Симфония Искажений

Фрэнки сделал глубокий вдох, потом выдохнул. Страх ненадолго отступил, отключившийся разум снова заработал и подсказал объяснение словам Сида: в очередной раз бредит из-за высокой температуры. «Надо идти за лекарством», — рассудил Фрэнки и хотел встать, но его схватили за рукав.    — Сядь, — велел Сид и подвинул стул ногой. — Куда это ты так спешишь?   Фрэнки послушался, решив не сердить его попусту. Теперь, когда в руках у Сида была Симфония, он резко изменился: словно куколка разом обратилась в бабочку — или змея сбросила старую шкуру? Никогда, ни на секунду за время их знакомства он не внушал страх, но сейчас Фрэнки трепетал перед ним, сам не зная почему. Он даже не мог сказать точно, боялся он самого Сида — или боялся за Сида? Или боялся чего-то, спрятанного глубоко внутри Сида?    — Побудь со мной, а? Не убегай, — попросил тот и взял Фрэнки за руку — странный, не похожий на него жест. — Я должен тебе кое-что сказать. Даже много что.   — Я слушаю.    Прикосновение неестественно горячей ладони вызывало жалость и вместе с тем настораживало. «Это не он! Не он! Это кто-то другой, я его не знаю!» — звенело в голове, настойчиво, предостерегающе.    — Я обманывал тебя. С самого начала. — Сид усмехнулся, глядя на Фрэнки. — Я обманул тебя в Сонном Доле. Этюд-Искажение — помнишь? Ты сыграл его, я срезонировал.   — Да. Тогда ты наврал насчет того, что такое Эталонные Искажения. Это мы уже уяснили!   — Не только насчет них. Я прекрасно и сам мог разобрать тот конкретный этюд. Но я сделал вид, что поражен твоими гениальными способностями. Мне хотелось тебя увлечь. И ты поверил, наивный дурак, привыкший считать всех вокруг хуже себя…   — Ничего, — перебил его Фрэнки срывающимся голосом. — Ничего страшного!   «Если ты будешь говорить о таких мелочах, — думал он, чувствуя, что у него тоже поднимается температура от волнения, — о таких мелочах, не более, я не буду винить тебя, не буду!» Ему хотелось говорить, кричать это вслух, но язык, скованный страхом, не слушался.    — Рад, что ты меня прощаешь, — отозвался Сид с откровенной издевкой в голосе. — Когда ты сел играть этюд, я расковырял свою рану до крови. Это был риск, но он того стоил: я заметил, что ты парень с живым воображением. Ты был погружен в этюд. Ты был где-то не здесь. И моя кровь убедила тебя, что ты создал собственное Искажение. Но правда в том, что ничего ты тогда не создал. И правда в том, что нужен Резонансметр — и только он.   В первую секунду Фрэнки ничего толком не понял и продолжал мысленно твердить: «Я не буду винить тебя, я тебя не виню», но как только до него дошел смысл сказанного, внутри поднялась ярость и на Сида, и на себя: на Сида — бессовестно обманувшего, на себя — слепо поверившего. Нет, это уже не мелочи. Именно тогда он уступил свою кровать Сиду в порыве симпатии и великодушия, хотя сам чувствовал себя прескверно. Именно тогда он решил, что Сид — не просто пришелец из мира шума, полный энтузиазма и безумных идей, а дорогой ему человек, первый и настоящий друг.    Между тем Сид безжалостно продолжал:   — Ты подумал, дурень, что у тебя какие-то особые способности? Что ты не просто хороший композитор, а черт знает что такое? До сих пор поражаюсь, как ты легко поверил, да еще и вцепился в эту мысль. С глупыми детьми так просто иметь дело.   «И для этого человека я хотел написать симфонию?..» — Фрэнки возмущенно оттолкнул руку Сида. Тот возражать не стал.   — Тогда ты убедился, что буквально создан для исправления Симфонии, — спокойно добавил он. — А еще ты почувствовал передо мной вину. Ведь это якобы из-за тебя я снова пострадал, верно? Вот так я привязал тебя к себе и заставил следовать за собой.   — Ты поступил подло. — Фрэнки скрипнул зубами.    — Так и есть.   Сид поднялся, сунул руки в карманы.    — А теперь — финальный аккорд, — сказал он, глядя на Фрэнки сверху вниз. — Исполнять Симфонию будешь ты. Так я задумал с самого начала. Будь у тебя хоть капля мозгов, ты бы понял это. Мое Эталонное Искажение — всего лишь отвлекающий маневр, чтобы ты ничего не заподозрил и не вздумал удрать.    «Я собираюсь тебя убить!» — подсказала память голосом Сида из недалекого вчера. «Маленький кровосос, вот ты кто», — продолжал он же, собираясь выстрелить в своего — как думал Фрэнки, — друга.    — Ты всего лишь маленький кровосос, — произнес Сид, будто прочитав его мысли. — Во мне нет ни капли сочувствия к тебе и никогда не было. Для меня важна лишь Симфония, остальное не имеет значения.    — Значит… все было ложью? — пролепетал Фрэнки. Его била дрожь. — Все с самого начала было ложью? Но я не могу в это поверить. Я не могу это принять!   А как же тот Сид, который вытащил его из пропасти, жертвуя собой? Или тот, который обнимал и утешал его после смерти Эшли? Или тот, который упрашивал его бежать в одиночку из Зазеркалья? А как он потащил на себе Брэдли в больницу еще в Сонном Доле! А как запросто пригласил Эшли в гости, как был ласков с ней! А его любовь к Сильвии и страх лишний раз потревожить ее? А его простота и приветливость? Он легко прощал Фрэнки любые ошибки и недостатки. А как он играл Туманную Рапсодию — тонко чувствуя каждый штрих, каждую интонацию. И это — человек, лишенный сердца, хладнокровный манипулятор?    А что насчет «отвлекающего маневра» — Эталонного Искажения? Сид так явно страдал после него, два дня пролежал в горячке и без сознания — не прикидывался же он. Разве оно того стоило? Разве не было других способов обмануть и удержать Фрэнки? Или Сид сам не знал, что его ждет?    — Да, возможно, я и правда не разглядел настоящего тебя… — протянул Фрэнки и сразу сорвался на крик: — Но довольно часто — я уверен! — ты точно был собой! И провалиться мне на этом месте, если сейчас ты настоящий! Ты снова лжешь!    — Заткнись! — перебил его Сид. — Не тебе судить, что правда, а что нет.    Могло ли его поведение быть одной лишь лицемерной маской? Например, история с Мадлен. Он ведь не любил ее. Он просто развлекался, зная, что причинит Фрэнки боль. И эта кровь после этюда-Искажения в Сонном Доле — каким циничным нужно быть, чтобы пойти на такой обман? «Получается, тебя можно взять на жалость? Надо было прикинуться каким-нибудь больным бедняжкой», — снова подсказала память голосом Сида. Получается, он запомнил и впоследствии «взял на жалость».    У Фрэнки зачесались кулаки. Его чувства — не музыкальный инструмент, чтобы на них играть.   — Значит, ты все делал ради Симфонии, — уточнил он, — и вытащил меня из пропасти ради Симфонии. Не ради меня самого. А я… я-то пришел в Зазеркалье для тебя! Для тебя, сукин ты сын, ты чувствуешь разницу?    Он не выдержал, вскочил с места и схватил Сида за воротник.   — И после всего, что ты тут наговорил, ты предлагаешь мне исполнить Симфонию? — заорал он в лицо Сиду. — Пошел ты! Сам исполняй! Чтоб ты сдох там, ублюдок!    — Как, ты разве не хочешь меня спасти? — спросил Сид с притворным удивлением. — А обещал отдать за меня жизнь, помнишь? Я ведь лучший человек из всех, кого ты знал!    — Захлопнись!   Полный ярости, не встречая сопротивления, Фрэнки схватил его за горло, но душить не стал — сразу брезгливо отпихнул от себя, и Сид неловко свалился на пол. Некоторое время он переводил дыхание, держась за шею, потом с трудом поднялся.    — И ты в таком состоянии хочешь заставить меня что-то делать? — поинтересовался Фрэнки. Он успел немного остыть и начал соображать, что бежать отсюда, пока не поздно, гораздо разумней, чем драться и ругаться. — Лучше бы давил на жалость и дальше. Кто знает, может, я и решил бы пожертвовать собой. Хотя вряд ли. Я не такой.   — Верно, — прохрипел Сид. — Ты не такой. Но я тебя заставлю.   «Ну попробуй», — подумал Фрэнки и в два прыжка подлетел к распахнутому окну. Первый этаж, ему ничего не стоило вылезти на улицу. Не время для сомнений, да и какие могли быть сомнения? Все ясно как день: Сид — обманщик и предатель, Симфония — смерть. Нельзя дать себя убить. Нужно бежать, и немедленно.    Он уже успел закинуть ногу на подоконник, когда его схватили сзади за локоть. Повернувшись, он встретился глазами с Сидом.   — Послушай, я ведь просто… — начал было тот с мольбой в голосе, но Фрэнки не дал ему договорить: нет, больше номер со «взять на жалость» не пройдет. Резким движением он высвободил локоть, а потом изо всех сил двинул им Сида. Удар пришелся в грудь и, похоже, как раз по оставленной Эшли ране, потому что Сид сразу упал со сдавленным всхлипом, а на рукаве у Фрэнки осталась кровь.    Спрыгнув на землю, он едва не поддался детскому порыву просто бежать, куда глаза глядят, но заставил себя остановиться и с опаской заглянул в комнату: если Сид не лишился сознания, далеко уйти не получится — или сам полезет догонять, или поднимет на ноги слуг. Но тот лежал неподвижно, и Фрэнки вздохнул с облегчением. У него появилось немного времени, пока Сид не придет в себя.    Прежде всего нужно раздобыть денег, а в идеале — выкрасть свои вещи. Собрать чемодан — дело пяти минут, потом на вокзал, а там сесть на первый поезд в любом направлении. Один раз он уже сбежал из Фата-Морганы. Сейчас все повторялось, только место Мадлен занял Сид, а место любви — дружба. Тогда им воспользовались и отшвырнули в сторону — то же повторялось теперь. Наивный! Как он мог снова попасться в старую ловушку, слепо довериться кому-то и позволить вертеть собой? Но отныне он поумнел. Больше он никому не откроет свое сердце. Никому, никогда.   Но Сильвия! Как быть с ней? Бросить ее, даже не попрощавшись? При одной мысли об этом у Фрэнки заболело сердце. Он любил Сильвию и не хотел ее терять. Он должен увидеть ее. Но не попрощаться, нет. Он уговорит ее бежать с ним. Она наверняка согласится — конечно, она любит брата, но Фрэнки-то она любит больше. Они вместе уедут в очередной Сонный Дол, снимут квартиру и будут очень счастливы вдвоем. Сильвия привыкла жить в роскоши и ничего не делать, но ради любви она наверняка научится и стряпать, и штопать, и все тому подобное. При мысли о домашнем уюте, созданном руками Сильвии, и о ней самой, делящей с ним постель каждую ночь, Фрэнки даже на время забыл про ненависть и страх.    Мечты прибавили ему решимости, и он успел пожалеть, что неразумно выпрыгнул в окно, будто застигнутый врасплох любовник. Нужно было вернуться в дом, причем как можно скорей, успеть поговорить с Сильвией, собраться, а потом уже удирать.    Вздохнув, Фрэнки полез обратно. Это оказалось не так просто, как спрыгнуть: ему не хватало сил подтянуться, к тому же от волнения он дрожал, потел и чувствовал себя обессилевшим. К счастью, неподалеку от окна нашлось забытое садовником пустое ведро, и оно послужило неплохой ступенькой.    Обогнуть распростертое тело и добежать до двери получилось в две секунды. Уже повернув ручку, Фрэнки с ужасом услышал позади сдавленный стон — Сид приходил в себя.    Этого нельзя было допустить. Если он очнется, Фрэнки ничего не успеет. Быстрым движением он схватил первый попавшийся предмет — фарфоровый чайник — подскочил к Сиду, занес импровизированное оружие над его головой, целясь в висок, но замер на полпути.    Если не рассчитать силы, можно прикончить Сида. Однажды Фрэнки уже убил человека по неосторожности, и это не должно повториться вновь. С другой стороны, если ударить слабо, Сид закричит и поднимет на ноги весь дом. Как нащупать золотую середину в столь ответственном деле, если прежде ни разу не пытался избивать людей чайниками? К тому же калечить человека, находящегося в полубессознательном состоянии, очень подло. Даже бессовестный ублюдок вроде Сида так не поступил бы. Он вообще ни разу не бил Фрэнки всерьез, видимо, жалея его и считая слабее себя. Жалея? Нет, как выяснилось, Сид не такой; но все-таки он всегда вел себя мягко.   Пока Фрэнки колебался, драгоценные секунды пролетали впустую. Наконец, стиснув зубы, он размахнулся еще раз — и тут Сид открыл глаза.    — Ты еще здесь? — спросил он слабым голосом. — Почему ты не сбежал?   И тогда Фрэнки ударил его — просто от неожиданности. Сид успел увернуться, и злополучный чайник вместо головы задел его плечо и шею, соскользнул на пол и треснул пополам. Не растерявшись, Фрэнки схватил ближайшую половину и приставил острую грань к горлу Сида.   — Ты что творишь? Убить меня хочешь? — удивился тот.    — Не мешай мне. Иначе я за себя не отвечаю!    — Да у тебя кишка тонка. — Сид неожиданно нахально улыбнулся ему. — Дурак, даже сбежать не смог, когда была такая возможность. Я тебя не боюсь. Ты скорее намочишь штанишки, чем полоснешь меня этой штукой.    — Закрой пасть! — крикнул Фрэнки, и тут дверь в комнату с шумом распахнулась.    Вошел Брэдли, явно поддатый. Увиденная картина заставила его вытаращить глаза и покраснеть от гнева. Он не стал тратить время на то, чтобы разобраться в ситуации: просто подлетел к растерявшемуся Фрэнки, схватил его за шиворот, пинком отправил в угол и, не давая опомниться, начал бить ногами. Под градом ударов Фрэнки оставалось только сжаться в комок и закрыться руками — Брэдли совсем озверел и даже не думал сдерживаться.   — Как ты посмел тронуть Сида, ублюдок! — орал он. — Я никогда тебя не прощу! Он так любит, так бережет тебя! Хотя ты того не стоишь! И вот чем ты платишь! Сопливый недомерок!   «Кто там кого любит? Что за чушь?» — хотел спросить Фрэнки, а еще сильнее он хотел подняться и дать сдачи, но эти желания оказались за пределами его возможностей. Он чувствовал себя так, будто его методично, вагон за вагоном, переезжает товарный поезд, и пытка длилась целую вечность, даже стонать стало невмоготу; а потом какая-то черная тень отрезала его от мучителя. Это оказался Сид — он сумел подняться на ноги и заслонил собой Фрэнки, раскинув руки. Брэдли по инерции чуть не ударил его, но в последнюю секунду остановился.    — Прекрати! Успокойся! — приказал Сид. — Как тебе не стыдно бить того, кто слабее тебя!    — Уйди, — огрызнулся Брэдли. — Честно говоря, твоя проклятая доброта у меня уже в печенках сидит. Он заслужил. Он мизинца твоего не стоит, а поднимает на тебя руку!   — Это наши с ним дела, сами и разберемся. Но если хочешь отвести душу, начни с меня. Ну давай, ударь! — Сид шел на него, и он послушно отступал.    Фрэнки успел немного прийти в себя и смотрел на разыгравшуюся сцену с благоговейным ужасом: огромный, страшный Брэдли вел себя словно цепной пес, присмиревший по первому приказу хозяина. Еще немного — и он завиляет хвостом, попросит косточку и будет счастлив, что его почесали за ухом. «Да я ведь сам был таким же, — подумал Фрэнки. — Послушным щенком, который мечтал о хозяйской ласке».    Это открытие разозлило его. Когда Сид подошел к нему и протянул руку, желая помочь подняться, Фрэнки взглянул на него с ненавистью, состроил презрительную гримасу и встал сам. Тупая боль разливалась по телу, разум тонул в бессильной ярости и отчаянии, но хуже всего было то, что ни бежать, ни вцепиться в горло врагам не осталось никакой возможности.    — Только без глупостей, — предупредил Сид. — Иначе я за Брэдли не отвечаю. Сейчас ты идешь с нами. Мы запрем тебя в твоей комнате, там посидишь до утра, подумаешь над своим поведением. На рассвете поедем в Зазеркалье. Понятно, зачем.    — Клянусь, я убью тебя, ублюдок, — сказал Фрэнки и сразу получил болезненный тычок сзади от Брэдли. Пришлось прикусить язык и покорно следовать за тюремщиками.    По дороге Сид ненадолго оставил их и вернулся с бельевой веревкой в руках. Такого унижения Фрэнки не ожидал и набрал в легкие воздуха, чтобы громко заверещать, но ему бесцеремонно заткнули рот его же шейным платком. Уже в комнате Брэдли спокойно связал ему руки и ноги, будто каждый день этим занимался. Конец веревки прикрепили к спинке кровати, и Фрэнки пришлось улечься на нее.    — Надеюсь, ты уютно устроился, — с издевкой произнес Брэдли, любуясь своей работой.    Сид тоже смотрел на Фрэнки, но с каким-то странным, затравленным выражением. Потом шагнул ближе и вытащил изо рта своей жертвы импровизированный кляп.    — Отвратительные ощущения, да? — спросил он. — Не шуми, пожалуйста, тогда эта штука не понадобится.    — А если я закричу?    В ответ Сид кивнул на Брэдли:   — Он останется здесь и будет тебя караулить, так что лучше не дури. Просто лежи смирно и жди утра. Сильвию я уже отправил спать. Она не пойдет против меня.    — Я считал тебя другом, — всхлипнул Фрэнки. Он не хотел рыдать, показывать врагам свою слабость, но слезы сами покатились из глаз, размывая мир, и без того расплывчатый. — Я так дорожил тобой! Ты для меня был единственным, лучшим…   — А ты для меня — убийца, который посмел тронуть мою сестру, — холодно перебил его Сид и направился к выходу.    Фрэнки вздрогнул. Преступление! События четырехлетней давности, тайна, которую он поведал другу в приступе доверия! Тогда тот обнимал его и называл бедным ребенком — обманщик, предатель, лицемер!    — Я только не понимаю, откуда у такого человека столь прекрасное Эталонное Искажение, — произнес он сдавленным голосом. — Похоже, Резонансметр и правда сломался.    — Это мы проверим завтра. Спокойной ночи, Фрэнки, — сказал Сид и закрыл за собой дверь.   

***

Повернув ключ в замке, он бессильно сполз на пол и закрыл глаза. Сердце рвалось на части — тысячи невидимых игл Резонансметра и позорные слезы бывшего друга жгли его.    И как все так повернулось? Ведь Сид просто хотел припугнуть Фрэнки и позволить ему сбежать. Почему он не сбежал? Почему остался? Из-за этого пришлось и дальше разыгрывать из себя вселенское зло — не прерывать же представление, раз начал. Кто мог знать, что придется зайти так далеко?   Сид давно хранил в себе уверенность, что перед смертью он должен не просто помешать Фрэнки что-то предпринять — любыми способами, — но и разорвать их неуместную привязанность друг к другу. С Сильвией уже ничего не поделаешь, а вот с Фрэнки не все потеряно: они были знакомы недолго, а их отношения всегда оставались нестабильными. Достаточно дунуть на этот карточный домик — и он рухнет; во всяком случае, так думал Сид.   Задумать оказалось проще, чем исполнить: по мере того, как он вколачивал в воздух злые, лживые слова, его сердце обливалось кровью, а разум вопил: «Зачем ты это делаешь? Разве ты не заслужил его сочувствие и скорбь? Неужели ты правда хочешь, чтобы тебя ненавидели до самого конца?»   Сид понимал, что не хочет. Один раз он даже сорвался, потерял маску, — когда Фрэнки собрался сбежать через окно. Осознание, что так они и расстанутся, подкосило Сида, и на мгновение он поддался желанию раскрыться. Но удар в грудь помешал ему, и он был благодарен за это.    Как бы он ни хотел остаться любим, он заслужил ненависть: ведь он правда обманул Фрэнки в Сонном Доле и обратил его сострадание в свою пользу. И не только тогда: он постоянно врал, пытался манипулировать Фрэнки с переменным успехом, в то время как тот верил в лучшее в нем до самого конца, оставался с ним, несмотря на свои подозрения, заботился о нем и преодолел немало испытаний — ради него. А что сделал Сид ради Фрэнки? Разве что сейчас оплевал и унизил его, чтобы он не плакал завтра. Великое достижение.    «От меня одни проблемы, — подумал Сид с тоской. — Одни несчастья. Если бы не я, как бы спокойно ему жилось!»    От «если бы не я» его размышления перетекли на «если бы не Искажения», а от них — к «если бы не отец», и он почувствовал жгучую вину за весь свой род. Что ему мешало родиться лет на десять раньше и остановить отца? Или родиться в другой семье? Почему все случившееся — случилось, почему время нельзя пустить вспять, а звезды повесить обратно, на свои места?    Он тяжело вздохнул, поднялся на ноги и заковылял к себе. Его ждала Симфония, Симфонию следовало исполнить на рассвете. Все остальное не имело значения. Он слишком много думал о людях, о жизни, оставленной позади, — будто сам еще был жив; а ведь он мертв уже много лет, с того самого дня, как отец поведал ему свою тайну на смертном одре и взял с него слово исправить содеянное любым способом. Жестокий отец. Он всегда был бессердечным, остался он бессердечным и в тот миг, когда взвалил на плечи сына тяжелую ношу, которую предстояло нести дальше в одиночку.    Это несправедливо. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Но если не дети, то кто? Кто должен играть Симфонию, если предыдущий исполнитель умер и никого из исследовательской команды давным-давно нет в живых? Все они так или иначе были наказаны за свои эксперименты: кто утонул в океане Первого Искажения, кого с годами доконал гибельный воздух Мнимого Зазеркалья — не стоило туда возвращаться после провала эксперимента, тем более часто. Именно там проходила щель, трещина, два мира смешивались, порождая аномалии и уродства; именно там по-прежнему сочилась кровь Первого Искажения, бесследно рассеиваясь в воздухе и разливаясь по небу вместе с рассветом и закатом.    Несчастные обитатели Мнимого Зазеркалья, впитавшие в себя воздух чужого мира с молоком матери, скорее всего, умрут, как только рана заживет, дверь захлопнется. Сид жалел их, но сразу задавался вопросом, сколько сейчас существует резонирующих. Сотни? Тысячи? Больше? Они постоянно умирают, — но рождаются новые. Такие, как Фрэнки и Эшли, славные молодые люди, полные сил и стремлений, должны страдать и в конце концов исчезать бесследно в чужих мирах. Тысячи спасенных резонирующих важнее горстки «чудиков». А ему терять уже нечего. Его нелепая, бесплодная и бессмысленная жизнь тянулась только ради Симфонии, и Симфония ее оборвет. Он достиг своей цели. Больше незачем здесь оставаться.   «Но ведь ты еще так молод, даже юн! — плакала часть его. — Нет никакого Города, ничего нет, тебе незачем умирать! А здесь ты можешь быть счастлив!»   Но если оставить все как есть, он все равно умрет в первом же Искажении. Либо его доконает Резонансметр. Разве только найти другого исполнителя. Но кого? Фрэнки? Даже если отбросить жестокость и несправедливость этого решения, Фрэнки едва ли согласится отдаться Резонансметру. Он не настолько сильно влюблен в Симфонию. Он скорее выберет смерть от руки Сида, — а Сид, конечно, не сможет его убить.   «До чего я довел бедного ребенка! — ужаснулся он, вспомнив, в каком состоянии оставил Фрэнки, и сразу возразил себе: — Но он не ребенок. Почему я все время забываю об этом? Ему двадцать первый год. У него хватило наглости переспать с моей сестрой».    Почему Сид всегда считал Фрэнки младше и слабее, чем тот был на самом деле? Из-за его наивности, непосредственности? Или из-за его музыки, хрупко прекрасной?    Сид легко сходился с людьми, но настоящих друзей у него никогда не было. Привитые с детства взгляды не давали забыть, что он способен разве что обжечь, а потому ему не следует сближаться с другими. И если с девушками это не всегда получалось — сдержать зарождающуюся любовь не так-то просто, — то с родственниками и знакомыми дело обстояло гораздо легче. Глупый Фрэнки, считавший Сида душой компании и всеобщим любимцем, и знать не знал, насколько исключительна их близость. Может, потому и ревновал к Брэдли, которого Сид воспринимал как нечто между слугой и недалеким старшим товарищем — как человека, с которым, при всех его достоинствах, никогда не получится говорить на одном языке. Фрэнки и Сильвия были единственными, кого ему не хватало бы в Городе, — если бы Город существовал.     И все должно кончиться так бездарно? Очередным обманом? Самые дорогие люди даже не оплачут его? У Сильвии хотя бы нет повода его ненавидеть, а Фрэнки? Он будет счастлив, что остался жив, и забудет это лето, как страшный сон. Что ж, правильно сделает.    Но, возможно, стоит хотя бы извиниться? Верно, извиниться за свое скотское поведение в Сонном Доле, да и за сегодняшний вечер тоже. Рассказать всю правду. Можно написать письмо. Отдать Брэдли, чтобы тот вручил его Фрэнки, скажем, через пять лет, когда воспоминания о пережитом уже поблекнут; все равно этот проспиртованный кретин забудет. Но надежда останется. Как знать, может быть, настоящие чувства однажды дойдут по адресу?   Воодушевленный новой идеей, Сид схватил чистый лист бумаги и уселся писать. Нужные слова казались ему предельно ясными, но как только он попытался высказать их, его неожиданно понесло куда-то в сторону, изначальный посыл письма размылся, а сам его тон стал похож не то на жалобу и мольбу о спасении, не то на откровенное самолюбование. Мысли, хаотично попрятавшиеся по углам, никак не получалось собрать, а те немногие из них, что все-таки просочились в письмо, выглядели жалко и неубедительно.   «Это дурные слова. Неправильные, — подумал он, перечитав написанное. — Я никогда не был силен в выражении своих чувств. Мне проще посадить Сильвию на колени или погладить Фрэнки по голове, чем распинаться о любви к ним».    Он почувствовал себя бесконечно одиноким. За окном баюкала мир последняя в его жизни ночь, а он даже прощальное письмо единственному другу толково написать не смог. Сейчас, когда от него требовались все оставшиеся силы, он чувствовал себя маленьким мальчиком, готовым разреветься. Хотелось проснуться и оставить страх и боль позади. Хотелось, чтобы его спасли. Кто-нибудь! Неужели никому его не жалко?    Он вздохнул, подгреб к себе папку с Симфонией, вытряхнул наружу листы с до боли знакомым нотным рисунком — отчасти новым благодаря правкам Фрэнки. От волнения, слабости и бессонной ночи в глазах двоилось. Нотный стан истекал черной кровью. Болезненная белизна бумаги рвалась ввысь.    Мир замолк, остался только знакомый шепот-шелест в ушах: «Ты — хочешь — играть?»   Сид торопливо смял и швырнул на пол бесполезное письмо. Что за глупости? Дурацкие чувства, нелепая привязанность, детский страх смерти — что все это значило перед лицом вечности? Какое ему дело до подобной ерунды, если ему выпала честь сгореть в лучах звезды, едино сияющей для всех измерений? Симфония совершенна, и он будет последним ее исполнителем; последним ее сосудом; последним, кому она доверится и откроется. Они умрут, обнявшись, и Мнимое Зазеркалье похоронит их, а вместе с ними — весь искаженный мир.    Сид прижал к груди заветную папку и закрыл глаза. Ему отчаянно захотелось, чтобы ноты снялись со своих мест и обняли его, въелись, вонзились в самое сердце; хотя они уже были там. Человек умирал, и на его место приходил исполнитель. Ничтожная пустота его натуры мгновенно заполнилась томлением в предчувствии красоты. Рвущийся наружу свет рвал его на части, и сама боль струилась по жилам раскаленной лавой, жгучая и сияющая.    Он поехал бы в Мнимое Зазеркалье прямо сейчас, но умирающий человек внутри напомнил ему, что в этом мире еще не все дела окончены. Отложив Симфонию в сторону, он вернул человека на место — почему бы не отдать ему жалкое тело еще на несколько минут? — и отправился к комнате Фрэнки, чтобы оставить Брэдли последние инструкции.   Для всех он просто уедет. Надолго, но не навсегда, конечно: если Сильвия не будет верить, что однажды они увидятся, она сильно расстроится. Вечная разлука равнозначна смерти. И даже Фрэнки не должен ничего заподозрить, а этого добиться трудно. Сид уже разослал письма знакомым, в которых намекал, что отправляется путешествовать по миру и, возможно, долго не вернется, предупредил и Сильвию, что на днях уедет. Брэдли тоже не знал всей правды, хоть и считал себя посвященным в курс дела.    