клавишам и посмотрел на ноты тяжелым взглядом. Действительно, какое ему дело? Никакого.    — Женишься, наверное? — бросил он напоследок. — На Мадлен.   — Пф-ф, — прокомментировал это предположение Сид. — Ни за что!    Фрэнки скрипнул зубами и сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки, но промолчал и не сдвинулся с места.   — Я никогда не женюсь, — между тем добавил Сид. — Пусть другие этими глупостями занимаются, ты, например.    — Пересплю с твоей сестренкой, а потом скажу: «Не буду жениться, пусть другие этими глупостями занимаются», — передразнил его Фрэнки.    — Не скажешь, потому что у тебя зубов не останется.   — Иди ты к черту.   В такой теплой, почти семейной обстановке и без того сложная работа совсем не клеилась. Фрэнки отхлебнул кофе, взглянул на лист, зовущий в иллюзию, и понял, что уже невыносимо устал, что никакой кофе не поможет разобраться в чужеродной нотной вязи, вьющейся на недостижимой высоте над ним. Хотелось остаться в одиночестве, скулить, жалеть себя — и только, и ничего больше. Никаких громких слов и свершений. Никаких звезд и мечтаний о несбыточном.    — А знаешь, — сказал он, — то самое множество преодолимых трудностей может собраться в огромный ком — и тогда тебе крышка!    Ему было интересно, что возразит на это Сид, но тот молчал, опустив глаза.   — А знаешь, — продолжил он, воодушевившись, — я лично не имею ни малейшего представления, что буду делать после Симфонии. Мне страшно возвращаться. И хуже того — мне некуда возвращаться.    — Некуда? — усмехнулся Сид. — Весь мир перед тобой. О чем ты говоришь?    — Давай без пустой патетики! — поморщился Фрэнки.   — А как тут без патетики? — Сид неожиданно повысил голос. — Речь идет о жизни и смерти, чтоб ты знал, а я должен сочувственно слушать твое нытье про то, что тебе некуда вернуться, бедному-разнесчастному? Ах, у тебя столько трудностей! Ах, ты букашка перед Симфонией! Ты волен закрыть ноты и сбежать, ну так валяй! Езжай в свое «некуда». Но ты ж только языком трепать горазд.     — Ты хотя бы знаешь, что это значит — «некуда»? — горько спросил Фрэнки. — Такому, как ты, не понять, что весь мир может рухнуть вместе с потерей одного-единственного человека.   «Зачем я это ему говорю? — одернул он себя. — Причитаю, как актриса на сцене, перед человеком, которого ненавижу. Что мне от него нужно, извинения? Да ведь ничего не нужно — тут ничем уже не поможешь».   Тем не менее, ненависть Фрэнки нельзя было назвать чистой, безо всяких «но». Сейчас, когда волна ярости немного спала, а Симфония временно отошла на второй план, так и не показавшись, мысли о предательстве Сида вновь всплыли на поверхность, но уже не отчетливо гневные, а мутные, хаотичные и противоречивые. «Как подло!» — ужасался шестнадцатилетний Фрэнки. «Но у тебя нет никаких прав на Мадлен. Если она выбрала его, почему бы и нет?» — возражал двадцатилетний. «Ну а как же наша дружба? Он должен был уважать мои чувства! Как он мог так поступить со мной?» — бесился шестнадцатилетний. «Не было никакой дружбы, ты сам ее выдумал». — «Это ложь!» — «Это правда». Или все-таки ложь? Или нет? «Ты, кажется, собирался забыть Мадлен и начать новую жизнь», — подливал масла в огонь двадцатилетний Фрэнки, а шестнадцатилетний готов был залиться слезами и стонал в ответ: «Не могу!»   — Ты всегда можешь найти другого важного человека, — прервал его размышления Сид смягчившимся тоном. — У тебя останется еще вся жизнь на поиски. Даже если не найдешь — можешь жить мыслью, что однажды это случится. Чем не мечта?    — Мечта? Скорее иллюзия, — с этими словами Фрэнки вернулся к нотам и с напряжением положил руки на клавиши, готовясь попробовать на вкус вторую часть Симфонии Искажений.    — Кто ж виноват, что ты выбираешь не тех людей на роль «важных», — пробормотал Сид, но Фрэнки его уже не слышал: он смотрел на нотный рисунок, мысленно отбрасывая неясные знаки-закорючки, обозначающие какие-то действия для исполнения на Резонансметре. И до того, как насытить ночной воздух хотя бы призраком звука, он успел воссоздать мелодию в голове.    Воссоздать — и узнать.    Ослепительное безмолвие. Колючий снег. Искристая реальность, будто уснувшая в ожидании художника, вооруженного палитрой, что вдохнет в нее жизнь. Белоснежное солнце на белоснежных небесах.    Тогда Искажение показалось ему скучным; за секунду до того, как он услышал музыку. Всего несколько нот, повторяющихся с легкими вариациями, примитивная на первый взгляд мелодия, цепляющая обманчивой простотой, сливающаяся со свистом вьюги и порождающая звук, который не извлечь ни из одного музыкального инструмента в этой реальности. Разве что — Резонансметр?..   Музыка Метели — вот чем оказалась вторая часть Симфонии Искажений. Именно она покорила Фрэнки в ночь перед тем, как он познакомился с Сидом, именно она пришла к нему в белом пустом Искажении, еще в старой, спокойной жизни, преследовала его, желала вплестись в воздух новой реальности — и не прижилась здесь. Он не сумел переложить мелодию для фортепиано, не смог передать ее мистическую кристальную чистоту и оставил попытки, а потом и вовсе забыл — столько всего случилось; а теперь мелодия смотрела на него с нотного стана, запертая в формальной клетке из нот и закорючек, в значении которых следовало бы разобраться, — обжигающе холодная, ослепительно прекрасная и по-прежнему недостижимая.    — А что, если я скажу… — произнес он, удивляясь тому, как разом осип его голос, — …что исполнить Симфонию Искажений на фортепиано невозможно?   — С чего вдруг? — поинтересовался Сид. — Ты ни такта не сыграл из второй части, а третью и четвертую в глаза еще не видел, а уже делаешь такие выводы.   — Я вспомнил, — покачал головой Фрэнки. — Я знаю эту «иллюзию». Это музыка из Искажения. Я слышал ее, полюбил ее, пытался подобрать! Тысячу раз пытался — ничего не вышло.   — Так, может, стоит попробовать в тысячу первый?    — Ты не понимаешь! Это невозможно. Она не создана для наших примитивных инструментов. Ей нужен… Наверное, ей нужен Резонансметр.    Фрэнки стало страшно: мысленно он перенесся в Мнимое Зазеркалье, где навстречу ему осклабился всеми клавишами, приборами и шестеренками он. Ты нажимаешь на клавишу — он берет тебя на крючок.   — Вот как, — отозвался Сид с пугающей невозмутимостью. — И все-таки я не торопился бы с выводами. Тысяча раз — не так уж много. Можешь ковыряться сколько душе угодно, я не тороплю.    Как все просто и ясно становилось, стоило только его послушать!   — Легко тебе говорить! — закричал Фрэнки, вскочив с места. — Легко! Ты даже не представляешь, о чем речь, а я-то знаю, что ничего не выйдет. Увы, уже знаю! Я могу потянуть время, но суть от этого вряд ли изменится! Но тебе-то что? Разбираться в нотах — не тебе! Исполнять — не тебе! Тебе остается только жить в свое удовольствие, развлекаться с Мадлен!    — Успокойся! — Сид подскочил к нему, схватил его за плечи и тряхнул.    — Ты призываешь забыть жизнь во имя Симфонии, — выплюнул Фрэнки ему в лицо, — но сам ничего не делаешь, сукин ты сын! Ни черта! Палец о палец не ударил! Ты хочешь, чтобы я сдох в объятиях Резонансметра, — о, ты знаешь, что я уже не отступлю и не брошу ее, ты прекрасно это знаешь! Что мне некуда возвращаться! Что у меня нет будущего! Принесешь меня ей в жертву, как и обещал, а я буду только рад. Черт побери, не худшая смерть!   — Закрой рот! — рявкнул Сид и толкнул его на пол. — Не смей мне тут говорить о смерти! Только попробуй заикнуться о самоубийстве! Чокнутый! Ненормальный!   — Кто тут ненормальный? — переспросил Фрэнки, и его затрясло от беззвучного смеха. — Мы оба, наверное…   — Просто делай свою работу. Просто пытайся. И даже не мечтай о Резонансметре. И о смерти тоже.   — Звучит как угроза. — Фрэнки поднялся с пола, потирая ушибленное место. — «Даже не мечтай о смерти»! Красота. А если я не справлюсь с переложением, кто будет исполнять Симфонию Искажений там, в Мнимом Зазеркалье? Кто? Может быть, ты?   Он рассмеялся было над своей догадкой, но сразу замер, ошеломленный. Потом взглянул на Сида — и увидел в его глазах ответ.   — Ты будешь исполнять Симфонию Искажений. Ты… будешь… исполнять… — Фрэнки замолчал, чувствуя, что теперь точно сходит с ума.    Комната поплыла перед глазами, ноты радостно выползли из своей клетки и запрыгали, зазвенели в воздухе беспокойными черными точками. «Ты не понял, не понял, не понял! — смеялись они на все лады, во всех регистрах. — А как он себя вел? Почему врал? Зачем не дал прикоснуться к Резонансметру? Глупый, глупый, глупый, ты слишком поздно понял! Он повел тебя по ложному следу, намекая на «жертвоприношение», а ты клюнул! Мы заберем его, заберем, заберем у тебя, а ты останешься один — совсем — снова!»   — И ты с самого начала собирался быть исполнителем, верно?.. — пролепетал Фрэнки с благоговейным ужасом. — Еще до нашего знакомства, верно? О… черт… черт!   Сид схватил чашку и допил чужой кофе в один глоток.    — Что ты паникуешь, не могу понять. — Он пожал плечами, прикидываясь невозмутимым, но Фрэнки прекрасно видел, как он дрожит. — Опять выдумал черт знает что. Лучше бы ты Симфонию разбирал, а не отвлекался на мелочи. Кажется, я тут только мешаю, так что я пойду…    Фрэнки плюхнулся на стул и проводил Сида остекленевшим взглядом. Как только дверь закрылась, он бездумно уставился на ноты. У него не осталось сил ни думать, ни чувствовать, ни анализировать; даже тревога, пожирающая изнутри, будто достигла предела и сменилась оцепенением. Время застыло и утратило всякий смысл.    Последнее, что он запомнил, прежде чем погрузиться в усталую тьму на рассвете, — это шуршание листов на пюпитре, трепетно прячущих Музыку Метели, что несла в себе не то смерть, не то иллюзию. Он бессильно опустил голову на клавиши, отозвавшиеся понимающим тихим бренчанием, и уснул; и ему снился Сид, приветливо протягивающий окровавленную руку, от которой один за другим отваливались гниющие на ходу куски. «Все нормально, — говорил он со своей бестолковой улыбкой, — мы — все — не имеем значения». Фрэнки сердито мотал головой, Фрэнки был не согласен; но он ничего не мог изменить, ничего не мог поделать со ржавыми пятнами крови, разъедавшими снег и сжигавшими его разум. А тем временем метель, равнодушная ко всему, выводила свою мелодию где-то высоко в небе.  

***

Кошмары сменяли друг друга, ясный свет солнца обращался в безжалостное пламя, а пение птиц и шуршание листвы за окном — в потусторонние шорохи. Так Фрэнки проспал до полудня, а после ему на плечо легла теплая, живая рука и слегка тряхнула, вырывая из тяжелого забвения.    — М-м-м… — простонал Фрэнки, интуитивно узнав эту теплоту, — убирайся… сволочь…    — Э? Что? — послышался голос Сильвии. — Извини, конечно, за вторжение, но дверь была открыта… Я подумала: может, тебе плохо…   — Ой! — Фрэнки разом проснулся и покраснел. — Ой, прости, я тебя с твоим братом перепутал!   Вместе с пробуждением пришла боль в спине и шее, а еще четкое осознание неловкости его положения: он не мог видеть себя, но догадывался, что клавиатура отпечаталась у него на щеке, одежда в полном беспорядке, волосы похожи на воронье гнездо… лучше бы его и правда Сид тряхнул, а не милая девушка, которой хотелось понравиться!   — А почему мой брат сволочь? — спросила Сильвия.    — Потому что. Потому что обманщик, — неохотно сказал Фрэнки.    В ответ Сильвия схватила его руку и горячо пожала.    — Точно! Верно! Так и есть! О, мне даже легче стало, что я не одна в этом доме вечно в дураках. Правда, полнейшая сволочь!    — Вот именно! — засмеялся Фрэнки: сначала тихо, а потом его смех перерос в истерический хохот. — Именно! Нельзя привязываться! Никогда не женится! Не можем быть друзьями! Как я раньше не догадался, черт! Он нажал на клавиши! Он позволил взять себя на крючок! Черт, ублюдок!    — Да о чем ты вообще? — выдохнула растерянная Сильвия, но Фрэнки безо всяких объяснений бросился к ней на шею и спрятал лицо в ее волосах. Он надеялся, что это тепло успокоит его, как успокоило однажды, но сестра слишком напоминала брата — и потому не могла отвлечь от него.    — Сильвия, спаси меня, — заклинал он, задыхаясь, — спаси меня, иначе я сойду с ума!   — Я… я с радостью, ты только скажи, что делать… Я ведь ничего не понимаю…   Он чувствовал, как она трепещет в его объятиях, и когда она тихо всхлипнула, ему стало стыдно за натиск и бурю эмоций. Как можно бережней он отпустил ее, но она не захотела отстраняться, прижалась крепче, тесней.    У Фрэнки слегка закружилась голова, а разум затуманился от близости прелестной девушки, но, помня о перспективе коротать век со вставной челюстью на месте служивших ему пока что верой и правдой зубов, он призвал всю свою порядочность и тактично просипел:   — С-слушай, я тебе не мама и даже не брат, может, ты не будешь на мне… висеть?   В невинности намерений Сильвии не было никаких сомнений: Сид предупреждал, что она довольно несдержанна и ластится ко всем подряд безо всякой задней мысли. Фрэнки корил себя за охвативший его не к месту сладкий жар; но, когда Сильвия открыто взглянула на него, и в ее глазах разлилась летним ласковым морем синева, прогнав бесцветье, он утонул, захлебнулся и размяк. Новое накатившее чувство напоминало болезненную страсть к Мадлен и вместе с тем бесконечно отличалось от нее, — как отличалась от Мадлен сама Сильвия. Ему захотелось зачерпнуть полную горсть манящей чистоты, но он только мягко провел ладонью по щеке Сильвии — непроизвольным жестом, и прикосновение к ее коже показалось ему совершенным тактильным ощущением.    — Ты мне не мама и не брат, я понимаю это, — произнесла Сильвия, а он только смотрел, как смыкаются и размыкаются ее тонкие губы, накрашенные чем-то светло-розовым. — И я вижу в тебе не маму и не брата… понимаешь?    — Уж не хочешь ли ты сказать, что… — Фрэнки не сумел договорить: у него пересохло во рту, собственный голос внушал стыд и отвращение. Лицо горело от смущения, но и Сильвия не отставала: она стала совсем пунцовой.    — Хочу сказать, что ты мне ужасно нравишься! — выпалила она, порывисто чмокнула его в щеку, отстранилась и хотела было убежать, но Фрэнки поймал ее за руку, дернул к себе и резко, но коротко и целомудренно поцеловал в губы.    — Ты мне тоже ужасно нравишься! — выдохнул он, а потом вдруг вспомнил, как отвратно наверняка выглядит спросонья, вспомнил про будущие выбитые зубы, а потом — про Сида и Симфонию, и розовая пелена спала с его глаз.    Он повернулся к фортепиано, к нотам, подглядывающим за ним, и разозлился.    — Да чтоб тебя, Симфония! — выругался он, позабыв, что Сильвия рядом и все слышит. — Не с тем ты связалась, мразь! Я готов исполнить тебя на собственных костях! Я готов переписать тебя начисто миллион раз, и мне плевать, что я понятия не имею, с какого конца взяться. Я не позволю тебе все разрушить! Клянусь тебе — мы все будем счастливы!    Он резко хлопнул крышкой инструмента, и смятые, придавленные иллюзии жалобно зашуршали, принимая правила.   

