something in the way

Намджун весь в умных-умных словах, умных-умных мыслях, умных-умных поучениях; Минджи сбивается с обсуждения фильма минуте на первой, отдавая Юнги все прелести диалога с чертовски умным Намджуном. На его пухлых губах (может, там все это сумасшедше-начитанное скапливается?) неровно расползаются остатки острого соуса, и Минджи спорит на то, что ранки щиплет. Она бы наклонилась, слизала, перебила вкус всего мира своим ванильным бальзамом, сняла благодарность прямо с языка и вернула бы на место, привычно укусив за нижнюю — но у Намджуна мысли ходят по Марсу, расплетаются сбивающими своей яркостью с толку соцветиями, падают с каплями непрекращающегося уже которую жизнь дождя и говорят «нельзя». В кафе светит тепло-желтым и кожа Намджуна отдаёт топленной карамелью на дне латте, который Минджи допила слишком быстро; и Чонгук, что всегда, где Юнги, пилит несносным взглядом, сербая свой второй баббл-ти. «Он любит тебя хотя бы на момент? Знаешь, на вечер, когда вы вместе, когда целует, или что-то типа того?» Минджи всегда прокручивает его голос в голове, застрявшей пластиной мерно отстукивающий такт четыре на четыре. Дождь по зонту кап-кап-кап, Намджун говорит, что ему и так отлично, и идет рядом. Его не видно — он выше, да и зонт мешает; и Минджи правда не может сказать. Она не помнит, как далеко Марс, даже порядок в системе не скажет, но то, что Намджуну нужно слишком много времени, чтобы вернуться сюда, к ней — это точно. Ей не нужны все эти поблажки, глупые акты «я тебя провожу домой» в дождь — тот, что кап-кап-кап — ей бы лучше остаться один на один с собой и подумать. Намджун весь нелепый — почти высокий, с острыми коленями и локтями, странным смехом и исписанной тетрадью со стихами в сумке за спиной; он бесконечно много говорит — не с Минджи — всего важного и непонятного, осветляет волосы, чтобы жаловаться на их сухость все отведенное для него время, ворует целую вселенную и показывает ямочки, даже если ловит осуждающий взгляд. Вселенная у Минджи, если честно, маленькая, размером с Плутон или что; недостойна даже звания планеты. Так, скромная обертка из «я танцую, люблю объятия, внимание и Ким Намджуна». И поэтому винить самого Намджуна в том, что он взял самое легкое, чертовым приводит тяжением прикрепил навсегда к себе и решил не оправдываться, глупо. Чонгук увидел случайно, Минджи развалилась тоже не по четко составленному плану, и с тех пор они обмениваются этими ну-может-быть-уже взглядами. Потому что Чон не понимает, в чем проблема, а Минджи не — Намджун наступает в лужу, вырывает из мыслей, смеется и идет дальше; а Минджи не может. Она останавливается, плохо понимая, почему земные плиты не сдвигаются, нарушая целостность материков и её жизнь так кардинально, как ощущается все. Паническая атака шкребется по горлу, когтями оставляя кровавые отметины изнутри, Минджи даже не может улыбнуться, как делает это с десятками-сотнями «увидимся позже» без предсказуемого исхода или срока годности этого самого «позже». — Я пойду сама, — слетает с губ на выдохе, голос ненадежный и дрожит. Минджи убегает под противный-противный дождь — противный только потому, что Намджун сказал, что любит его, от того, что падающая вода имеет такую привилегию над маленькой, но все же вселенной, маленькой, но все же Минджи. Небо взрывается громом, тысячами атомов извергает ослепительный свет — где-то далеко-далеко рождается смерть. Минджи оседает возле кровати и размазывает стёкшие с капюшона капли по полу. Чонгук пишет ей, что рад был встретиться — лжёт бессовестно — и Чхве он тоже противен. Потому что, без всех этих его умозаключений, вопросов и обсуждений было проще. Потому что Минджи хочется тянуться, дотягиваться и любить: целоваться безостановочно и сладко, обнимать, когда велит инстинкт, портить глупо (наверное) уложенные наверх волосы, красть еду прямо из-под носа, чтобы вернуть ее назад на своей ложке, просто-банально опускать голову на чужое плечо, когда так сложно держать свои неумные выматывающие мысли. Ей хочется всего, как раньше. Закрывать глаза на то, как Намджун пропадает на месяц, как ему, на самом деле, многим плевать, как у них ничего связующе-образующего, проговоренного вслух. Минджи ведь правда без понятия — любит ли Ким её хотя бы на секунду их времени, проведённого вместе. Ведь сама по себе Минджи — это не совсем по-намджуновски. Громко, неаргументированно, гипер эмоционально и за край мило. У неё в растянутых рукавах всегда смеётся апрель, а в тёмных глазах переливается засахаренный гречишный мёд; и Минджи делится своей сладостью со всеми желающими, вся такая открытая, добрая и ласковая. Намджун же, он сдержанный, прячет свои слова о любви в помятых стикерах и захлебывается в умном-умном. А Минджи простая-простая. Минджи бы просто-просто хотела любить (Намджуна, который никак не поймёт, чего бы хотел по-настоящему).