Сид вызвал его коротким стуком в дверь. Сам остался снаружи: чувствовал, что не выдержит взгляда Фрэнки. Брэдли вышел, устало потирая глаза.    — Как он? — спросил Сид и сразу пожалел, что сказал это: лучше и не знать. Только расстраиваться и винить себя лишний раз.   — Никак. — Брэдли пожал плечами. — Вредничает и хнычет.    — Значит, мой маленький розыгрыш удался. — На мгновение Сид смешался: его кольнуло осознание, что вечером он видел Фрэнки в последний раз в жизни. — Отлучись на часик где-то в семь утра, а потом вернись и скажи ему, что я наврал насчет того, что случилось в Сонном Доле. Я просто мерзавец, который хочет изощренно отомстить за сестру, вот и решил отдать его Резонансметру, хотя Симфонию можно исполнить и на фортепиано. Ты поспеваешь за мной?    — Резонанс… метру, — послушно повторил Брэдли. — У меня сейчас голова лопнет!   — Мне очень жаль. Потом скажи, что моя подлость возмутила тебя, и ты со мной поговорил по-свойски. Ну там парочку зубов выбил. А я не вынес этого и позорно сбежал. Уехал в неизвестном направлении. А потом предложи ему исполнить Симфонию на рояле. Он должен помнить ее наизусть, у него получится. Пусть исполнит. Пусть поверит, что последствия, какими бы они ни были, — его заслуга. Уяснил?    Брэдли кивнул, непонимающе глядя на него.   — Будь убедительным, особенно в той части, где я мерзавец, — наказал Сид напоследок. — Ты же актер, полагаюсь на тебя.    — Хорошо, я сделаю, как ты говоришь.    — Спасибо. Тогда я могу идти с чистой совестью. Прощай, — и Сид крепко сжал его руку.   — Куда бы ты там ни шел, ты ведь вернешься? Мы сейчас разыгрываем и пугаем Фрэнки, а потом пойдем все вместе пить? Да?    — Да. Просто он должен быть наказан за свое поведение. Ну, мне пора.    — Только попробуй и в самом деле куда-нибудь уехать с концами! Ты мне еще ящик выпивки должен и новую пижаму! — крикнул Брэдли ему вослед.    Сид сгорбился и поплелся дальше по коридору. Папка в его руках налилась свинцовой тяжестью. Вот спальня Сильвии, но он пройдет мимо. Пройдет мимо. Пройдет. Мимо.   Он остановился, вздохнул и осторожно толкнул дверь.    Сильвия спала, свернувшись калачиком и обнимая подушку. Когда-то на ее месте были плюшевые зайцы, щенки, медвежата, каждый месяц что-то новое. Родители не баловали Сильвию вниманием и пытались откупиться игрушками. Она боялась темноты, а присутствие зверят успокаивало ее; но порой ночные шорохи становились невыносимы, и тогда она убегала к Сиду. Они спали до утра, обнявшись, а потом получали привычную взбучку за «непристойное поведение». Так продолжалось, пока Сильвии не исполнилось тринадцать. Детские страхи ушли, а с ними и необходимость спать вместе с братом, но она все еще бегала к нему по ночам, когда была чем-то расстроена и хотела выплакаться. Потом и эта потребность исчезла. По мере того, как Сильвия росла, они все больше отдалялись друг от друга; теперь она совсем взрослая, но по-прежнему спит по-детски, обняв подушку.    Сид нежно улыбнулся ей, протянул руку и дотронулся до ее лица. Он не хотел тревожить ее сон. Ему не нужно было слов, слез, объятий. Просто увидеть ее, коснуться ее в последний раз. Он провел пальцами по ее щеке, потом наклонился и поцеловал ее в лоб.   — Фрэнки, — пробормотала Сильвия и улыбнулась во сне.    Сид отшатнулся. На мгновение ему стало обидно, что его прощальную ласку присвоил Фрэнки, но потом он рассмеялся про себя: конечно, влюбленная девушка думает и мечтает отнюдь не о старшем брате. Он прогнал ревнивую мысль, что раньше она бы ни с кем его не спутала, взглянул на Сильвию в последний раз и бесшумной тенью выскользнул из комнаты.   Этот мир принадлежал Фрэнки, и любовь Сильвии тоже досталась ему. Само существование Сида уже стиралось и замещалось. Он — ошибка, которая должна исчезнуть вслед за ошибочной реальностью. Дети выросли. Пути разошлись. Связь оборвалась.    Когда он вышел на улицу, начало светать. Прохладный воздух забрался за шиворот, освежил пылающее тело и сонные мысли. Утро обещало быть ясным.   Он хотел привести себя в порядок перед исполнением, но потом решил, что это слишком утомительно и не имеет никакого смысла. Не все ли равно, в каком виде умирать? Он даже не сменил рубашку с расползшимся на груди кровавым пятном. Только старательно завязал волосы в пучок, подобрав все до последней пряди, — они не должны мешать во время исполнения. Впрочем, на улице их сразу растрепал ветер.    Должно быть, он выглядел дико, потому что успевший прийти на работу садовник окликнул его и участливо осведомился, все ли с ним в порядке. Сид решил не отвечать и молча выкатил машину из гаража. Положил папку с Симфонией на соседнее сиденье и хотел уже ехать, когда сообразил, что брошенная возле Зазеркалья машина выдаст его с головой, если Фрэнки вздумает наведаться туда. Пришлось вылезать, тащиться на дорогу пешком и ловить такси. На его счастье, вид у него был такой ужасный, что первый попавшийся водитель сам предложил подвезти его «до больницы».   Деревья вытягивались вдоль дороги длинными стрелами. Вокруг начинал цвести, переливаться алый — вставало солнце. Посреди лета Сиду померещилась осень; лето кончалось. Между маем, когда он отыскал Фрэнки, и августом, вставшим на пороге, прошла будто вечность, а на деле — ничтожный отрезок жизни, когда даже листья на деревьях не успели умереть.    Симфония спала рядом с ним, но он знал, что спит она вполглаза. Ее невидимые руки нежно обнимали его за пояс и вместе с тем крепко держали, не желая отпускать. Она цеплялась за него с ледяным упорством убийцы, с настойчивостью женщины, соскучившейся по ласкам. Она знала, что он отдастся ей, и сама была готова отдаться ему.    Когда он попал в Мнимое Зазеркалье, уже рассвело. Водитель не хотел высаживать его посреди леса, но Сид сделал вид, что его тошнит, под этим предлогом выскочил из машины и сразу свернул на знакомую тропу, не обращая внимания на растерянные окрики сзади. Ему даже стало немного весело: это было похоже на детскую шалость, на приключение вроде тех, о которых он когда-то мечтал, рассказывая вечному благодарному слушателю в лице Сильвии о своих будущих подвигах. Но он не герой, он не годился для подвигов; всегда немного грустно осознавать это. Он — слабый, изнеженный, бесполезный человек, который за свою жизнь только и сделал, что научился играть на фортепиано.    И с каждым шагом человек слабел, а исполнитель расправлял плечи; или, может быть, крылья? С каждым шагом Мнимое Зазеркалье все сильнее пугало человека — и очаровывало исполнителя. Мертвые остовы домов проклинали человека и улыбались исполнителю; фонарные столбы, увитые плющом, загораживали путь человеку и указывали исполнителю; остатки мостовой целились битым стеклом в человека и послушно стелились под ногами исполнителя.    