***

От бессонной ночи у Сида раскалывалась голова, хотя он даже не пил (кажется) и сразу после разговора с Фрэнки лег спать (вроде бы). Часы показывали начало первого, когда он заставил себя оторвать голову от подушки. Дни становились все короче — странная штука, середина лета! — поэтому тратить драгоценные минуты ничегонеделания на сон было непростительно.    В ванной на него уставилась чья-то нечесаная и небритая рожа с мутными глазами. Он не сразу понял, что видит собственное отражение. «Вот дерьмо», — мысленно сказал он и улыбнулся роже, но от улыбки та стала только противней.   — Полное дерьмо! — крикнул он вслух и вылил на себя полный ковш воды. — Дерьмище!     Волосы приклеились к роже осклизлыми прядями, и она стала еще противней — хотя куда уж?.. Отчаявшись принять человеческий облик, Сид начал бриться и едва не порезался — руки дрожали мелкой пакостной дрожью.    — Дерьмовое начало дерьмового дня! — заключил он.    Опасная бритва выглядела идеально острой, и на долю секунды его потянуло повторить дорожку на запястье, белесым шрамом напоминавшую о не столь уж давней пьяной выходке. Он закрыл глаза, сглотнул.   И представил Город.    Сначала только серая пелена дождя — ничего больше. После в ней проступило разноцветье зонтиков. Прохожие никуда не спешили, в лужах играло солнце. В этих каменных джунглях, как ни странно, дышалось свободно: ветер доносил запах леса — с севера, с юга, со всех сторон. Чистым воздухом можно было умываться. Здесь прекрасно до боли в горле; здесь его дом. Каждый глоток полуосени, каждая сорвавшаяся капля и мокрый фонарный столб звенели: «Ты нам нужен, приди же».    В Городе он оказывался бессчетное количество раз, засыпая, — и в Городе он однажды проснется. Уже скоро. А пока что нужно собрать остаток сил и доиграть свою партию в мире, где для него не нашлось места; во сне, затянувшемся на двадцать пять лет.    Сид положил бритву, открыл глаза. Отражение стало выглядеть куда благообразнее. Почти как до знакомства с Фрэнки, с этим маленьким кровососом…   Приведя себя в порядок, он вспомнил, что надо зайти к Эшли. Ночью он нашел в комнате записку от Сильвии, где вкратце излагался разговор с бедняжкой, и очень заинтересовался прочитанным. Управлять своим временем в Искажении? Если у Эшли действительно есть такая способность, ей неслыханно повезло: получается, она может задерживаться в «приятных» мирах и как можно быстрее уносить ноги из «неприятных»? Как-то слишком гладко. Впрочем, логики в Искажениях и во всем, что с ними связано, никогда и не было — это Сид понял уже давно.    Он думал заглянуть в столовую и перехватить что-нибудь перед разговором с Эшли, но ее комната находилась совсем рядом, а столовая — на первом этаже. Ноги все намеревались подкоситься и не желали встречи с лестницей, поэтому он сделал выбор в пользу познавательной беседы. Проверив, хорошо ли держится маска веселой беспечности, он пригладил мокрые волосы и тактично постучал в дверь Эшли.    — Войдите, — пискнули изнутри, и он радостно ворвался, заулыбался как можно приветливей — и сразу проглотил воображаемый лимон: с Эшли сидела Мадлен. Она поднялась с места — грациозно, этого у нее не отнять, — и холодно спросила:   — Мне снова уйти?   — Точно, сделай одолжение! — обрадовался Сид. Как ни крути, догадливость — отличное качество для женщины.   — Мне не нравится твое высокомерие, — сказала Мадлен. — Я привыкла, что мужчины или валяются у моих ног, или грубы со мной. Равнодушных я еще не встречала.    — Я не равнодушен, просто немного занят.   — Если мне покажется, что ты слишком занят, я уйду и заберу с собой Фрэнки. — Мадлен подмигнула ему. — Тебе ведь зачем-то нужен этот щенок? Можно проверить, к кому он привязан сильнее. Сколько вы знакомы, месяц, два? Я поманю его пальцем, и он побежит за мной, виляя хвостиком.    — Фрэнки не позволит ставить над собой эксперименты.   — В самом деле? — Она улыбнулась с притворным сочувствием и вышла.   Сид уставился на закрывшуюся дверь с неподдельным ужасом.   — Вот какие черти ее сюда принесли? — спросил он пустоту и добавил, повернувшись к Эшли: — Что она здесь делала? О чем вы разговаривали?   — О Фрэнки, — послушно ответила та, натянув одеяло до самого носа. — Мадлен было интересно, не рассказывал ли он что-нибудь о ней.    — Ну а ты что?    — Я правду сказала. Что только в бреду позвал один раз и не объяснил, кто это. Кажется, Мадлен мой ответ понравился.   Эшли шмыгнула носом и как-то странно, мутно посмотрела на Сида. От этого взгляда ему стало не по себе.   — Ты меня боишься? — осторожно поинтересовался он, присев на край кровати.   — Я тебя не люблю. Мне кажется, ты сумасшедший.    — Тогда, наверное, и ты тоже. А вместе и с ума сходить не так страшно. — Сид думал подбодрить ее, но она даже не улыбнулась.    — Если мы сумасшедшие, тогда что нормально? Что правильно?   — Ничего. Для нас в этом мире — ничего.   — А вот и неправда. И Фрэнки тоже, по-твоему, просто чокнутый? И ему нечего делать в этом мире? — Ее голос зазвенел от напряжения.    — Фрэнки… — Сид усмехнулся. — Нет, место Фрэнки здесь и нигде больше. Он пишет чудесную музыку, согласна?    — Угу, — Эшли закивала. — Чудесную. Поэтому я не позволю тебе убить его, слышишь?   И прежде, чем Сид успел сообразить, что происходит, она налетела на него с невиданной для больной девушки прытью и повалила на кровать. Откуда ни возьмись — вероятно, из-под одеяла, — возник кухонный нож, но Эшли не рассчитала силы, не справилась с раненой рукой, слабо вскрикнула и упала прямо на врага. Затем последовала вспышка боли в районе ключицы и одновременно с ней — захлебнувшийся всхлип Эшли, поранившейся собственным ножом.   Не без труда Сид перевернул ее, разом обмякшую, и уложил на спину. По бледному лицу Эшли, зачеркнутому уродливой багровой полосой, катились слезы вперемешку с кровью. Злополучный нож скользнул на постель, пачкая простыни красным. Сид перехватил его за рукоятку.   — Все, доигралась, — сказал он и положил нож на тумбочку. — Хотела горло мне перерезать, что ли? Смело. А потом что? О тюрьме мечтаешь?    Он потянулся рукой к распахнутому вороту рубашки, осторожно притронулся к ране. На пальцах осталась кровь. Что-то теплое уже текло по груди — порез наверняка получился глубоким.    Эшли силилась заговорить, но из горла вырывались только нечленораздельные звуки.    — Не плачь. — Сид пригладил чистой рукой ее топорщившиеся кудряшки. — Тебе еще повезло. А если бы в глаз себе попала?    — Н-не прикидывайся добреньким, — выдохнула Эшли. — Я все знаю про тебя… и про Симфонию…   — Если ты решила, что я собираюсь убить Фрэнки, то ты ничего не знаешь, — покачал головой Сид. — И ты очень глупо поступила, напав на меня. Если я умру до того, как придет время исполнить Симфонию, думаю, Фрэнки захочет стать исполнителем. И вот это его убьет. Ты сможешь его остановить?   В ответ Эшли только всхлипнула.   — Вот именно. А я смогу. Мы ведь с тобой оба желаем ему счастья, дурочка. Нам бы объединиться, а не враждовать, раз уж ты «все» знаешь.    Он хотел взять ее за руку, но как только их пальцы соприкоснулись, комната исчезла вместе с Эшли — странно! — и Сид остался один в медленно проступающем все более ясным оттиском на белом листе пустоты мире.    — Эшли, ты куда делась? — позвал он, растерянно протер глаза — и замер. На лицо упала капля, другая…   Его окружал Город. Шпили далеких башен рвали небо, затянутое лохмотьями туч. Зеркала луж звенели от перестука дождя. Кругом — ни души. Он сидел на одетой в серое мостовой. Вывески обступивших его лавок, столбы и скамейки из призрачно-сизого окрашивались то в желтый, то в зеленый, то в синий по мере того, как Сид скользил по ним взглядом; крыша ближайшего здания вспыхнула багрянцем, едва только он подумал, что в сегодняшнем Городе отчетливо не хватает красного.   — Фрэнки, ты здесь? Помнишь, я говорил про свое родное Искажение?.. — крикнул он, надеясь все же отыскать друзей, но никто не отозвался.    Похоже, он оказался совсем один в Городе. Да и Город какой-то не такой: похож на черновой набросок, который нужно обвести и раскрасить. Во снах он являлся совсем другим, он дышал жизнью. Но то было во снах, а тут — Искажение. Или это не Искажение вовсе? Может, Сид видит галлюцинацию?    Голова кружилась все сильней, и вместе с ней начал кружиться Город: рваться, сжиматься, нависать сверху изогнутым многоголовым исполином. Устав смотреть ввысь, Сид глянул на землю и увидел, что его кровь смешалась с дождевой водой. В луже теперь словно не серые тучи отражались, а огненный закат.    Последние силы оставили Сида, и он лег на мостовую, прижался щекой к сырому камню, макнул волосы в кровянистый водяной суп.    Неужели ему суждено умереть в Городе? Пока еще рано: в том, другом мире остались важные незавершенные дела. Если бы не дурочка Эшли, он бы сейчас гулял по этим улицам, а не валялся, бестолково раскрашивая собственной кровью ближайшую лужу.    Сознание угасало, и вместе с ним выцветал Город.    — Вот я и дома, — прошептал Сид.   Он закрыл глаза и почувствовал, как холодные, мокрые руки дождя обнимают его.