Симфония Искажений

В распахнутые окна улыбался прохладный августовский вечер, но в концертном зале стояла нестерпимая духота.    Взяв последний аккорд, Фрэнки почувствовал, что выжат, как лимон. Овации долетали будто сквозь туман — впрочем, ему никогда не было до них дела. Машинально раскланявшись и приняв несколько букетов, он хотел удалиться за кулисы, когда один из даривших цветы нахально вцепился ему в рукав.    — Вы… — начал было Фрэнки ледяным тоном, но в следующий момент узнал своего поклонника, и мир словно снова обрел цвет. — Брэдли!..    — Он самый. — Тот просиял, довольный, что его вспомнили. — Ясное дело, что по-хорошему ты и говорить-то со мной не захочешь, Фрэнсис, но… Можно тебя на минутку?    — Ты… да ты… — Фрэнки задохнулся от нахлынувших эмоций, но усилием воли взял себя в руки. — Ты у меня не отделаешься минуткой! Я тебя два года не видел! Приходи ко мне домой сегодня вечером. Адрес сказать?   — Я его и так знаю. Я даже разок наведывался к тебе, но кто-то из твоих слуг выставил меня за дверь. Предупреди их. — Брэдли с улыбкой отпустил его руку, и на том они расстались.    Приводя себя в порядок перед тем, как отправиться домой, Фрэнки думал, что этот тип совсем не изменился. Такой же огромный, нелепый и пышущий здоровьем. Он не постарел, не пополнел; как будто время для него остановилось.    Самого Фрэнки было не узнать. Угловатый подросток уступил место стройному молодому человеку, который больше не сутулился и держался с уверенным изяществом. Мешковатые костюмы остались в прошлом, и теперь его худощавое тело неизменно облегала одежда, подобранная с тонким вкусом, — спасибо жене. В прошлом остались и торчащие во все стороны вихры, и наивная горячность во взгляде: отныне волосы Фрэнки всегда были тщательно уложены, а в глазах застыло выражение томной усталой скуки. Впрочем, увидев Брэдли, на какое-то время он оживился.   Его лето кончилось два года назад, но Брэдли словно принес с собой луч света из вчера.   

***

Они сидели вдвоем в гостиной, погруженной в полумрак, и потягивали вино в тишине. Теперь это были два совершенно чужих, без пяти минут незнакомых человека, которых связывал лишь короткий миг длиной в одно лето.    — Нелегко, наверное, вернуться к концертной деятельности после долгого затворничества, — наконец осторожно сказал Брэдли.    — Знаешь, одна большая непреодолимая трудность раскладывается на много маленьких преодолимых, — отмахнулся Фрэнки.   — Не ожидал услышать от тебя нечто в таком духе.   — Это не мои слова. — Отхлебнув вино, Фрэнки задумчиво отставил бокал в сторону: — Предлагаю перейти сразу к делу.   — Как скажешь. Я понимаю твое нежелание болтать со мной — все-таки мы всегда грызлись, к тому же сейчас ты так возвысился, Фрэнсис, а я как был никчемным актеришкой…   — Я не держу на тебя зла, просто, как бы сказать… Моя жена беременна. Сейчас она отдыхает, но если она проснется и увидит тебя, мне кажется, ее это выбьет из колеи. А ей нельзя волноваться. Я и сам, по правде говоря, не знаю, рад я тебе или… — Фрэнки беспомощно развел руками.    — Понимаю, — повторил Брэдли. — Тогда буду краток: мне нужны деньги. Ты сейчас в них купаешься. Я думаю, тебе ничего не стоит поделиться. Во-первых, я хочу помочь родственникам Эшли. Недавно навещал их — крыша течет, в доме полное запустение, тараканы — и те издохли.    Пока он говорил, Фрэнки успел достать чековую книжку и выписать чек.   — Вот, — сказал он, протягивая Брэдли листок, — забирай. Открой им счет в банке. Я позабочусь о том, чтобы туда время от времени поступали деньги.    — Им не нужно столько, — ответил тот, взглянув на чек. — Честно говоря, мне было бы приятнее видеть сумму поменьше, а эмоций побольше. С твоей стороны. Признавайся, если бы не я, вспомнил бы ты вообще о них? У тебя удивительно короткая память.   — Это не так. Я просто не в том возрасте, когда живут воспоминаниями. — Фрэнки пожал плечами и слегка покраснел: его пристыдили. — Тебе выписать такой же чек?   — Сначала выслушай просьбу номер два. Как тебе идея восстановить Мнимое Зазеркалье?   — Что?..   — Я много думал об этом городе, — пояснил Брэдли. — Пропадает почем зря в глухом лесу. Почему бы не построить там что-нибудь? Приятная зелень, близость к столице. Резонансметр разберем тихонько по винтику — он ведь так и остался там?    — Что за невероятная чушь! — Фрэнки вскочил с места, едва не пролив на себя вино.   — А что ты так разнервничался? Дай объясню. Видишь ли, я тут потихоньку спиваться начал. И мучили меня мысли, что ничего я за свою жизнь не достиг. И уже не достигну. Тебе, Фрэнсис, не понять: ты-то с самого детства был на своем месте. Пишешь прекрасную музыку, радуешь и волнуешь людей. А простым смертным вроде меня остается только строить воздушные замки. Вот я и построил… очередной: начал мечтать, что поучаствую в восстановлении Мнимого Зазеркалья и принесу пользу.    — Твой замок не воздушный, — возразил Фрэнки, — он построен на костях. Это проклятое место заслужило забвение. Бросай пить, у тебя явно мозги от алкоголизма помутились.    — Да пробовал, но не могу. Понимаешь, лезут всякие мысли… Не у всех ведь такая короткая память, как у тебя.   — Нет уж, это как раз у тебя короткая память, если ты можешь так спокойно говорить о Зазеркалье!   Брэдли неожиданно рассмеялся и сунул руку в карман.    — А я все думал, отдавать тебе или нет, — произнес он, достал мятый конверт и протянул его Фрэнки. — Нужно ли тебе. Все-таки ты изменился, Фрэнсис, и как будто оставил прошлое.    — Что это?   — Письмо, которое я нашел в ту ночь, когда сторожил тебя. Ты еще наступил на него. Оно адресовано тебе. Тогда я просто положил его в карман: мы оба спешили, а потом было уже не до того. И я совсем забыл, что оно у меня. А недавно нашел свой старый пиджак, решил постирать, оно и вывалилось. Я его запечатал и решил отдать тебе. Правда, сомневался, стоит ли.    Фрэнки смотрел то на конверт, то на Брэдли, все еще не до конца понимая, в чем дело.   — Ладно, мне пора. Больше мне делать тут нечего, раз идея с Зазеркальем тебе не понравилась, — наконец сказал тот и взял свою шляпу. — Поищу другого спонсора. Но приятно, что ты все-таки не забыл меня, Фрэнсис. И спасибо, что помог с деньгами. Здоровья твоей жене и малышу.    Фрэнки пробормотал что-то невнятное в ответ: он не знал, хочет ли видеть Брэдли еще хоть раз. Ему не нравилось тоскливое чувство, поднявшееся внутри, словно все не так и чего-то не хватает. Он ощущал, как расширилась пропасть между ними, никогда особо не ладившими. Луч света из вчера оказался обманчивым: вчерашнее солнце уже никого не согреет. Визит Брэдли выглядел скорее пародией на былые дни, неполноценной и жалкой попыткой вернуть ушедшее. Фрэнки рассудил, что такие встречи скорее оскорбляют, нежели воскрешают прошлое, повертел оставленное ему послание в руках, разорвал конверт и вытащил исписанный листок.   Автор письма не подписался, но сердце у Фрэнки учащенно забилось, едва только он пробежал глазами первые строки.   «Фрэнки,              не знаю, зачем я решил тебе написать. Завтра все кончится. Мне будет уже все равно. Но, наверное, я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо после того, как меня не станет. А может, хочу попрощаться. Хотя бы так. Ты не увидишь это письмо ни завтра, ни через день, может быть, никогда не увидишь, но это ничего, вообще-то оно и не стоит твоего внимания. Просто мое последнее эгоистичное желание. Попытка объясниться.    