Когда он приблизился к Резонансметру, по инструменту пронесся трепет, будто тот проснулся и узнал его. Сид пристроил папку на пюпитр, придавил ее камнем: ветер норовил сорвать и разбросать Симфонию. Мир не замер и не затаился; миру было все равно. Где-то неподалеку, возможно, копошились обитатели Зазеркалья. Пусть. Они подсознательно боялись Резонансметра и вряд ли приблизились бы во время исполнения.    Сид вспомнил свои кошмары и закрыл глаза, чувствуя, как накопленные сны выплескиваются из-под век. Все иглы раскрылись ему навстречу, все звезды расселись по местам, готовые падать. Его обступило что-то ледяное, колючее, пахнущее свежестью, и он вдохнул ее полной грудью, несмотря на то, что она не была похожа на воздух; и эта свежесть заполнила его, смяв и убив человека, дополнив послушную оболочку исполнителя новым акцентом — синим. И когда он открыл глаза, синий окружал, обнимал его и сливался с ним. Он моргнул, разыскивая Симфонию, и синяя иллюзия послушно расступилась, поблекла и повисла над ним крупными каплями застывшего дождя.    — Так ты ждало меня, мое Эталонное Искажение, — произнес он вслух, улыбнулся и раскрыл папку на первой странице. Положил руки на клавиши — и пальцы в тот же миг пронзила острая боль.    В первую секунду она отрезвила его и заставила отшатнуться. Потом ему стало и смешно, и горько. Вспомнились записи отца, в которых вскользь упоминалось о «некотором дискомфорте».   — Видишь, я умираю, — пробормотал он и сразу громко рассмеялся: — Ты доволен, отец?    Он взял первый аккорд, и вместе с отрешенным звучанием Резонансметра в воздух ввинтилась первая искра боли. Вскоре боль превратилась в фейерверк, после — в жгучее пламя, в раскаленную лаву, в слепящую звезду. И пока эта звезда восходила, ее сияние озаряло все вокруг — синим, и каждый ее луч дробился на миллион осколков, вспыхивающих и гаснущих. Симфония жила, полыхала и танцевала в воздухе, Симфония разговаривала с Сидом, обнимала его за плечи, целовала в губы, вгрызалась в самое сердце, выворачивала его наизнанку, черпала синюю кровь пригоршнями и жадно пила. Он был очарован ею и слеп; он послушно рассыпал пальцами ржавчину, порождая коррозию и не замечая, как та начала разъедать его самого; он выпустил из соседнего измерения Музыку Метели и окрасил в синий звенящую белизну снега; мир вокруг неудержимо бледнел.    Он надрывался, карабкаясь вверх за крещендо, и срывался вниз, в пианиссимо, чтобы в следующий миг оказаться пронзенным сфорцандо. Ноты обращались в ступени и пропасти, острые камни и колючий снег. Его бросало то в жар, то в холод. Он не боялся сфальшивить или обозначить неверный акцент: это было невозможно. Он лишился собственной воли и не мог управлять телом — его делили Симфония и Резонансметр, ласкали и рвали в клочья.    Когда он добрался до третьей части, запыхавшийся, изнемогающий, но одержимо счастливый, заголовок «Агония» словно вернул его в реальность. Все разом обрушилось, закружилось перед глазами, и он бессильно уткнулся лбом в пюпитр, чувствуя, что больше не может сыграть ни такта. Должно быть, на этом моменте и сдался предыдущий исполнитель. Внутри плескалась боль, мешая дышать. Стук маятника гремел в ушах раскатами грома. Сид чувствовал, как жизнь покидает его, словно во время кровотечения: льется и льется наружу, пачкает воздух, непривычный и бледный.   «Соберись», — приказал себе Сид и взглянул на ноты слезящимися глазами. «Агония» — плавало в воздухе, и тут он понял, что подразумевается агония исполнителя.    Он затравленно оглянулся и замер: он увидел пробоину. Широко раззявленная, она выплескивала наружу алую пену — океан из до боли знакомого Первого Искажения. Вокруг все выцвело. Листья на деревьях отливали голубым, по земле стелилась синева.    Вероятно, это был бред затухающего сознания, но видение показалось ему правдоподобным. Не хватало сил даже моргнуть, поэтому он смотрел и смотрел, поражаясь инфернальной красоте пробоины. Значит, таков источник Искажений. Через эти двери проскальзывал и преломлялся каждый мир, в котором ему довелось побывать за двадцать лет. Первое Искажение — Эталонное, служило проводником для остальных.    «Я должен доиграть до конца, — подумал он и заставил себя повернуться обратно к нотам. — Если я остановлюсь сейчас, я не закрою Первое Искажение и, возможно, добавлю к нему свое. Ничем хорошим это не кончится. Мир еще больше исказится, и по моей вине!»   Руки страшно болели и не слушались, глаза отказывались разбирать нотный рисунок, но Сид напрягся из последних сил. По мере того, как он погружался все глубже в предпоследнюю часть, он понимал, что агония — это прежде всего агония закрывающегося измерения. Ускользающего мира. Предчувствие потери. Апофеоз боли. Он даже не удивился, когда на середине части откуда-то сбоку открылась невидимая дверца, оттуда выскочили два стальных браслета, обхватили его запястья и ощерились вовнутрь множеством шипов. Кровь залила клавиши, разбавив синий туман, играть стало скользко и неприятно, но Сид кое-как добрался до конца части, и тогда браслеты убрались на место.   Взглянув на истерзанные запястья и заполненный собственной кровью крохотный резервуар сбоку от клавиатуры, он задался вопросом, какой сюрприз Резонансметр припас для последней части, но долго размышлять не стал — силы покидали его стремительно и безжалостно, следовало поторопиться. Он уже не мог играть с достаточной громкостью, не был уверен, что извлекает какие-нибудь звуки и хотя бы нажимает на клавиши, но Симфония продолжала звучать у него в голове, стройная, ясная, совершенная. Последняя часть называлась «Отмена» и звучала потерей. Потеряно было Первое Искажение, двадцать лет подглядывавшее в замочную скважину соседнего мира; терялись и рассеивались синие вихри; все заканчивалось, рушилось и рассыпалось. Волшебство умирало.    Когда Симфония прошествовала до последней музыкальной фразы, раскланялась и попрощалась болезненно чистым аккордом, Сид услышал дождь. Он помнил этот звук — его звал Город. Он повернулся, надеясь увидеть знакомые улицы, но над ним уже смеялась тишина.   Симфония отзвучала. Как ни странно, он был жив. Впрочем, он не чувствовал себя живым — скорее опустошенным. В нем не осталось ни страстей, ни эмоций, ни даже воспоминаний. Он не радовался успешному завершению дела всей жизни, не восхищался красотой только что исполненной Симфонии, не думал о людях, оставленных позади, и не желал к ним вернуться. Он дышал по инерции и апатично отмечал про себя, что ему до сих пор больно. Он не знал, что делать с остатками своей ненужной жизни, и не придумал ничего лучше, чем встать, доковылять до ближайшего дерева и прислониться к нему, ожидая конца.   Ветер рассыпал листы Симфонии по поляне. Маятник качался все тише и тише.   

***

Некоторое время после ухода Сида Фрэнки шмыгал носом, тщетно пытаясь успокоиться. Он не мог даже вытереть глаза, поэтому злые слезы так и сохли на ресницах.    Брэдли уселся в углу с сонным видом, но Фрэнки знал, что тот внимательно следит за ним. Попытка побега была исключена — больше ему не хотелось связываться с этим чудовищем, бока до сих пор саднило. Должно быть, наутро он будет весь фиолетовый от синяков. Впрочем, наутро ему суждено умереть — что уж переживать о синяках?   «Я так просто не дамся, — подумал Фрэнки и сердито скрипнул зубами. — Я не буду слепо делать, что скажут, будто овечка какая-нибудь!»    Он рассудил, что лучше умереть, защищая свою жизнь, чем в качестве покорного раба, выполняющего прихоти Сида. Чертов Сид! Высмеял и предал лучшие чувства Фрэнки. Но зато он вырос и получил бесценный опыт: нельзя никому доверять. Жаль только, что так поздно.   Пока одна минута медленно сменяла другую, Фрэнки строил планы, как он поведет себя утром. Когда его развяжут, он первым делом ударит Сида… куда-нибудь, чтобы точно убить, а потом с удовлетворенным местью сердцем примет смерть от руки Брэдли. Или, может, успеет сбежать. Допустим, Фрэнки ударит Сида куда-нибудь, тот сразу свалится и начнет корчиться в агонии, Брэдли кинется его спасать, а Фрэнки в это время выскочит в окно, ловко приземлится на дерево, чтобы не падать со второго этажа, и сползет вниз. Он уже один раз залезал на дерево, у него есть опыт. Единственной загвоздкой оставалось загадочное «куда-нибудь», и Фрэнки пожалел, что никогда раньше не встревал в драки и не интересовался подобными вопросами. Как он мог оставить без внимания столь необходимую в жизни науку? И как он умудрялся раньше жить, не затевая драки? Он даже спросил у Брэдли, признанного специалиста в этой области, куда нужно ударить человека, чтобы точно убить, но тот в ответ молча показал ему кулак: мол, только попробуй, я твои намеки прекрасно понял.    От планов на утро Фрэнки перешел к менее отдаленным и более фантастическим, а именно: как бы отвлечь своего тюремщика и попробовать сбежать прямо сейчас. Для начала он предложил Брэдли выпить, помня о его главной слабости, но тот наотрез отказался. «Что этот поганый Сид делает с людьми! Даже в невинном удовольствии себе отказывать ради него!» — с ужасом подумал Фрэнки и некоторое время лежал в молчаливом отчаянии, пока Брэдли невозмутимо продолжал подпирать стену.    Потом пришел Сид и зачем-то вызвал своего цепного пса из комнаты, а Фрэнки таким образом получил возможность перетереть веревки на запястьях, как часто делали герои книг. Но то ли героям книг попадались какие-то гнилые веревки, то ли силенок у них было побольше — словом, ничего Фрэнки не добился, только запыхался и вспотел от натуги. Вернувшийся Брэдли заметил это и влепил ему хорошую затрещину. Удар оказался настолько силен, что Фрэнки на какое-то время потерял сознание, а когда он очнулся, за окном уже светало.    Голова трещала самым отвратительным образом, от отчаяния хотелось выть. Он готов был грызть веревки зубами, но понимал, что это бесполезно.    И почему ему всегда не везло? Во всех сферах жизни он оказался неудачником, и даже творчество не принесло ему счастья — одни страдания. Если бы не музыка, он бы не встретил Мадлен. Если бы не музыка, он бы не встретил Сида. Его способности сломали ему жизнь. Такова расплата за талант в этом мире?   Фрэнки сердито заерзал на постели, проклиная все на свете, и тут почувствовал, что хочет по малой нужде.    Простое человеческое желание превращается в недостижимую мечту, когда человек в буквальном смысле связан по рукам и ногам. Теперь-то Фрэнки был унижен дальше некуда. Грозным тоном он потребовал, чтобы Брэдли немедленно освободил его и проводил в уборную, но тот в ответ взглянул на часы и предложил подождать. Фрэнки задохнулся от возмущения, но быстро взял себя в руки и начал хныкать, что никак не может терпеть, ему стыдно, он будет хорошо себя вести и тому подобное. Брэдли немного подумал, смягчился и развязал ему ноги.    По дороге Фрэнки праздновал победу и лихорадочно соображал, какую выгоду можно извлечь из своего нового положения, если не считать возможности размять затекшие конечности. В уборной он нашел опасную бритву и радостно сунул в карман, задумав перерезать ей веревки и глотки своих врагов, но Брэдли увидел торчащее наружу лезвие и наградил Фрэнки еще одним подзатыльником. Потом проворчал: «Может, Сид уже вернулся, пойду-ка схожу к нему, расскажу, как ты мне надоел», — и направился к своему хозяину, игнорируя удивленные вопросы Фрэнки, куда мог деться Сид под утро.    Они остановились возле нужной двери, Брэдли деликатно постучал, не дождался ответа, вздохнул и вошел, потянув за собой пленника.   Внутри никого не оказалось. Комната была не прибрана, письменный стол тонул в бумагах, отдельные листы лежали на полу. Фрэнки наступил на один, растерянно наблюдая за Брэдли, который топтался на месте с угрюмым видом и что-то ворчал себе под нос.   — Ну-ка отойди, — приказал он, нагнулся и поднял клочок бумаги.    Развернув исписанный лист, Брэдли пробежал первые строки глазами и побледнел.    — Я так и знал! — завопил он не своим голосом. — Я чувствовал это! Я знал, что он темнит! Он обманул не только тебя, но и меня! Мерзавец!   — Чего? — спросил Фрэнки, когда бритва разрезала веревки у него на руках.    — Чего-чего! Все ложь! Надо немедленно ехать в Зазеркалье! Он убьет себя! Он обманул нас обоих! — заорал Брэдли ему в лицо, и комната закружилась у него перед глазами.    