Я никогда не собирался обрекать тебя на смерть. Еще до нашего знакомства я твердо знал, что работать над Симфонией тебе, а исполнять — мне. Ты слишком молод и слишком чист, чтобы умереть. И ты гений. Ты нужен здесь.   Я также никогда не питал иллюзий насчет того, насколько безопасно исполнение Симфонии. Я думал, что готов умереть ради искоренения Искажений. Но я оказался слаб и малодушен. Как только мы встретились и завершение Симфонии оказалось не за горами, я испугался по-настоящему. Я хотел, чтобы меня спасли. Остановили. Удержали. Я мечтал, что положу руки на эти смертоносные клавиши, и тут явишься ты, знаешь, как в кино, ха, — и скажешь что-то вроде: «Нет! Остановись! Давай просто жить, как жили двадцать лет до этого дня, пусть все как-нибудь само образуется!» Именно поэтому я показал тебе Мнимое Зазеркалье, хотя ты не должен был знать о его существовании. Единственная моя серьезная ошибка. Если ты читаешь это письмо, значит, ты не пришел. Благодарю тебя.    Я боялся, мечтал о спасении, но я постарался сделать все, чтобы ты не смог и — не пожелал меня остановить. Кто-то падает и гаснет — кто-то живет дальше со шрамом от ожога, помнишь? Я не хотел тебя обжигать.   Не знаю, чего я добился и кем ты меня считаешь после всего, что случилось, но для меня ты был самым лучшим, самым близким другом, несмотря на наше недолгое знакомство, на множество проблем и препятствий. Странно, но я к тебе привязался до невозможности. Я даже позволял себе считать тебя братом. Жаль, что я не смогу сказать тебе об этом».   Далее письмо обрывалось, еще две строчки были беспощадно вымараны.    — Жаль? — вскричал Фрэнки, обращаясь к пустоте. Его губы предательски задрожали. — Жаль — и все? Узнать через два года, по чистой случайности, что ты считал меня братом! Как ты жесток, Сид! И что мне теперь делать? Ты не уехал и не попал в свой Город. Ты просто умер! А раз так, зачем мне эти мертвые чувства? Почему ты не сказал о них, когда мы оба были живы?!    Он капнул слезой на письмо и сразу вытер глаза сердитым детским жестом. Слово «обжигать» расплылось — намокло, не угаснув.    Сунув клочок бумаги в карман, Фрэнки подошел к роялю и задумчиво откинул крышку: он надеялся заглушить впившуюся в сердце тоску, выплакавшись в мелодии. Симфония, которую он так и не дописал. Первая часть — легкая, мягкая и беззаботная, в темпе аллегретто, вторая — andante maestoso, беспокойная и тревожная. Рожденные далекой весной, они были дописаны осенью; между замыслом и воплощением прошло одно сумбурно счастливое лето. В простой мотив вплелись осколки синевы, сотни падающих и гаснущих звезд, а еще — такие же мертвые и неуместные теперь чувства. Они звучали, мечтая быть услышанными, но разбивались о равнодушную стену тишины. Строки письма и звуки музыки не могли встретиться и переплестись: навечно остались в соседних мирах, которым уже не суждено пересечься.    «Ты мне нужен, нужен, нужен здесь, — молила симфония. — Ты столь многому научил меня. Ты открыл мне ценность дружбы. Ты показал мне, сколько силы может быть в слабом человеке. Ты заставил меня поверить в бескорыстие и самоотверженность. Благодаря тебе я вырос и расправил крылья. Но к твоему свету мне никогда, никогда, никогда не приблизиться».    — Что такое? Ты плачешь? — спросила заглянувшая в комнату Сильвия. У нее был растрепанный и сонный вид — похоже, музыка разбудила ее.   — Нет, — Фрэнки покачал головой и тихо взял финальный аккорд. — Нет. Просто в глаз попало что-то.   — Так красиво, — выдохнула Сильвия, прислушиваясь к тому, как последний отзвук неоконченной симфонии умирает в воздухе. — А когда ты начнешь работу над третьей и четвертой частями?    — Над третьей и четвертой? Пусть они звучат в другом измерении, — сказал Фрэнки, улыбнувшись.   И поднялся ей навстречу, пряча шрам от ожога.