Когда реальность вернулась на свое место, Фрэнки почувствовал панический ужас. В первый момент ему подумалось, что это очередной розыгрыш, но сердце сразу подсказало, что они нечаянно открыли правду. Каким бы ни был актером Брэдли, сейчас он не играл. И та часть Фрэнки, которая всегда верила в Сида, живо расставила события вчерашнего вечера по своим местам. Картинка сложилась невозможная и жуткая. Выходит, Сид запер его, чтобы он не путался под ногами, не пытался помешать исполнить Симфонию? Но это же какое-то неправдоподобное великодушие! А зачем Сид наговорил Фрэнки столько гадостей? Неужели только для того, чтобы его ненавидели и не печалились о нем? Не может быть! Нет, напротив, как раз в его стиле.   «Он чувствовал, что я захочу его остановить, что он мне дорог! И поэтому пошел на такое! Какое это, должно быть, мучение!» — думал Фрэнки, пока бежал вниз, на ходу растирая освобожденные запястья. Он не знал, что делать, как остановить Сида, не поздно ли уже что-то предпринимать, но знал точно, что не останется сидеть сложа руки и не потеряет зря ни секунды.    Брэдли обнаружил автомобиль Сида возле гаража и, ругаясь, выкатил на улицу. Фрэнки запрыгнул в машину на ходу, и она рванула с места.   Всю дорогу они гнали на предельной скорости. «Только бы не опоздать, только бы не опоздать», — молился Фрэнки про себя. Теперь ему наконец открылся настоящий Сид —добрый, жертвенный и одинокий. Противоречия исчезли, сомнения рассеялись. Сама его ложь оказалась прекрасна и полна самоотречения, и Фрэнки со стыдом осознавал, насколько прав был Брэдли, говоря, что он и мизинца Сида не стоит. Он приготовился ползать на коленях и извиняться за каждое грубое слово, за чертов фарфоровый чайник и всю боль, которую он успел причинить Сиду за время их знакомства, — как физическую, так и душевную. Только бы не опоздать.    Когда Брэдли затормозил, Фрэнки выскочил наружу и пустился бегом по знакомой тропе. На этот раз он не боялся ни самого мертвого города, ни «чудиков», ни Резонансметра. Только бы не опоздать.   Но когда вместо ржавчины Зазеркалья на него обрушилась летняя зелень, стало ясно — он опоздал. Задрав голову, он увидел взошедшее солнце, сияющее без единого намека на привычное красное зарево. Само небо стало бледнее, холоднее. Вокруг него шумел лес — в месте, полном тишины.    «Симфония Искажений исполнена», — понял Фрэнки и провел ладонью по сочной зеленой листве, какой прежде не знало Мнимое Зазеркалье. Потом закрыл глаза и вдохнул обновленный воздух — свежий, напоенный запахами лета. Постоял немного, вбирая в себя мир, вернувший стабильность, а потом зашагал дальше.   По дороге он наткнулся на «чудика»: старого знакомого со впалой грудью. Тот лежал на спине, судорожно хватая ртом воздух. Как только Фрэнки осторожно обошел его, он испустил дух. Похоже, в новом мире «чудикам» чего-то не хватало — и в итоге не нашлось места.   Странно, но уход Искажений не вызвал у Фрэнки должной радости. То ли тревога за Сида перевесила все, то ли сами Искажения теперь не казались опасными, но вместе с ними словно потерялось что-то важное — вроде вещей, ценность которых понимаешь лишь после того, как они пропадают. Фрэнки шел вперед и вспоминал Музыку Метели, разноцветные звезды на чужих небесах, зеркальную поверхность зеленого Искажения, и какая-то его часть горевала по всему этому — как по закончившемуся интересному и яркому приключению.    Но настоящий конец приключения ждал его возле Резонансметра, замершего посреди рассыпавшейся Симфонии Искажений. Фрэнки шел прямо по ней, и ни одна страница не поманила и не позвала его, как прежде; ни одна нота не осмелилась вылезти из своей тюрьмы и схватить его за рукав. Маятник отстукивал затухающий ритм. Симфония молчала, как молчал и ее исполнитель, сидевший под деревом с закрытыми глазами.    — Сид! — окликнул его Фрэнки, и тогда он очнулся. На его лице появилось выражение безмерного удивления.   — Ты? Что ты здесь делае… — начал было он, но не успел договорить, потому что Фрэнки бросился к нему и заключил его в объятия.    — Ты жив! Как я рад! — смеялся он, крепко прижимая Сида к себе. — Ты смог выжить! Как здорово! Я и мечтать не смел о таком подарке судьбы! Но теперь мы наконец-то будем счастливы! Только зачем ты наврал мне, что Резонансметр убивает исполнителя?    — Да так. Подразнить тебя решил, — ответил Сид с усталой улыбкой.    — Ты всегда был обманщиком.    — А ты всегда верил. Слушай, дай мне попить.   — Я не ношу воду в карманах, — машинально произнес Фрэнки и отстранился от Сида, прислушиваясь к смутному воспоминанию, пришедшему словно из прошлой жизни: точно так же он говорил по пути в Фата-Моргану, столетие и миг назад. — Честно говоря, мне кажется, что вся наша дружба до сегодняшнего дня укладывается в одну картину: тебе плохо, а я нянчусь с тобой и волнуюсь за тебя. Но теперь это в прошлом, — заключил он.    — Да, — сказал Сид. — Теперь это в прошлом.    — Теперь у нас есть все время мира, чтобы создать куда более приятные воспоминания!    Фрэнки воодушевился, вскочил на ноги и зашагал взад-вперед: перед ним неожиданно распахнулась дверь в прекрасное будущее без перемен и потерь, и предчувствие этого будущего захлестнуло и ослепило его.    — Когда вернемся, я напишу для тебя симфонию! — тараторил он. — Я уже начал! А потом мы вместе напьемся! Я об этом мечтаю еще с тех пор, как чуть не сорвался в пропасть. Ты меня спас, а потом бредил про ожоги и звезды. Как ты тогда сказал? Кто-то падает и гаснет? А дальше?..   Он замер, ожидая ответа.    Маятник качнулся в последний раз и остановился.    Сид молчал. Ветер беззаботно путался в его волосах.    Некоторое время Фрэнки смотрел на него, не моргая. Потом опустился на колени, протянул дрожащую руку, коснулся его лица. Задержал ладонь на мгновение — и закрыл ему глаза.